Культура – Ницше. ⇐ История науки и философии

[Gosha]

49

Благожелательность.
- К вещам мелким, но попадающимся на каждом шагу и потому очень действенным, вещам, на которые наука должна обращать больше внимания, нежели на вещи крупные и редкие, надо отнести и благожелательность; я имею в виду те проявления дружелюбия в общении, те лучащиеся улыбкою глаза, рукопожатия, сердечность, которыми обыкновенно бывает пронизано чуть ли не все человеческое поведение.

Любой учитель, любой служащий сдабривает этою приправой то, что делает по обязанности; это постоянное подтверждение человечности, как бы волны ее света, дающие всему произрастать; только благодаря этой благожелательности жизнь зеленеет и цветет в наиболее интимном кругу - в семье.

Добродушие, дружелюбие, сердечная учтивость - неиссякающие истоки неэгоистического влечения, участвовавшие в созидании культуры куда больше, нежели те много более именитые его проявления, которые называют состраданием, милосердием и самоотверженностью. Но их обыкновенно недооценивают - да в них и впрямь не слишком-то много неэгоистического. Однако сумма этих мелких доз огромна, а их совокупная сила входит в число наиболее мощных сил.

- Точно так же люди находят в мире гораздо больше счастья, чем его видит в нем омраченный взгляд: если только не ошибиться в счете и не забывать обо всех тех приятных моментах, которых достаточно в каждый день каждой, даже самой тяжкой человеческой жизни.

[Gosha]

50

Желание возбуждать сострадание.
- В интереснейшем месте своей автобиографии (впервые опубликованной в 1658 году) Ларошфуко, разумеется, высказывает правду, предостерегая от сострадания всех, кто наделен разумом, и советуя предоставить его простонародью, которому страсти нужны (поскольку им не движет разум), чтобы наводить на мысль о помощи страждущему и в беде бросаться со всех ног на выручку; сострадание же, по его (и Платона) мнению, обессиливает душу. Сострадание, говорит он, конечно, надо обнаруживать, но надо остерегаться иметь его: ведь люди несчастные настолько глупы, что проявления сострадания у них - величайшее в мире благо.

[Gosha]

- Можно, наверное, предостеречь от чувства сострадания еще энергичнее, если понимать эту потребность несчастных как раз не как глупость и интеллектуальный изъян, как своего рода душевное расстройство, которое несет с собою несчастье (а Ларошфуко, кажется, так ее и понимает), а как нечто совсем иное, причем более опасное.

Лучше понаблюдать за детьми - они плачут и вопят, чтобы их пожалели, и ради этого выжидают момента, когда их состояние бросится в глаза; пожить, общаясь с больными и страдающими депрессией, и задаться вопросом: а что, если красноречивые жалобы и бессловесные стенания, что, если выставленное напоказ несчастье призваны на самом деле причинять боль свидетелям?

[Gosha]

Ведь сострадание, проявленное этими последними, утешает сла¬бых и страждущих в том смысле, что, видя его, они убеждаются: несмотря на всю их слабость, одна сила у них все-таки еще есть- это способность причинять боль. В этом ощущении своего превосходства, которое несчастный испытывает благодаря проявлениям сострадания к нему, он черпает какое-то наслаждение; у него разыгрывается воображение - он все-таки еще достаточно важен, чтобы причинять всем огорчение.

Значит, жажда возбуждать сострадание - это жажда ощущения собственной ценности, и притом за счет окру-жающих; человек проявляет в ней всю беззастенчивость своего драгоценного «я» - но отнюдь не свою «глупость», как думает Ларошфуко.

- В светских разговорах три чет¬верти всех вопросов задают, всех ответов получают, чтобы сделать немного больно собеседнику; поэтому великое множество людей так жаждет общества: оно дает им испытать ощущение своей силы. В таких бесчисленных, но очень мелких дозах, в каких проявляется злоба, она оказывается мощным стимулятором жизни: точно так же благожелательность, в той же роли всюду встречающаяся среди людей, представ¬ляет собою целительный бальзам, который всегда имеется в кармане.

- А много ли найдется людей честных, признающих, что причинять боль доставляет им удовольствие? Что нередко развлекаются, и хорошо развлекаются, хотя бы мысленно чиня людям обиды и посылая в них дробинки мелкой злобы?

Большинство слишком нечестно, а немногие слишком хороши, чтобы догадываться об этом pudendum; поэтому они, наверное, все-таки будут отрицать, что Про- спер Мериме прав, говоря: «Sachez aussi qu'il n'y a rien de plus commun que de faire le mal pour le plaisir de le faire» .

[Gosha]

51

Как иллюзия становится реальностью.
- Законченный актер, даже испытывая глубочайшую боль, не может не думать, какое производит впечатление и каков будет общий сценический эффект - например, на похоронах собственного ребенка; он будет оплакивать свою боль и ее внешние проявления, как свой собственный зритель. Ханжа, неизменно разыгрывающий одну и ту же роль, в конце концов перестает быть ханжой; к примеру, священники, которые в молодости обычно сознательно или бессознательно бывают ханжами, в конце концов становятся естественными, а уж тогда и впрямь превращаются в настоящих священников, без всякой аффектации; или, если отец не реализует чего- то до конца, то, возможно, это сделает сын, который под¬хватит отцовские наработки, наследуя его обыкновение.

Если человек очень долго и упорно стремится чем-то казаться, то в конце концов ему оказывается трудно быть чем-то другим. Профессиональная деятельность почти каждого человека, даже художника, начинается с ханжества, с усвоения извне, с копирования того, что эффективно. Тот, кто никогда не снимает маску дружеских выражений лица, в конце концов, получит, видимо, власть над благожелательным настроем, без которого не выдавишь из себя дружеский вид, - а в итоге сам этот настрой получает власть над ним: человек становится благожелательным.

[Gosha]

52

Кусочек честности при обмане.
- Все великие обманщики демонстрируют один интересный феномен, которому и обязаны своим успехом. В процессе самого обмана, его подготовки с помощью замогильного голоса, выражений лица, жестов, в окружении впечатляющих декораций ими овладевает вера в себя: и именно она воздействует на присутствующих с такою силой убедительнейшего чуда. Основатели религий отличаются от этих великих обманщиков тем, что не выходят из такого состояния самоослепления, - или иногда, очень редко, у них случаются просветления, и тогда ими овладевает сомнение; но обычно они утешаются, приписывая такие просветления дьявольской злобе супостата.

Но чтобы те и другие добивались реального эффекта, им требуется самообман. Ведь люди верят в истинность объекта всякой явной для них сильной веры.

[Gosha]

53

Мнимые градации истины.
- Одно из распространенных оши-бочных заключений гласит: если человек с нами правдив и открыт, значит, он говорит правду. Так ребенок верит словам родителей, христианин - в утверждения основателя церкви. И по той же причине никто не хочет признать: все, что люди отстаивали в прежние века, жертвуя своим счастьем и жизнью, было не более чем заблуждениями: только заявят, возможно, что это были градации приближения к истине.

А если кто-то свято верил во что-то, сражался и умер за свою веру, то, по сути, думают так: уж слишком это было бы несправедливо, если воодушевляло его на самом деле всего лишь заблуждение. Такое дело кажется противоречащим вечной справедливости; поэтому сердце чувствительных людей все снова провозглашает, вопреки их разуму, положение: между моральными поступками и интеллектуальным знанием, разумеется, должна быть какая-то необходимая связь. Дело, увы, обстоит иначе, поскольку никакой вечной справедливости не существует.

[Gosha]

54

Ложь.
- Почему в будничной жизни люди по большей части говорят правду? - Разумеется, не потому, что некий бог запретил ложь. А потому, что, во-первых, так удобнее; ведь ложь требует изобретательности, притворства и памяти. (По каковой причине Свифт и говорит: кто лжет, тот ред¬ко замечает, какой тяжкий груз на себя взвалил; ведь чтобы отстаивать одну ложь, ему приходится изобретать двадцать других.) Во-вторых, потому что в простых обстоятельствах выгоднее прямо заявить: я хочу того-то, я сделал то-то, и тому подобное; иными словами, потому что путь нажима и авторитета надежней, чем путь хитрости.

- Но уж если ребенок вырос в сложных семейных обстоятельствах, то он столь же естественно орудует ложью и всегда непроизвольно говорит то, что отвечает его интересам; любовь к правде, отвращение к всяческой лжи чужды и недоступны ему, а потому и лжет он совершенно невинно.

[Gosha]

55

Сомневаться в моральности из-за веры.
- Невозможно отстоять никакую власть, если ее представляют исключительно лицемеры; какое бы великое множество «мирских» элементов ни входило в католическую церковь, ее сила держится на тех и до сих пор еще многочисленных священнических натурах, которые делают себе жизнь тяжелой и полной глубокого смысла и глаза, а также изнуренная плоть которых говорят о ночных бдениях, постах, пламенных молитвах, а может быть, даже об умерщвлении своей плоти бичева-нием; такие потрясают людей до глубины души и внушают им ужас: а что, если и всем нужно жить именно так? - вот ведь какой жуткий вопрос вертится на языке, стоит их только завидеть.

[Gosha]

Сея в душах такого рода сомнение, они все вновь и вновь укрепляют свою власть; даже люди свободных убеждений не смеют скрестить с подобным героем самоотверженности суровое оружие правдолюбия, воскликнув: «Обманут сам, так не обманывай других!».

- Их отделяет от него только разница во взглядах, но не разница в благородстве или подлости; однако с тем, что не по нраву, обычно обходятся несправедливо. Поэтому говорят о хитрости и гнусном искусстве иезуитов, но не обращают внимания на то, какие вериги самообуздания налагает на себя каждый отдельный иезуит и на то, что избавленный от ограничений образ действий, рекомендуемый иезуитскими учебниками, по их замыслу идет на пользу отнюдь не самим иезуитам, а сословию мирян. Можно даже задаться вопросом, а смогли бы мы, просвещенные люди, при той же тактике и организации стать столь же совершенными орудиями, столь же достойными восхищения благодаря самообузданию, неутомимости, самоотверженности.

[Gosha]

56

Торжество познания над радикальным злом.
- Тому, кто хочет умудриться, будет очень полезно на какое-то время занять точку зрения о существовании людей, до основания злых и испорченных: она неверна, как и противоположная ей; но она господствовала на протяжении длительных исторических периодов, и отростки ее корней дотянулись до нас и нашего мира. Чтобы понять себя, мы должны понять ее; однако чтобы подняться выше, мы должны подняться над нею. Тогда мы узнаем, что не бывает никаких грехов в метафизическом смысле слова и что в том же смысле слова не бывает и никаких добродетелей, а также что вся эта сфера нравственных представлений постоянно колеблется и что бывают более высокие и более низменные понятия о добре и зле, нравственном и безнравственном.

[Gosha]

Кто хочет добиться от вещей не более чем их познания, тот без труда придет к покою в своем сознании и будет ошибаться (погрешать, как обычно говорят) разве что от неосведомленности, но вряд ли от алчности. Он больше не станет клеймить страсти, желая их искоренения; но его единственная и полностью владеющая им цель - всегда познавать как можно лучше - сделает его холодным и уймет всякое буйство в его характере. А кроме того, он избавится от целой уймы мучительных пред¬ставлений и перестанет что-либо чувствовать при словах «наказание в аду», «греховность» и «неспособность к добру»: в них он будет познавать только растворяющиеся в воздухе фантомы иллюзорных представлений о мире и жизни.

[Gosha]

57

Мораль как саморасчленение человека.
- Хороший автор, действительно радеющий за свое дело, будет желать, чтобы появился кто-нибудь, кто уничтожит его, представив тот же предмет в более ясном виде и исчерпывающе ответив на все связанные с ним вопросы. Любящая девушка стремится, чтобы нерушимая верность ее любви подтвердилась, даже если возлюбленный ей неверен. Солдат хочет пасть на поле битвы ради победы своей отчизны: ведь его высшее желание соучаствует в победе его отчизны. Мать дает ребенку то, что отнимает у себя: сон, лучшую пищу, а если надо, то здоровье и имущество.

- Так что же, всё это проявления неэгоистического начала? Неужто эти достижения нравственности - чудеса, поскольку они, по выражению Шопенгауэра, «невозможны, но происходят»?

Неужто не ясно, что во всех этих случаях человек любит какую-то часть себя - мысль, потребность, труд - больше, чем какую-то другую часть себя, и что на такой лад он расчленяет свое существо на части, принося в жертву одной части другую?

Неужто это чем- то сильно отличается от ситуации, в которой упрямец говорит: «Да пусть меня лучше пристрелят на месте, но этому человеку я не уступлю ни пяди»? - Во всех приведенных случаях имеется какая-то склонность (желание, влечение, потребность); и в том, чтобы поддаться ей со всеми вытекающими последствиями, в любом случае нет ровно ничего «неэгоистического».

- В качестве существа морального человек ведет себя не как individuum, а как dividuum.

[Gosha]

58

Что можно обещать.
- Можно обещать действия, но не ощущения; ведь эти последние непроизвольны. Тот, кто обещает кому-то всегда любить его, или всегда ненавидеть, или всегда хранить ему верность, обещает то, что не в его власти; но, разумеется, он может обещать такие действия, которые, правда, обычно бывают проявлениями любви, ненависти, верности, но могут совершаться и по другим мотивам: ведь к одному действию подводят разные пути и мотивы. Обещание всегда любить означает, таким образом: покуда я тебя люблю, я буду совершать действия, свойственные любви; если же я тебя разлюблю, ты неизменно будешь получать от меня все то же самое, но продиктованное уже другими мотивами; а окружающим будет по-прежнему ка¬заться, будто любовь жива и все та же.

- Стало быть, когда человек без самообмана клянется кому-то в вечной любви, он обещает сохранять видимость любви.

[Gosha]

59

Интеллект и мораль.
- Чтобы сдержать данное обещание, нужно обладать хорошей памятью. Чтобы сострадать, нужно обладать хорошо развитым воображением. Вот насколько тесно мораль связана с добротностью интеллекта.

[Gosha]

60

Месть в мыслях и на деле.
- Лелеять месть и отомстить - значит пережить мощный приступ лихорадки, который, однако, скоро проходит; но лелеять месть, не имея ни сил, ни мужества отомстить, значит хронически болеть, носить заразу в теле и душе. Мораль, принимающая во внимание только намерения, уравнивает оба случая; обычно же пер¬вый случай оценивают как худший (из-за скверных последствий, которые, возможно, повлечет за собою акт мести). И обе оценки близоруки.

[Gosha]

61

Умение ждать.
- Умение ждать дается так трудно, что величайшие поэты не избегали делать неумение ждать драматическою пружиной своих творений. Так поступили Шекспир в «Отелло», Софокл в «Аяксе»: как намекает оракул, Аякс не пошел бы на самоубийство, если б дал остыть своему аффекту хоть на день раньше. Тогда он, вероятно, увернулся бы от страшных внушений уязвленного самолюбия, сказав себе: «Да кто ж, будучи на моем месте, не принимал уже овцу за героя? Неужто это дело столь уж чудовищное? Нет же, это всего лишь дело для людей обычное». Такими словами Аякс сумел бы себя утешить. Страсть ждать не желает; трагизм в жизни великих людей нередко заключается не в их конфликте с эпохой и подлости ближних, а в их неспособности подождать со своим делом еще год-другой; ждать они не умеют.

- Когда затеваются дуэли, друзья-советчики обязаны определить, могут ли противники подождать еще; если нет, то дуэль оправданна, ведь каждый из них рассуждает так: «Либо мне жить дальше, но тогда другой должен немедленно умереть, либо наоборот». Ждать в таком случае означало бы и дальше страдать от ужасной пытки оскорбленной чести перед лицом оскорбившего ее; а это может принести с собою больше страдания, чем того стоит жизнь вообще.

[Gosha]

62

Блаженство мщения.
- Когда люди грубые чувствуют себя оскорбленными, они обычно воспринимают оскорбление как совершенно ужасное и передают все происшествие, сильно преувеличивая, только чтобы на славу поблаженствовать в наконец пробудившемся от такого преувеличения чувстве ненависти и мести.

[Gosha]

63

Чем ценно умаление.
- Немалому числу, а может быть, и подавляющему большинству людей бывает позарез нужно уни¬зить и умалить в своем представлении всех известных им людей, чтобы сохранить самоуважение и хоть какую-то порядочность. Но поскольку ничтожества встречаются чаще всего, и очень многое зависит от того, сохранят или потеряют они эту порядочность.

[Gosha]

64

Разбушевавшийся.
- Человека, который бушует против нас, надо остерегаться, словно он уже покушался на нашу жизнь: ведь если мы еще живы, то только потому, что у него нет власти нас убить; если бы для этого было достаточно одних взглядов, то мы давно уже погибли бы.

Заставить кого-нибудь замолчать, демонстрируя грубую физическую силу, запугивая, - это признак первобытной культуры.

- Тот холодный взгляд, который аристократы шлют слугам, - это тоже пережиток кастовых границ между людьми, элемент первобытной древности; женщины, хранительницы старины, сумели лучше сохранить и этот survival .

[Gosha]

65

До чего может довести честность.
- Была у человека скверная привычка при случае совершенно честно раскрывать мотивы своих поступков - мотивы, которые были ни лучше, ни хуже, чем у всех людей. Сначала он вызывал смущение, потом - подозрения, а со временем подвергся прямо-таки остракизму и был изгнан из общества, пока, наконец, правосудие - по поводам, на которые оно вообще-то не обращало внимания или закрывало глаза, - не вспомнило о столь порочном существе. Нехватка умения умалчивать о том, о чем молчат все, и безответственная склонность замечать то, чего не желает замечать никто, - самого себя, - довели его до темницы и преждевременной смерти.

[Gosha]

66

Это наказуемо, но не наказывается. - Наше преступление против преступников заключается в том, что мы обращаемся с ними как с негодяями.

[Gosha]

67

Sancta simplicitas - добродетели. - У каждой добродетели есть свои привилегии: к примеру, подкладывать свою вязанку дров в костер осужденного.

[Gosha]

68

Нравственность и успех.
- По успеху нередко оценивают нрав¬ственность или безнравственность поступка не только его свидетели: нет, это делает сам его автор. Ведь мотивы и намерения редко бывают достаточно однозначными и простыми, и подчас сама память кажется помраченной успехом поступка: тогда человек приписывает своему поступку ложные мотивы или несущественные мотивы рассматривает как существенные. Успех часто придает поступку яркий и необманный блеск спокойной совести, а неудача бросает тень угрызений совести на самое доброчестное действие.

В этом и состоят причины известного образа действий политиков, рассуждающих так: «Только дайте мне успех: с его помощью я перетяну на свою сторону даже всех честных людей - да и сам сделаюсь честным в собственных глазах».

- На такой-то лад успех мнимо заменяет собою более добросовестные мотивы. Даже сейчас многие образованные люди думают, будто победа христианства над греческой философией доказывает большую истинность первого, - хотя тут просто более грубое и насильственное взяло верх над более одухотворенным и утонченным. Как дело обстоит с большей истинностью, видно из того, что пробуждающиеся науки мало-помалу примыкали к философии Эпикура, а христианство мало-помалу отвергали.

[Gosha]

69

Любовь и справедливость.
- Отчего любовь переоценивают в ущерб справедливости, восхваляя ее до небес, будто она - нечто много более высокое, нежели та? Ведь она заметно глупее справедливости?
- Так оно несть, но именно потому- то она куда приятнее для всех. Она глупа и держит в руках богатый рог изобилия; из него она осыпает своими дарами всех и каждого, даже если он этого не заслужил да и не про¬являет к ней никакой благодарности. Она не принимает ничью сторону, подобно дождю, который, согласно Библии и опыту, промочит до нитки не только грешников, но иногда и праведников.