Братья Топлениновы в творчестве Михаила Булгакова. ⇐ Советская Россия, СССР

[Гость]

В воскресение к часу дня мы были на Мансуровском. Миша пребывал в хорошем расположении духа, много шутил и всю дорогу рассказывал нам о том, как по просьбе Ильи Ильфа придумал название к его новому произведению, над которым тот работал уже более года.

Это гениально! — восхищался Миша. — Его сатирический роман получит большое будущее, а называться он будет просто — «12 стульев».

Больше всего Мишу забавляла фраза, подсказанная им Илье Ильфу, которую он повторил несколько раз, она звучала так: «В половине двенадцатого с северо- запада, со стороны деревни Чмаровки в Старгород вошел молодой человек лет тридцати. За ним бежал беспризорный. — Дядя! – весело кричал он. – Дай десять копеек!

Я не могла понять, что именно так веселило Мишу в этой фразе, хотя название деревни «Чмаровка», на первый взгляд, было действительно смешным.

-Миша, скажи, пожалуйста, а где находится эта Чмаровка? — участливо поинтересовалась Люба.

Миша с удивлением посмотрел на нее, тот час же сделался серьезным, и с выражением сказал:

-Конечно же, на северо-западе, Любаша!

После чего громко, по-детски рассмеялся.

Дом Топлениновых, каковых в Москве было немало, выглядел весьма скромно. Одноэтажное деревянное, нечем неприметное серое здание с изрядно потрескавшимся местами каменным фундаментом. Пять больших окон по его фасаду обрамляли простые резные наличники. Водосточные трубы во многих местах были пробиты и погнуты, от чего на стенах, видимо, от переизбытка влаги образовались большие черные разводы. Штукатурка на печных трубах осыпалась, обнажив красный кирпич. Окна дома были затянуты выгоревшими кремовыми шторами.

* * *

Во время нашей прогулки по Александровскому саду Люба рассказала, что Мишин товарищ, драматург Сергей Ермолинский, и его супруга, Мария Чамишкиан, с которой она знакома без малого год, снимают у братьев Топлениновых за незначительную плату небольшую часть принадлежащего им дома. Ранее они с Мишей неоднократно бывали у них в гостях и всякий раз с большой благодарностью принимали дружбу его радушных хозяев, Владимира и Сергея Топлениновых.

Изначально, как рассказала Люба, в 1918 году дом был реквизирован Советской властью, но затем стараниями старшего брата, Владимира Сергеевича, служившего в театре актером и находившимся в хороших, дружеских отношениях с Луначарским, был возвращен им обратно. Его младший брат, Сергей Топленинов, был известным в Москве художником-декоратором, служил в Малом театре и по-настоящему гордился своей дружбой с Константином Сергеевичем Станиславским, которого называл не иначе, как «Великий Магистр». Со слов Любы, Сергей проживал с дочерью видного Московского архитектора, Льва Кекушева, Марией. Ее состоятельные родители, жившие в дорогом особняке на Остоженке, были категорическими противниками данного союза, но, оказавшись бессильными перед чувствами дочери, ничего не могли с этим поделать.

Люба пояснила, что братья Топлениновы в полуподвале принадлежащего им дома отвели для Мишиного творчества в постоянное, пользование две небольших меблированных комнаты с бесчисленным количеством книг, чугунной дровяной печью и красивым, фарфоровым умывальником, расписанным в русском стиле, изготовленным на фабрике Матвея Кузнецова. От этого умывальника Миша пребывал в особом восторге.

Люба сказала, что жена Владимира Сергеевича Топленинова, Евгения Владимировна, в день знакомства с Мишей подарила ему три больших чистых тетради для производства записей на тридцать листов каждую, с десяток новых цветных карандашей и две дюжины восковых свечей.

Любаша с восторгом вспоминала о том, как однажды поздним вечером наблюдала Мишу за работой. Он сидел в потертом кожаном кресле, в любимом сером свитере, подаренным ему в Ленинграде Анной Ахматовой, за маленьким ореховым письменным столом, стаявшим у самого окна в окружении изящных венских книжных полок. В мутные окна полуподвала с трудом проглядывало звездное небо, в печи с чугунным заслоном трещали березовые дрова, где-то в углу пел сверчок, и божественно мерцали зажжённые свечи, источая приятный аромат воска…

-Тасенька, милая, если бы ты только могла видеть его лицо! Это чудо какое-то! Как же мало нужно этому мальчику для счастья! …

Люба рассказала мне под большим секретом, что Миша описал полуподвал дома Топлениновых в своем новом романе, над которым он давно и всерьез работает.

-Таська, милая, ты даже не представляешь, что он задумал!… Скажу тебе только одно, то, над чем сейчас трудится Миша, вызывает у меня одновременно чувство восторга, страха и радости; правда, я сама еще толком не могу понять чего больше, страха или радости!…

Было видно, что Любу переполняют чувства, и о новом Мишином произведении она знает куда больше, чем может и хочет сказать. Меня почему-то насторожило это. Такое поведение было не свойственно Любаше…. Что же он задумал!? И, словно, предугадывая мой вопрос, Люба тот час же в полголоса спросила:

-Таська, ты помнишь слова Ниночки Нечволодовой, сказанные ею на Патриарших прудах в день нашего знакомства?

-Какие именно слова, Любаша? – уточнила я.

Люба внимательно посмотрела в мои глаза и тихо сказала

-По поводу тайной двери, через которую в Москву проникают неведомые нам силы добра и зла. Эта дверь не доступна взору простого смертного, поэтому обнаружить ее не представляется возможным!

-Да, да, что-то припоминаю, — ответила я.

-Так вот, Тасенька, она существует! – загадочно сказала Люба. — Кто, Любаша!? — переспросила я.

-Эта дверь, о которой говорила нам Нина, она, действительно, существует!

Я попыталась возразить ей:

-Любаша, милая, это было сказано не Ниной, а Яковом Александровичем, и, по-моему, совершенно иносказательно!

Люба не дала мне договорить, она приложила указательный палец к моим губам и тихо прошептала:

-Милая моя Таська, я не могу сейчас сказать тебе больше того, что уже сказала, но обещаю, что в самое ближайшее время ты все узнаешь сама. Молю тебя только об одном, пожалуйста, поверь хотя бы в то, что она существует! Поскольку я лично убедилась в этом! …

* * *

Через открытую, почерневшую от времени калитку мы прошли во двор дома. Здесь выглядело все совершенно иначе, нежели на улице. Небольшой приусадебный двор, обласканный теплыми полуденными лучами московского солнца казался ухоженным и уютным. От соседних строений его заботливо скрывали старые, приземистые дровяные сараи. Многочисленные кусты сирени были аккуратно подвязаны. Здесь же, у самого забора рос раскидистый клен и изящная липа. Кряжистая сосна, вросшая корнями в фундамент дома, своими могучими ветвями создавала желанную тень, накрывавшую собой сделанный чьими-то умелыми руками летний обеденный стол и две большие поленовские скамейки, исполненные в русском стиле. На их массивных деревянных спинках были вырезаны связанные между собой лошадиные хомуты, по контурам которых старославянской вязью начертаны русские пословицы: «За зайцем пойдёшь — на медведя набредёшь», «Не красна изба углами, а красна пирогами», «Кому вершки а кому и корешки». Изящные подлокотники в виде деревянных стилизованных топоров завершали эту композицию.

Люба продолжала, что-то говорить, а я невольно обратила внимание на окна полуподвала. Мне почему-то подумалось, что именно в одно из этих окон она разглядывала звездное небо, и что где-то там, в глубине подвала стоит то самое венское кресло и небольшой ореховый письменный стол, затянутый темно-бордовым сукном, за которым так любит работать Миша. От этих мыслей сердце сжалось, и я невольно почувствовала невосполнимую горечь утраты родного и близкого человека, ставшего для меня всем в этом огромном сером городе, моего любимого Миши. А он продолжал стоять напротив меня, внимательно слушал Любу и мило улыбался. Но я уже не могла чувствовать его, так, как чувствовала раньше в нашей маленькой комнатке на Большой Садовой улице, когда долгожданной зимней ночью весь коммунальный ад затихал, и я на старом Аннушкином примусе в медной кастрюле делала кипяток, чтобы согреть ему пальцы рук, дабы дать возможность писать, не отвлекаясь на холод.

* * *

На небольшое, свежевыкрашенное крыльцо дома вышла статная, немолодая красивая женщина, лет сорока. Первое, на что я невольно обратила внимание, была ее обворожительная улыбка, ровные красивые зубы и пышная копна аккуратно уложенных в пучок светлых волос. Приталенный, длинный до пят, василькового цвета сарафан изящно подчеркивал ее прекрасные формы. Складывалось впечатление, что эта великосветская дама сию минуту заговорит по-французски, что само по себе, ни сколько бы не удивило. Она радушно поздоровалась с Мишей и Любой, затем подошла ко мне, протянула руку и сказала: