Древние славяне ⇐ История древнего мира

[UranGan]

Религиозные верования человека, проистекая из особенностей его миросозерцания и понятия жизни, отражают необходимо в себе постепенное развитие его разумного самосознания и, проникая во все отрасли его семейной и гражданской жизни, являются нам краеугольным камнем не только частных обычаев и нравов домашнего быта, но и общим основным началом его исторических преданий, его народности, просвещения и развития его гражданской и политической жизни.

У нас в России куда ни заглянем, в темные ли предания старины или в волшебный мир песен и сказок; в исторические ли скрижали нашей славной родины или в ежедневный быт нашей простонародной жизни; везде встречаем более или менее явственные следы язычества – язычества, не искорененного и не изглаженного десятью веками христианства и образования. Вот что побудило меня обратить внимание на мифы древних славян, сохранившиеся до сих пор в праздниках и обрядах, суевериях и сказках, песнях и пословицах нашего народа, и исследовать внутреннюю силу этих призраков народной фантазии, охранившую их так долго от забвения времени и от света просвещения и истины.

Такая высокая сила внутреннего значения наших мифов поражает нас тем более, что никакие вещественные памятники языческого богослужения: храмы, кумиры и пр. не устояли против всеразрушающего времени и религиозной ревности проповедников первых веков христианства и не дошли до нас. Таким образом, изучение славянской мифологии должно ограничиваться одними изустными преданиями и перечнем имен богов, сохра–нившихся в наших песнях, припевах и поговорках. Кроме того, до нас дошли некоторые сведения о капищах, кумирах и обрядах славян в летописях как туземных, так и иноплеменных писателей средних веков. Но, исполненные враждебного пристрастия к язычеству, они не обращали внимания на истинное значение описываемых ими предметов и только по необходимости и вскользь упоминают об этих богомерзких требах и бесовских сборищах, так что эти темные намеки наших летописцев на богов и на обряды нашего язычества скорее сами нуждаются в объяснении посредством мифологии, чем могут дать нам о ней верные сведения.

К этой бедности материалов присовокупляется в конце XVII века еще новое затруднение, происшедшее из нелепого направления тогдашних ученых Германии – заменять собственными выдумками то, что не передала им история. Это ложное направление довершилось, наконец, постыдным обманом двух золотых дел мастеров (мекленбургского городка Ней–Бранденбурга): Пелька и Шпонгольца, которые, сочинив басню об открытии древней Ретры близ села Прильвиц, продали мекленбургскому герцогу собрание металлических божеств и священных сосудов, будто происходящих от древней Ретры; но вернее всего, они были вылиты и украшены выдуманными ими славянскими руническими надписями.

Естественно, что такое направление в изучении наших древностей надолго затемнило истинный путь развития религиозных верований славян и низвергло нашу мифологию в мрачный хаос имен, символов и атрибутов не только сомнительного существования, но часто совершенно противоположных всем понятиям нашего язычества и всем основам нашего народного быта и миросозерцания. Все внимание было обращено только на внешние формы кумиров и их атрибуты; и мифографы, не сознавая, что кумир есть уже высшая степень развития понятия о каком–нибудь божестве, старались все фантастические образы народного суеверия превратить в объективные кумиры, когда достоверно можно сказать, что они большею частию до этой степени своего развития дойти не успели. Но если бы и можно было предположить, что они развились до этой степени, тем не менее нелепо судить о таком кумире, о котором ничего не известно.

Вот, однако же, главная цель наших самонадежных мифологов конца XVIII и начала XIX века. Так признается чистосердечно Григорий Глинка в предисловии к «Древней религии славян» (Митава, 1804 г.). «Описывая произведение фантазии или мечтательности, я думаю, что не погрешу, если при встречающихся пустотах и недостатках в ее произведениях буду наполнять собственною, под древнюю стать, фантазиею… Я переселяюсь в пространные разнообразные области фантазии древних славян и проч.». Эта выписка показывает нам всю скудность взгляда и понятия наших мифографов, старавшихся собственным воображением заменять недостатки наших преданий. К счастию, эта жалкая страсть к педагогической классификации прекратилась с сочинениями Кайсарова и Глинки; но тем не менее останутся еще долго между нами следы данного ими направления и долго еще слепая вера в истину прильвицких древностей найдет своих защитников и поклонников между нашими учеными; даже сам знаменитый наш историограф Карамзин не в силах был оторваться от этих предубеждений.

По диалектическому развитию всякая крайность производит другую, ей противоположную, крайность; вот почему наши мифологи из этой слепой веры ко всем произвольным их предшественникам бросились вдруг в систему отрицания, отвергая все, чего не знали, – легкий способ не читая и не трудившись на двух страницах определить целую науку. Этот новый путь открыл у нас Строев (в своей «Мифологии славян российских», Москва, 1815 г.); но, кроме Приезжего, не имел он других последователей. Однако же Строев впервые обратил внимание на изыскание внутреннего значения наших мифов, возвысив голос против привязанности к пустым внешним формам нашего язычества.

Не удовлетворяясь более одною компиляцией фактов, наши ученые обратились к изучению иноземных мифологий, дабы через сравнение с ними объяснить себе наши темные предания. Этой сравнительной системе следовал Данковский в Песте и Руссов в Москве, оба старались доказать происхождение наших мифов от богов Греции и Рима. Почти подобное значение, хотя по цели своей совершенно противоположное, имеют сочинения Венелина, также исключительно основанные на филологических сближениях и выводах. Гануш, Юнгман и Колар, следуя тому же направлению, с большею справедливостью обратили свои изыскания на Восток, эту общую колыбель всех племен, языков и верований нынешней Европы. Много здесь удачных сравнений и остроумных догадок, но в целом эти сочинения неудовлетворительны, потому что автор, приступая к труду своему с готовыми вперед понятиями, подчиняет им невольно самое изложение фактов, которое из главной цели сочинения делается таким образом второстепенным средством для доказательства принятой системы, лишающей сочинение конкретного единства изложения и цели – фактов и значения. Еще следует упрекнуть этих чешских сочинителей в излишней доверенности к авторитету Маша и Потоцкого и в совершенном незнании богатых материалов, сокрытых в недрах нашей русской простонародной жизни, в ее песнях, обычаях и суевериях.

На эти, доселе скрытые, сокровища древнего быта славян обратили впервые наше внимание Сахаров и, в особенности, Снегирев, а за ними Срезневский и в 1848 году Терещенко, труд которого при совершенном отсутствии всякой системы останется, однако же, еще надолго полнейшим сборником материалов. Эти сочинения бросили совершенно новый свет на науку нашей мифологии и отложили, наконец, в сторону тщетное желание полного фактического изучения всех подробностей форм и обрядов богослужения, замысловатых филологических выводов и сравнений, мы обратились наконец к истинному началу всех наших народных верований и к философскому воззрению на глубокое значение основной идеи наших мифов, соединяющей все разнородные материалы в одно целое здание религиозного миросознания славянина. В этом новом направлении изменилось и самое понятие фактов, под которыми прежде разумелась одна только мертвая внешность кумиров, тогда как, напротив, главные материалы для воссоздания нашего язычества хранятся в живом источнике самобытной народности славянских племен.

Положительно сказать можно, что наука достигла наконец до истинного понятия нашей мифологии, видя в ней один бесконечный ряд поэтических олицетворений, законов, сил и явлений природы, – олицетворений, созданных пышною народною фантазией и проникнутых духом глубокого миросознания славянина. Вот почему понятия и образные представления язычества, изгнанные христианством из сферы религии в фантастическую область сказок и суеверий, в ней не погибли и, внедрившись в простонародный быт славянина, пустили в нем глубокие неискоренимые корни и роскошной жизнию расцвели в его сельских занятиях, нравах, песнях и празднествах.

[Gosha]

Мы не станем здесь распространяться насчет уже давно опровергнутого мнения, что Световит происходит от св. Вита, тогда как, напротив, народная почтительность к языческому кумиру перешла по созвучию этих слов на имя христианского мученика. Другое мнение читать Святовид, вместо Световит, т. е. святой вид глаз, Божий глаз, не менее нелепо, в особенности если мы это мнение применим к прочим именам богов, сложным словом вит, или вид.

Наконец, третье, более справедливое предположение, что вит – древний корень, означающий воинственность и сохранившийся в русском слове витязь. Но самое слово витязь не есть славянское; оно происходит, по Рейфу, от скандинавского, хотя и ошибается он в самом корне, производя витязь от слова viking. Вит – wicht есть чисто германский корень от глагола vihan; поэтому вит в первом своем значении означало существо, лицо. Но позднее, в особенности в уменьшительном слове, употреблялось оно только как название духов Wichtlein, Wichtelmann и до сих пор на шведском языке гениев называют Waett.

Ясным доказательством, что вит, или вихт означает лицо, служат многие немецкие слова, до сих пор существующие, как, например: Boesewicht (boeserwicht) – злодей, злой человек и пр. В настоящее время wicht употребляется как ругательное слово, совершенно сходно с kerl, но по–русски непереводимое .

[Gosha]

Таким образом, не только объясняется значение слова вит во всех названиях божеств западных славян, но оно даже подтверждает сказанное выше об образовании собственных имен наших богов из прилагательных, означающих главное их свойство, и из присоединения к ним имен существительных для означения индивидуума, как например: бог, муж, царь, дедушка, пан и прочие.

Отсюда Световит не что иное, как светлый вит, т. е. светлый муж, светлый бог; Ядовит – ярый муж и пр. Здесь кстати упомянуть еще о Евите, которого Дамианович принимает за греческого Зевса, быть может, придавая славянскую форму латинскому Jovis; но вероятнее, что это есть сокращение Ессевита, т. е. ясного вита, которого поляки обоготворяли под именем Есса, немецкие же мифологи, неизвестно почему, переделали в греческого Язона.

[Gosha]

Переходя к имени Радегаста, мы прямо увидим, что это название чисто славянское, хотя и трудно определить, происходит ли оно от радушного хлебосольства наших предков – рад гостям или от воинского духа редарян и померанцев – ратный гость, т. е. ратный господин, воевода, военачальник. Во всяком случае, Радегаст не есть настоящее имя славянского бога славы и войны, потому что это имя в странах, отдаленных от Ретры, совершенно нигде не встречается.

В Моравии бог войны, совершенно тождественный с Радегастом, носит имя Мичислава, моравского князя, который по смерти был обоготворяем народом и заменил со временем у них первоначальное имя воинственного бога; самое имя Радегаст носит на себе несомненные признаки новизны отсутствием в нем общего закона образования всех наших языческих имен, почему нетрудно предположить, что оно, по подобию моравского князя, было названием простого смертного, прославившегося своею храбростью между балтийскими славянами и заменившего своим именем, впоследствии, имя главного бога войны.

[Gosha]

Хотя наши ученые–филологи полагают, что корень имени Перуна, или Парома, существовал в славянском языке, но, кроме польского наречия, мы его нигде не встречаем. Напротив, во всех литовско–прусских наречиях до сих пор встречаем имя древнего Ромовского громовержца Перкунуста, как в названии грома, так и во множестве географических имен.

Так, по–литовски говорят: Perkunas musza (гром ударил), Perkunas granja (гром гремит); по–латышски Pehrkons sperr (гром ударил), Perkuhns или Pehrkons (гром), отсюда, вероятно, и польское выражение пиорун в значении громового удара. Между именами, напоминающими имя Перуна, находятся в Бранденбурге Барендорф, или Парендорф, Барнов, или Парнов и Порниц; в Померании Перкам, Перневиц, Першк и пр.; наконец, в Курляндской губернии близ города Либавы село Perkuhnen, которое яснее всех прочих показывает на свой корень.

[Gosha]

В славянских землях географических имен, происходящих от Перуна, почти не существует, за исключением далматской горы – Перунова дубрава и села Перкуниста в Валахии; но странно, что имя Перуна в понятии Парома, или Берома, весьма живо сохранилось у карпатских словаков, где до сих пор это имя служит ругательным словом. Несмотря на все это, нельзя считать имя Перуна за славянское и гораздо вероятнее принять, что оно перешло в Россию или через варягов, или через кривичей, предполагая между ними распространение религии прусско–литовского Криве.

Гримм идет еще далее; он доказывает происхождение имени Перуна, или Перкуна, от немецкого корня Fairguni, Fairguns, которое у Ульфилы на древнем готском языке значит гора; у других хроников древнее имя Virgunia – новое Erzgebirge; Virgunt Schvarzwald, и Fioer–gun, Fioergynjar – имя матери Тора в «Эдде», часто переходящее на громовника, ее сына, который тождествен с нашим Перуном.

Но если Перун новейшее германско–литовское название бога грома, какое же было его древнее славянское имя?

Судя по аналогии с другими богами, положительно сказать можно, что его называли Громовником или Молником. Первое имя, т. е. громовника, сохранилось для нас как прилагательное Перуна, перешедшее позднее на пророка Илию, который как у нас, так и у германцев получил прежнее великое значение Перуна и Тора. Слово же молник у нас изгладилось, но в германском мифе перешло в имя главного атрибута Тора – его палицы, называемой миё – Mjolner.

[Gosha]

Таким образом, миольнер в руках Тора не что иное, как громовые стрелы: donner Keule, Thorstein (в Курляндии – Perkuhnstein, Perkuhnakmens), о которых существует в Германии и России одинаковое поверье, что они бросаются громовержцем с неба и так глубоко входят в недра земли, что только по прошествии семи лет снова выходят на ее поверхность; нашедший такой камень приносит его домой, полагая, что он сохраняет жилище от громового удара.

[Gosha]

В Германии посвящался Тору дуб; то же самое дерево считалось, по словам Козьмы Пражского, жилищем Перуна в Богемии; далее в Литве и вообще у всех славян огни, зажигаемые в честь Перуна, горели из одних дубовых ветвей, и главное капище его в Литве находилось в густом дубовом лесу Рамов.

Вундерер во время путешествия своего по Курляндии в 1613 году нашел в Мариенгаузене вместо христианской церкви языческий дуб, которому поклонялись латыши под именем Перкунова дуба.

Также Прове, или Проно, которого Касторский справедливо почитает за искаженного Перуна, обоготворялся в дубовом лесу близ Штаргарда в Альтенбурге. Наконец, самое название горы Перкунова дубрава в Далмации также намекает на поклонение Перуну в дубовых лесах.

[Gosha]

В подтверждение тождества Перуна с Тором можно привести также наше народное поверье, что раскат грома производится огненною колесницею, в которой разъезжает Перун, позднее же заменил его св. пророк Илия. Это поверье происходит от представления Тора, который описывается разъезжающим в колеснице, запряженной козлами, а посвящением этих животных Тору Гримм объясняет осетинский обычай приносить козла в жертву св. Илие.

Еще яснее выступает тождество Тора с Перуном в том, что у нас в Новгороде часть города, обитаемая языческими приверженцами Перуна, долго носила имя Торовой стороны, сторона же города по сю сторону Волхова, обитаемая христианами, получила имя Софийской стороны от древнего собора Св. Софии.

[Gosha]

На острове Рюген обоготворялось весеннее и осеннее солнце под именами Яровшпа и Световита. В Книтлингской саге они известны под именами Турупит (Турувит?) и Пурувит (Перуневит?). Первое имя относится к Яровиту, или, лучше сказать, к Яру, который, как видели уже выше, совершенно тождествен с Туром; что подтверждается еще в «Слове о полку Игореве», где безымянный поэт своему герою Всеволоду дает прозвание Яр–Тура. Что же касается до слова Пурувит, то оно, вероятно, должно иметь свой корень в имени Перуна и относится здесь, по–видимому, к Световиту.

[Gosha]

Из древних праздников языческих славян Балтийского моря летописцы сохранили нам имена Турицы и Летницы, которые, судя по аналогии их с доныне еще существующими праздниками весенних посевов и летних жатв, вероятно, относятся: первый к весеннему Яровиту, или Турувиту, второй же к осеннему Световиту, о празднике которого в Арконе нам сохранились весьма подробные сведения. Наконец, по мнению Гануша, Турицею назывался также праздник Радегаста, и это тем более достойно вероятия, что сам Радегаст есть не что иное, как Тур.

Отсюда понятно, почему бычачья или туриная голова есть необходимый атрибут кумира Радегаста в Ретре и Вольгасте и почему также Радегаст, подобно своему первообразу Туру, является богом войны, совершенно сходным с далматским Туриссою, или Турицею.

Подобное же значение, вероятно, имел и русский Тур, судя, по крайней мере, по именам эстляндского бога войны Турнифаса, краинского Торика, или Турика, и хорватской Беллоны, Торка, или Турка.

[Gosha]

Все эти названия ясно имеют первоначальным корнем своим имя германского громовержца Тора, или Донара , встречающегося во всех мифах Европы под различными названиями: в Лапландии Тиермес, у казанских чувашей Тора, в Эстляндии Тар, или Таратар (свейский - Тар), обоготворяемый также на острове Эзеле под именем Tarappihha, сходного с названием Яровита в Книтлингской саге; в Англии Тарамис, или Тундерер (громовник), и, наконец, у кельтов Танарус, или Таранус.

[Gosha]

Имя Танарус, или Таранус, встречается также на аквилейских надписях, что и подало повод Аппендини считать его за славянского бога. В доказательство сего приводит он далматское выражение tam, tamuti (большой шум, шуметь). Этот же корень существует в русских словах торкать, турнуть, торчать, торчь (военное оружие) и тормошить.

Сюда же должно отнести французское tarabuster, которое, равно как и слова tarabas (инструмент, которым будили монахов в монастырях), tarares и новейшее латинское слово taratantaria, употребляемое хрониками Средних веков для названия труб, звучащих при последнем суде, все происходят, по словам Мартина и Латура д'Оверня, от имени кельтского громовержца, до сих пор сохранившегося в языке британской Арморики в названии грома – taran, от которого могло произойти и французское tonerre, если оно не есть собственная первоначальная форма германского donner, происходящего от бога Тора.

[Gosha]

В Малороссии таран означает пестрого разношерстного быка, и, вероятно, наше слово товар имело у нас прежде значение скота, даже в Южной России между простолюдинами теперь сохранилось это значение, прямо намекающее на происхождение слова товар от тура – быка. Переход буквы у в в факт, почти не нуждающийся в примерах; все имена, сохранившие корень taurus, пишутся у нас таврус: Taurida – Таврида, Mynotaure – Минотавр и пр.

Поэтому можно предположить, что и слово товар принадлежит к тому же разряду и имеет своим корнем слово тавр – taurus, которое сохранилось во всех европейских языках: латинское и французское taurus, taurau, немецкое Stier и Thier (зверь – не потому ли, что бык зверь по преимуществу?), русское тур, наконец, британское taro (tarn), которое приводит нас снова к малороссийскому тарану.

Еще замечательнее в этом отношении русское тур в смысле огненного (в Краледворской рукописи тур – огненный зверь) или ярого, храброго, как встречается оно в «Слове о полку Игореве». Совершенно в том же смысле употреблено Гомером название бога войны – турый, или ярый, Аерис (Марс). В латинском языке, полагает Латур д'Овернь, слова torquere, tortor, tormentum должны были иметь свое начало в имени Thora. В немецком языке слово tumen, вероятно, имеет то же происхождение. Сюда же принадлежит и слово toumois – турнир, которое, вероятно, означало первоначально испанские taureados и легко могло произойти от британского корня tara.

[Gosha]

Наконец, слово toure, torra – башня, вероятно, также имеет некоторую связь с скандинавским Тором, тем более что оно на всех языках Европы удерживает одинаковый корень: torre, turm и древнее русское название подвижных башен на колесах, употребляемых прежде при осадах и о которых память сохранила нам народная поговорка: напустить турусы на колесах.

К этому корню тор, тур, тар и тир принадлежат еще многие исторические, мифические и географические названия; упомянем здесь главнейшие. Брат Нина, ниневийского царя, назывался Цуром, или Туром (Ассуром). Геродот упоминает о скифском короле Идотаврусе. В Ликии находился оракул Apollonis thyricus, и в Лакедемоне этот же бог носил имя Apollonis thoratis. В скандинавском мифе Тусс, или Туре, означало целый ряд великанов, от которых произошли имена чудских племен агатырсов и туренгетов. У англо–саксов слово thyrs означало греческих циклопов. Племя трансальпийских галлов, живших в нынешнем Пьемонте, называлось Taurius. Taurus – цепь гор в азиатской Турции.

[Gosha]

Таким же образом многие названия городов и некоторых рек имеют своими корнями тор, тур и тир.

Как, например: Тир, древний город Финикии; Thurium был город в Месании, Тура (в Тобольской губернии), Турани (в Венгрии), Турбах (в Швеции), Туркуен (Tourcoing – близ Лиля во Франции), Турски (в Польше), Турец (в России), Турия (испанский Арагон), Турия (в Турецкой Сербии), Терия (в Волынской губернии), Турин (столица Пьемонта), Туринск (в Сибири), Турка (в Галиции), Туран (Валахия), Турнау (Богемия), Турров (Шотландия), Турзи (Неаполитанское королевство), Тур (во Франции), Турней (Бельгия), Туров–Туровск–Туровицы (в России), Торисов и Торлаубе (в Ютландии), Торбург (в Трансильвании), Тури (во Франции), Турсо (в Шотландии), Торен (в Северной Пруссии), Тарнов (в Галиции), Тюринген (средняя часть Германии), Thor–awida (Тор помоги, в Лифляндии, т. е. Дерпт), Тренден (Курляндия) и Торальден. Река Турано (в Средней Италии), Тарн (Thym – река в Англии), Тур (река в Швейцарии), Тургау (в Швейцарии). Наконец, некоторые собственные имена древних германцев: Thorfried, Thorfid, Thorbem и пр. и имена варяго–руссов, упомянутые Нестором и Карамзиным: Турбит, Турберн, Турдов, Турвуди и пр.

[Gosha]

Наконец, нельзя не упомянуть здесь о предположении некоторых ученых–филологов, что имя Тора в тесной связи с славянским корнем твор, творить и, таким образом, Тор не что иное, как имя бога–творца; это тем более замечательно, что этот корень сохранился во всей чистоте своей в названии литовского бога солнца Сотварос. Этот корень мы встречаем еще в древнечешском слове stvor (ztvor), которое в рукописи .Mater verborum» принимается за имя египетского Озириса; в этой же рукописи зодиак называется zvor, т. е. sver – слово, совершенно тождественное с санскритским названием неба svor, или svar.

Хотя такие производства этимологов должно принимать с большою осторожностью, но тем не менее нельзя не выставить здесь, конечно, как чистую гипотезу, происхождение имени германского громовержца от санскритского названия неба. Такое предположение объяснило бы нам происхождение славянского бога огня и войны – Zuarazika, или Сворога, о котором упомянем дальше, тем более что санскритское слово Svarga (от корня свор – небо) употреблялось и в смысле прозвания бога солнца. Таким образом, Тор и Сворог явились бы нам одним и тем же прозванием небесного бога огня (солнца и молнии).

Но положительное решение подобного вопроса нам тем более не по силам, что сам Шафарик его разрешить не осмелился.

[Gosha]

Если мы теперь предположим, что Тор значит творец, то этому названию высшего бога небес, по своему смыслу и значению, совершенно соответствует имя киевского Дажбога, о котором мы в Ипатьевской летописи читаем замечательные слова: «и по сем (Сворог) царствова сын его именем солнце, его же наричут Дажбог. Солнце царь сын Сворогов, еже есть Дажбог». Конечно, упоминание о Дажбоге как сыне Сворога есть не что иное, как аллегорическое выражение писателя, которое перевести должно тем, что Дажбог относился к Сворогу, как частное понятие к общему, т. е. понятие солнца к понятию неба (небесного огня), или понятие подавателя земных благ к понятию бога–творца и общей творческой силы природы и жизни. Отсюда можно заключить, что Тор – творец, Сворог – небо (свор), а Дажбог – солнце, как будто проводник мужеского элемента творчества (неба) на женский элемент плодотворения (землю). Ибо, в самом деле, солнце прямым влиянием своих лучей на производительную силу природы является нам как будто посредником между небом и землею, между творцом и творением. Этими только шаткими предположениями ограничиваются наши сведения о Дажбоге, или Дашубе, которого наши прежние мифологи почитали за бога богатств; Бодянский же, опираясь на упомянутое свидетельство Ипатьевской летописи, видит в нем вольный перевод зендского имени бога солнца Кора или Кореша, сохранившегося у нас, по его словам, в имени Хворста, которого он почитает тождественным с Дажбогом.

[Gosha]

Теперь мы возвратимся к славянским богам неба и солнца. В описании богов, покровительствующих плодородию животных, мы уже имели случай заметить, что слишком большое развитие в России кумира скотного бога Велеса, или Волоса, невольно наводит нас на мысль, что в нем есть влияние поклонения небу и, вместе, соединения в одно название двух совершенно различных божеств – скотного бога Волоса и солнечного кумира Велеса.

Такая мысль подтверждается многими догадками и предположениями:

1) значением быков во всех древних мифах Азии и Европы;
2) филологическим сближением имени Велеса с Ваалом и с нашим Белбогом; наконец
3) двойственностию, встречающеюся во всех солнечных богах славянского мифа:
Яровит и Световшп, Радегаст и Световит, Чернобог и Белбог; у нас же эта двойственность выразилась в именах Перуна и Велеса.

[Gosha]

В парфянской религии митрайский бык, пронзенный мечом Митраса, служил аллегорическим изображением плодотворного влияния солнечных лучей на темную землю. В Египте Апис был земным представителем солнечного бога Озириса. У финикийцев и халдеев солнце обоготворялось под именем Ваала в форме страшного черного быка, служившего в то же время эмблемою земного плодородия. В греческом мифе Юпитер в виде тура, похитителя Европы, носил имя Тавриуса; также Диана, Вакх, Аполлон и другие боги от сопровождающих быков получили прозвания Таврополис, Таврохорос, Таврохранос, Таврофагос и пр. Сюда же относится имя Минотавра, Тавра Марафонского, убитого Тесеем, и многие другие названия, происходящие от того же корня. Далее следует сказать о повсеместных жертвоприношениях быков, гаданиях по их внутренностям и ужасном обычае многих народов бросать в пустые раскаленные медные быки в честь богов невинных детей и пленников. По словам Мартина, древние галлы клялись над медным быком, как халдеи и евреи над золотым тельцом.

В Марселе найдена была в прошлом столетии статуя кельтского бога солнца Долихениуса, стоящего на черном быке – символе земли.

[Gosha]

Болонский дает нам другой рисунок этого бога, почти одинаковый с тем, который находится у Мартина, и снятый с медной бляхи, найденной в 1815 году у Батаанского вала близ Кёмлёде в Венгрии. По этому рисунку Болонский полагает, что это германский Тор под латинским именем Юпитера Дольхена и что бык, на котором стоит кумир, изображает славянского Тура.

В Германии бык уступает, по–видимому, свое место рогатому козлу, посвященному Тору, и самое изображение диавола с рогами и козлиными ногами, принадлежащее преимущественно Германии, имеет также, по словам Гримма, близкое родство с Тором и его козлами, так же как и у халдеев понятие Ваала породило позднее образ Вельзевула. У западных славян бычья голова на груди Радегаста и на воинственных знаменах Ретры приобретает снова все свое прежнее значение.

Наконец, в курганах славяно–германских племен встречаются весьма часто бронзовые божки с рогами, бычьи головы и игрушечные козлики, которые так же легко относиться могут к богослужению Тора, как и к поклонению Волоса, Тура или юго–славянского Бадая.

[Gosha]

Эти же самые рога, бычьи головы и пр. встречаются также и во многих гербах городов и дворянских семейств Средней Европы и, вероятно, начало свое имеют в языческом поклонении быкам. Так, бык, находящийся на знаменах Радегаста, перешел в герб великого герцогства Мекленбургского и многих городов и семейств того края; с другой стороны, мы уже упомянули о гербе Валахии, в котором изображена туриная голова, окруженная звездою, солнцем и луною, что прямо намекает на древнее парфянское значение быка как символа земли.

Открытие в последние годы ниневийских барельефов, на которых встречаются многочисленные изображения быков и других рогатых животных, дает нам, быть может, ключ к этому таинственному мифу, о котором мы до сих пор можем только догадываться.

[Gosha]

Если станем теперь рассматривать Велеса относительно его филологического значения, то нельзя не удивиться обширному объему корня вел, вал, вол или бел, бал, бол. В религиозном отношении прежде всего является нам финикийский и халдейский Ваал.

Баал, или Бел, бог солнца во всех различных его формах Ваала–Гад, Ваала Пеар или Фегар, Ваал–Замен, Ваал Зефон и наконец Ваал Зевуд (ваал–мух) – название, данное в насмешку евреями богу Ваал–Замен, из которого проистекло позднее имя Вельзевула, т. е. диавола. С Ваалом совершенно сродно имя Белое, которое на восточных языках означает Господа.

Вольмер говорит, что вавилоняне называли этим именем солнце, греки же придавали его Юпитеру Zeus–Belos. Оно также придавалось как прилагательное великим царям. Так, Вольмер упоминает о трех исторических лицах, носящих имя Белоса и которые, собственно, быть может, одно и то же лицо.

[Gosha]

Первый вавилонский король Белое ввел хлебопашество в своем царстве, осушил болота, провел каналы, населил все свои земли и сделал их плодородными; он дал также своему народу времяисчисление и вставил в вавилонскую башню свои астрономические наблюдения, вырезанные на глиняных досках. По смерти он стал, подобно египетскому Озирису, обоготворяться народом, почему со временем и смешался с общим понятием Ваала, если сей бог не от него произошел.

Второй Белое в греческом мифе – сын Павзания и Либии и отец несчастного Даная; он известен под названием египетского Белоса. Диодор называет его сыном Нептуна и Либии и говорит, что он отправился с колониею в Малую Азию, где основал знаменитое Вавилонское царство; а это, если бы было достоверно, доказало бы нам, что он не кто иной, как первый царь вавилонский. Третьего Белоса встречаем мы у Вергилия в имени отца Дидоны, Анны и Пигмалиона, царя тирского.

[Gosha]

Ваал, как главный оракул знаменитого города Тира, легко считаться может источником особенного священного гадания, носящего у греков имя Belomanteia, которое, в свою очередь, напоминает нам германских предсказательниц Веледу и Валу; с другой стороны, Ваал как бог неба отразился в скандинавских названиях небесных жилищ Валаскиаф и Валгалла.

Вельтман, рассказывая о древнем игрище новгородских жителей, состоящем в бросании палок и происшедшем, по летописям, от палицы Перуна, выброшенной кумиром на мост, производит этот обычай от древних восточных игрищ Дяшгади, совершавшихся в честь Ваала, и полагает, что самые слова свалка, валять и пр. в нашем языке имели корнем своим имя халдейского бога. Такое предположение тем более остроумно, что эти слова, нося в себе значение борьбы, могут быть легко отнесены к богам войны, каковым нередко являлся Ваал у вавилонян.

Вообще понятие воинственности неразрывно связывалось в восточных мифах с понятием богов света и солнечных лучей; почему достоверно можно предположить, что из имени Ваала, или Баала, произошли греческая Беллона и латинские слова bellum и valor, породившие, в свою очередь, множество других в новейших языках Европы. Сюда же относятся, вероятно, знаменитый витязь греческих преданий Беллерофонт и скандинавские имена богатыря Бела и бога войны Белатукард.

[Gosha]

В значении чистого бога солнца отразился Ваал в кельтском Apollonus, Beienus, Belinus, или Belis , к которому, вероятно, также относится и богиня Белизана древних галлов, имевшая кумир свой в Cussy la colonne (департамент de Cote d'or). Белленус же обоготворялся и в древнем полуславянском Аквилее, как это видно из найденных там надписей:

Apollini
Beleno
Avg.
C. Volusius
V. S. (votum solvit)

Apollini
Beleno
C. Aqnileiens Felix