Гитлер и Габсбурги ⇐ Авторские темы

[Gosha]

Эту книгу я читала с великим удовольствием; уверена, что и вы, читатель, тоже увлечетесь ею. Я всегда испытываю гордость, читая об истории своей семьи, однако несколько робею при мысли о том, сколько же у ее членов было мужества и силы, как восхитительно твердо шли они по своему жизненному пути... Это настоящий источник вдохновения! Жизнь многих людей из моей семьи достойна восхищения. Они стали примерами для подражания, а иногда — даже героями. Их истории нужно рассказать хотя бы потому, что, пройдя через столько невзгод, они это заслужили... Принцесса София де Потеста-Гогенберг, правнучка эрцгерцога Франца-Фердинанда

Гитлеру противостояла храбрость одной семьи, христианская вера и исключительный героизм. Такие произведения не дают нам забыть о том, как страшна черная дыра террора, которая разверзается очень легко. Сью Вулменз, соавтор книги «Убийство эрцгерцога: Сараево 1914 года и убийство, изменившее мир»


В молодости Адольф Гитлер пять лет прожил в Вене. Именно там и тогда окончательно сформировалось ненавистное отношение к правящей императорской семье Габсбургов, стремление мстить исчезнувшей империи, убитому эрцгерцогу и его наследникам. Это стало одной из главных причин Второй мировой войны и холокоста.
С вершин власти Гитлер обрушил всю свою ненависть к Габсбургам и их пестрой империи на сыновей Франца-Фердинанда, открыто выступавших против нацистской партии и ее расистской идеологии. Когда в 1938 году Германия захватила Австрию, именно Максимилиан и Эрнст стали первыми австрийцами, арестованными гестапо. Отправленные в концлагерь Дахау в Германии, братья в считаные часы попали из дворца в застенок. Женщины семьи, в том числе и единственная дочь эрцгерцога, принцесса София Гогенберг, вступили в противостояние с Гитлером. Их стойкость и храбрость в условиях предательств, измен, мучений и голода помогли семье выжить и в годы войны, и в непростое мирное время.

В поисках ответа на вопрос, почему Гитлер был так твердо намерен искоренить семью убитого эрцгерцога, автор книги Джеймс Лонго целых десять лет проводил исследования и беседовал с потомками правящего дома Габсбургов и в итоге детально изложил историю бесстрашной борьбы семьи Франца-Фердинанда против фюрера.

* * *

14 марта 1938 г., вечером, в половине шестого, серо-черный «мерседес-бенц» Адольфа Гитлера медленно ехал мимо дворца Шенбрунн к отелю «Империал» в самый центр Вены. Сорокавосьмилетний родной сын возвращался, чтобы покорить город и страну, которые некогда сами покорили его. Двадцать пять лет тому назад Гитлер бездомным бродягой слонялся по улицам Вены, голодным мечтателем сидел на скамейке в общедоступных парках Шенбрунна, через десять лет попал в немецкую тюрьму по обвинению в государственной измене, но к весне же 1938 года сделался непререкаемым диктатором обеих стран.

Во дворце Шенбрунн и в самой Вене когда-то жили члены дома Габсбургов, правители империи, которая раскинулась не только по Европе, но и по всему миру. Ненависть Гитлера к Габсбургам и их представлениям о будущем многонациональной Европы стала двигателем его по-фаустовски стремительного, головокружительного восхождения к власти.
В тот день элегантному кабриолету Гитлера не нужна была защита в виде пуленепробиваемых стекол или бронированного кузова. Всего несколько часов назад его армия численностью в сто тысяч человек без единого выстрела вошла в его родную Австрию. Под громовые приветственные крики он стоял сурово, неподвижно и ловил взоры страны и всего мира. С самого детства заветной мечтой Гитлера было соединить Австрию с Германией и уничтожить все, что воплощала для него империя Габсбургов. То, что произошло потом, выросло из этого двуединого устремления. В тот обманчиво теплый мартовский вечер половины своих целей он уже достиг. Ценой достижения второй половины стали миллионы жизней и уничтожение чуть ли не всей Европы.

К услугам Адольфа Гитлера был любой роскошный венский дворец, но он выбрал отель «Империал». Туда его тянуло как магнитом. Два десятка лет назад, когда он, несостоявшийся студент художественной академии, докатился до того, что зарабатывал уборкой снега на ступенях именно этого отеля, его жизнь разделилась на «до» и «после». То был торжественный прием в честь наследника габсбургского престола эрцгерцога Карла и его супруги, эрцгерцогини Зиты. Когда Гитлер триумфатором вернулся в отвергший его город, со своим окружением он поделился лишь одним воспоминанием о пяти прожитых в Вене годах, которые решили его участь, и вспомнил именно тот люто холодный вечер: «В вестибюле сияли огнями люстры, но я понимал, что мне попасть туда совершенно невозможно. Как-то вечером ужасная метель нанесла высоченные сугробы, а значит, я мог заработать на еду уборкой снега. И надо же: человек пять-шесть из нас послали чистить мостовую как раз перед отелем “Империал”. Я увидел, как Карл с Зитой выходят из императорской кареты и по красной дорожке величественно шествуют к дверям. Мы, бедолаги, старательно раскидывали снег и сдергивали шапки каждый раз, когда подкатывали аристократы. Они даже не удостаивали нас взглядом, а я и теперь помню запах их духов. И для них, и для всей Вены мы значили куда меньше снега, который валил тогда всю ночь: отель даже не удосужился выставить нам хотя бы чашку кофе. Тогда-то я и решил для себя: настанет день, я вернусь в отель “Империал” и по красной дорожке войду в тот сверкающий зал, где сейчас танцуют Габсбурги. Я не представлял, когда и как это может случиться, но ждал этого дня, и вот я здесь».

Слушатели как завороженные рукоплескали рассказу о человеке, когда-то никому не известному, но сумевшему перевернуть мир вверх тормашками. Мало кто в истории так стремительно поднялся с самого низа на самый верх. В тот вечер, когда Адольф Гитлер присоединял свою мать-Австрию к своей мачехе-Германии, он вынашивал планы не торжества, а мести. Он мстил не Карлу, умершему в 1922 г., и не Зите, которая жила в эмиграции в Бельгии. Он нацеливался на сирот эрцгерцога Франца-Фердинанда, убийство которого в 1914 г. запустило маховик Первой мировой войны. Незадолго до прибытия Гитлера в отель оттуда спешно съехал старший сын эрцгерцога герцог Максимилиан Гогенберг вместе с женой и пятью детьми.

Уже через несколько часов после возвращения Гитлера в Австрию положение герцога должно было круто измениться: человека, олицетворявшего собой государство, нужно было объявить его врагом и из дворца, где он жил, препроводить в нацистскую тюрьму. С вершин он упал столь же стремительно, как к ним поднялся Гитлер. Вместе со своим окружением фюрер составил список нескольких тысяч австрийцев, подлежавших ликвидации. За несколько недель арестовали семьдесят девять тысяч человек, но аресты, депортации в Германию и заточения в Дахау гестапо начало вовсе не с евреев, не с чехов и не с иммигрантов, которых Гитлер просто не выносил и всячески демонизировал. Первыми двумя австрийцами, которых Гитлер приказал арестовать вечером в день своего величайшего триумфа, стали Максимилиан и Эрнст Гогенберги, сыновья Франца-Фердинанда. Герману Герингу и Генриху Гиммлеру он велел действовать без всякого снисхождения, на что два вечных соперника охотно согласились.

После захвата Австрии Гитлер дал гестапо еще более тайное задание. Нужно было помочь выехать в США врачу-еврею, который лечил смертельно больную мать Гитлера в последние годы ее жизни. Два офицера-еврея, его сослуживцы по Первой мировой, тоже оказались под его личной защитой. Как и доктор, они получили возможность избежать холокоста, вскоре развязанного Гитлером против евреев Европы. Печально известный антисемитизм Гитлера был избирательным, но вот сыновей Франца-Фердинанда фюрер не пощадил. В этой ненависти было куда больше личного, чем в неприязни к их покойным родителям или отвращении к миллионам невинных, которые должны были умереть во имя его.

Но даже когда об аресте братьев Гогенберг кричали все заголовки в Европе и Америке, женщины, любившие их, не собирались сдаваться. Добиваясь освобождения, жены, сестра, другие женщины, которые им сочувствовали, повели беспримерную партизанскую войну против нацистов в Вене, Праге и Берлине. С Гитлером и его гестапо боролись ум, сила и стойкость женщин; ими двигала любовь точно так же, как нацистами — ненависть.

Семена вендетты Адольфа Гитлера против исчезнувшей империи Габсбургов, покойного эрцгерцога и его детей-сирот были посеяны гораздо раньше встречи с Габсбургами в метельный вечер у отеля «Империал».

Незадолго до того, как Гитлер появился на свет в приграничном австрийском городке Браунау-ам-Инн, кронпринц Рудольф, тридцатиоднолетний обаятельный наследник престола Габсбургов, или сам наложил на себя руки, или был убит. Неуклюжее заявление правительства только напустило тумана. Посол Англии выразил общее мнение: «Все здесь загадка, загадка и загадка!» Империя Габсбургов, почти шесть веков самый важный винт в жизни Центральной Европы, так и не оправилась от этого потрясения. Рудольф был единственным сыном императора Франца-Иосифа. Ни дочь, ни родственница не могли наследовать престол. Для заполнения опасного вакуума императору не оставалось ничего другого, как назначить преемником своего старшего племянника эрцгерцога Франца-Фердинанда. Это был непопулярный выбор. Эрцгерцога все считали чуть ли не живым мертвецом, хилым интровертом, и никто не ждал, что он проживет долго. Популярный кронпринц исчез с общественной сцены внезапно, и Франц-Фердинанд волей-неволей взялся за роль, не подходившую складу его личности. Стефан Цвейг, прославленный австрийский прозаик, отмечал: «Францу- Фердинанду недоставало именно того, без чего в Австрии невозможна подлинная популярность: личного обаяния, человеческой привлекательности и внешней обходительности».

Никто и не думал, что этот мало кому известный, щуплый, полуживой эрцгерцог, который появился на свет в отдаленном от Вены съемном дворце, когда-нибудь станет императором. Его собственная мать чуть не отказалась от хилого отпрыска. Он еле дышал, а она кричала: «Унесите его! Если он не жилец, я не хочу его видеть!» Так его и отвергали потом всю жизнь. Неважное здоровье, неважные оценки в школе, нервный нрав и сильная раздражительность сделали Франца- Фердинанда самым непопулярным Габсбургом своего поколения. В семье, известной способностями к иностранным языкам и мастерской верховой езде, он еле-еле освоил и то и другое, не имея ни личной, ни физической привлекательности своего кузена Рудольфа, гибель которого глубоко потрясла всех. Габсбургского во Франце-Фердинанде только и было что пронзительный взгляд синих глаз, но и тот многие находили непроницаемым.

Но за этим взглядом и невыигрышной внешностью таился незаурядный ум и такое представление об Австрии и Европе, какого не было ни у одного государственного деятеля. Наследник был вооружен довольно едким чувством юмора и немалым обаянием и пускал их в ход по своему усмотрению. Но и сам он, и вся Австрия оказались в мрачной тени покойного кронпринца. Мало кого из знаменитостей того времени так любили и превозносили, мало кем очаровывались так, как Рудольфом. Некоторые даже считали, что бремя больших ожиданий оказалось ему не по плечу, пододвинуло к грани безумия и стало причиной преждевременной смерти. Потрясение, скандал и пустота, последовавшие за ней, уж точно не облегчали жизнь Франца- Фердинанда.

Покойный отец Адольфа Гитлера, Алоиз, ярый сторонник Габсбургов, почитал престарелого Франца-Иосифа так же пламенно, как молодое поколение почитало Рудольфа. Сколько он себя помнил, Франц-Иосиф сидел на престоле. Его императорское и королевское апостолическое величество правил с 1848 г., пережив пятерых наследников. В новом, стремительно менявшемся мире он воплощал собой устойчивость и постоянство.

Вся карьера таможенного чиновника Алоиза Гитлера прошла в бюрократических лабиринтах габсбургского министерства финансов, и на его жизненном пути это было единственное достижение. Весьма опосредованная связь с императорской династией не мешала этому человеку быть надменным тираном на работе и суровым мучителем дома. День тезоименитства Франца-Иосифа был для Алоиза почти религиозным праздником; баки он стриг точно так же, как «его высший повелитель император», и постоянно унижал, дразнил и избивал своих детей. Но те люди и ценности, которым поклонялся Алоиз Гитлер, не существовали для его сына Адольфа. Еще младшим школьником Гитлер обрел родственную душу в своем любимом учителе. Доктор Леонард Петш, махровый расист, фанатичный германский националист, все время зло вышучивал Габсбургов и их многонациональную империю. Потом Гитлер писал о Петше, что его красноречие не просто зачаровывало, а буквально заставляло забывать о себе. Именно тогда, по словам Гитлера, он сам стал революционером.

На самом деле было не совсем так: Гитлер бунтовал уже в начальной школе. Он задирал других детей и постоянно препирался с преподавателями Закона Божьего, особенно с отцом Салиасом Шварцем. Католическую церковь с ее бесчисленными ритуалами и Габсбургскую монархию времен его детства большинство австрийцев воспринимали как единое целое. Отец Шварц учил: «В сердце у тебя должны быть идеалы нашей возлюбленной страны, нашего возлюбленного дома Габсбургов. Кто не любит императорскую семью, тот, значит, не любит церковь, а кто не любит церковь — не любит Бога». Гитлер только хохотал в ответ. Тогда-то священник и сказал его матери, что ее сын — «погубленная душа».

Как и многие австрийцы, Адольф Гитлер, революционер, не веривший в душу, полагал, что революция невозможна, пока жив престарелый император.

И реформаторы, и революционеры были убеждены: перемены наступят только тогда, когда Франц-Иосиф уйдет вслед за сыном и упокоится на императорском кладбище Вены рядом со своими ста двенадцатью предками. Даже сам император в душе опасался, что после него разразится революция, и не считал своего племянника Франца-Фердинанда способным ее предотвратить. Гитлер страшился противоположного. В эрцгерцоге он видел человека, который мог бы разжечь революцию, раздав немецкую
Австрию ее же этническим меньшинствам, а это было полностью противоположно его взглядам.

[Gosha]

В феврале 1910 г. какой-то дальний родственник из тех, кого он презрительно называл «филистерами», или мещанами, выслал ему сумму, достаточную для переселения в бедный рабочий район на севере города. В мужском общежитии имени Маннергейма он оказался бок о бок с иммигрантами, евреями, иностранцами, но за приемлемую плату его поселили без соседей, а значит, он получил и уединение, и аудиторию, которых так жаждал. Общежитие было открыто в 1905 г. юбилейным Фондом гражданского строительства и благотворительных организаций имени императора Франца-Иосифа. Сам император посещал его, а строительство оплачивали барон Ротшильд и другие благотворители-евреи.

[Gosha]

Там-то, на третьем этаже, в комнате размером два на полтора метра, разочарованный мечтатель попытался снова стать хозяином своей жизни. Вместо четырех объемистых баулов, с которыми он приехал из Линца, у него теперь были только летний пиджак без подкладки, изрядно поношенные брюки, единственная пара носков да башмаки со сбитыми каблуками. В отличие от пяти сотен своих соседей Гитлер не курил, не пил и не искал работы. Он утверждал, что евреи — «другая раса и даже пахнут по-другому», но это не мешало ему подружиться со многими евреями из своего общежития, и они отвечали ему тем же. Мишени для словесных нападений он избрал еще в Линце, где школьником вел жизнь представителя среднего класса, — чехи, коммунисты, политически ангажированные отцы-иезуиты. По-видимому, эти новые знакомства умеряли его антисемитизм.

[Gosha]

В общей комнате на первом этаже он читал, смотрел на сад общежития, рисовал и ораторствовал перед аудиторией, совсем не горевшей энтузиазмом. С Рейнгольдом Ганишем, который заселился в общежитие вместе с Гитлером, они создали нечто вроде товарищества. Гитлер должен был срисовывать пейзажи с открыток, а Ганиш — сбывать их изготовителям рамок, владельцам художественных салонов и еврейских мелочных лавок. Прибыль делили пополам. Ганиш оказался превосходным рекламщиком, и торговцам было куда приятнее общаться с ним, чем с неряшливым художником с самого дна. Только через три года, прожитых в общежитии имени Маннергейма, Гитлер сумел вписаться в общество.

[Gosha]

Тем временем брак отшлифовал грубоватого интроверта Франца- Фердинанда. Он не помнил, чтобы в детстве его обнимала или ласкала мать: она болела туберкулезом и умерла, когда ему было всего семь лет. Мало кто сомневался, что вскоре не станет и ее сына. И все-таки, к общему удивлению, хилый, но живой и подвижный мальчик стал подростком и уверенно достиг совершеннолетия. Его покойный властный отец, Карл-Людвиг Габсбург, изолировал его от более здоровых младших братьев и сестер, буквально задушив молитвами, докторами, сиделками и священниками-иезуитами.

[Gosha]

Как и Адольф Гитлер, эрцгерцог учился неважно. Однако, в отличие от сына провинциального таможенника, бросить учебу ему не позволили. С шести до девятнадцати лет, если только болезнь не укладывала его в постель, за партой он просиживал по одиннадцать часов шесть дней в неделю. На еду отводилось двадцать минут. Повышенная нервность, беспокойный разум, порывистость, склонность разбрасываться, неуемная активность заставляли его бунтовать против бессмысленного зазубривания и бесконечного заучивания, которого требовали от него наставники. В своем поколении Габсбургов он стал самым физически крепким.

[Gosha]

В беседе с дочерью Франц-Фердинанд с горечью вспоминал ранние годы своего обучения:
Все было перемешано, с раннего утра и допоздна занятия шли час за часом. На улицу нам разрешалось выходить только раз в день, в перерыве, причем за руки нас держал мажордом. Результатом такого учения стало то, что в нас впихнули все, но не знали мы ничего.
Эрцгерцог, как и Гитлер, всю оставшуюся жизнь учил то, чему его недоучили в детстве. Свое обрывочное образование Гитлер дополнил любовью к опере, страстью к архитектуре и запойным чтением. Впоследствии он писал: «С ранней юности я старался читать нужные книги, запоминать и осмыслять прочитанное. В этом отношении время, прожитое в Вене, было особенно плодотворным и ценным».

[Gosha]

Труды Шиллера, Данте, Карлейля, политические трактаты композитора Рихарда Вагнера о расах, политике и религии дополняли газеты, которые Гитлер каждое утро читал в своем общежитии. Снова и снова он погружался в романы любимого Джеймса Фенимора Купера о героях и злодеях и повести-вестерны Карла Мая, изобиловавшие расовыми стереотипами об американских ковбоях и индейцах. Шестьдесят книг Мая были любимым чтением Гитлера в детстве, над ними он просиживал «при свече или с лупой в руках при свете луны». Для Гитлера немцы были ковбоями, все остальные — индейцами. Он часто цитировал Шекспира, но любил и «Фауста» Гёте, о котором говорил, что «он вмещает больше, чем может постичь человеческий разум».

[Gosha]

Рисунки и акварели стали приносить Гитлеру некоторый доход, однако он предпочитал проводить время в разговорах о политике. Любимым коньком была ненависть к Габсбургам, наследнику престола и его жене-чешке.

[Gosha]

В конституции Австрии 1867 г. провозглашалось: «Все национальные группы страны имеют равные права, и каждая группа имеет неотчуждаемое право сохранять и развивать свою национальную культуру и язык». Объединение Габсбургами разных этнических групп, их религиозная терпимость к евреям и негерманским арийцам, чешский брак Франца-Фердинанда раздражали и постоянно подпитывали негодование Гитлера, которое он сам считал праведным.

[Gosha]

Адольф Гитлер не скрывал своего гнева от соседей по общежитию. Он громко возмущался, что в Вене больше чехов, чем в Праге, больше хорватов, чем в Загребе, и вполголоса говорил, что евреев больше, чем в Иерусалиме. Он начал носить длинный темный плащ и блестящий котелок, сделавшись похожим на иммигрантов из Богемии, которых не переносил. Внешностью он брать слушателей не мог — те не упускали случая позубоскалить в его адрес и поиздеваться.

[Gosha]

Бывало, насмешники привязывали его плащ к спинке стула. Когда он подскакивал в каком-нибудь особо пафосном месте своей речи, стул с грохотом падал, мучители Гитлера принимались хохотать, а он скрипел зубами, размахивал руками и осыпал их отборной руганью. Иногда бывало, что усмирять шутников приходилось надзирателям общежития, но даже хулители Гитлера не могли не заметить, что говорил он с каждым разом все лучше и лучше.

[Gosha]

А Вена предлагала ему множество примеров образцовых демагогов. Редакция пангерманской газеты, основанной Георгом Шенерером, располагалась по соседству с домом, где Гитлер и Кубичек некогда снимали комнату. Много месяцев первое, что он видел утром, были открыто прогерманские заголовки ее статей.

[Gosha]

Когда Гитлер перебрался в Вену, звезда Шенерера уже закатилась, но газета осталась рупором самых крайних взглядов. Шенерер объявил себя фюрером австрийских немцев империи, использовал музыку Рихарда Вагнера на своих политических сборищах, ратовал за высылку евреев, цыган, чехов и других славян из пределов империи, организовывал кампании за объединение Австрии и Германии. В этой риторике Гитлеру многое нравилось, и он потом многое из нее позаимствовал.

[Gosha]

Незадолго до своей смерти кронпринц Рудольф проклял антисемитские выпады Шенерера. Пангерманские атаки его ярых сторонников на венские газеты закончились его арестом и изгнанием из парламента. Престиж и движение Шенерера еще сильнее пострадали, когда он в приказном порядке велел своим сторонникам перейти в протестантство.

[Gosha]

Многие воспринимали его лозунг «Прочь от Рима!» как призыв к аннексии страны Германией. В центре католической Австрии это было чересчур. Франц-Фердинанд заявил: «“Прочь от Рима!”» означает «“Прочь от Австрии!”». Эрцгерцог решил участь Шенерера, настроив против него религиозных и политически лояльных католиков. Его роль в падении Шенерера дала Гитлеру еще один повод ненавидеть наследника престола Габсбургов.

[Gosha]

Карл Люгер, мэр Вены и убежденный антисемит, привлекал Гитлера еще сильнее. Количество въезжающих в город било все исторические рекорды, и такими же темпами росла популярность Люгера. Он мастерски выставлял себя защитником австрийцев, опасавшихся, что их место в обществе займут иностранцы.

[Gosha]

Лозунг «Поможем маленькому человеку» находил отклик в сердцах тех, кто опасался, что их язык, культура и политическое превосходство окажутся под угрозой. Феликс Зальтер, популярный австрийский прозаик того времени, писал о Люгере: Он подчиняет себе все, что пугает и сковывает массы. Он свергает это страшное и со смехом топчет его.

[Gosha]

Сапожники, портные, извозчики, зеленщики и владельцы лавок ликуют, исполненные энтузиазма. Он играет на всех качествах низшего класса Вены: отсутствии интеллектуальных потребностей, недоверии к образованию, пьяной глупости, любви к уличным песням, приверженности старине, безграничном самодовольстве; и эти люди неистовствуют, радостно неистовствуют, когда он обращается к ним.

[Gosha]

Карл Люгер витийствовал: «Земля, на которой стоит старый имперский город, — немецкая земля, и она останется немецкой. Вена ни в коем случае не должна делать уступок славянскому элементу, наводнившему центр империи. Напротив, именно чехи и другие народы, которые пользуются ее гостеприимством, должны перестать демонстрировать принадлежность к своему племени и приспособиться к германскому окружению».

[Gosha]

Когда Гитлер впервые услышал демагогические речи мэра, то сразу разглядел в нем своего ментора в политике и ораторском искусстве. Та самая антисемитская риторика, которая притягивала Гитлера, столкнула Люгера с Францем-Иосифом. Император упрямо не желал признавать тот факт, что мэр Вены побеждал на прямых выборах четыре раза подряд. Пятая победа Люгера все-таки заставила его согласиться с волеизъявлением народа.

[Gosha]

В 1897 г. Люгер стал мэром шестого по размерам города в мире. Два десятилетия Люгер совершенствовал Вену и успешно управлял ею при поддержке мощного избирательного блока из старых и молодых австрийских немцев, консервативных католиков, прогабсбургских монархистов. Дети и подростки вовлекались в его движение через песни, лозунги, массовый отдых, красивую форму. Гитлера зачаровали политическое мастерство и смекалка мэра.

[Gosha]

Каждый четвертый венец утверждал, что имеет чешские корни, но самые колкие высказывания на тему расы мэр адресовал евреям. «Покончим с еврейским терроризмом» — этот боевой клич звучал на его многолюдных политических митингах. Это был точный политический расчет. В Кракове, Будапеште и Праге евреев жило больше, чем в Вене, но именно в столице империи Габсбургов они имели все возможности для получения образования, политических свобод, продвижения вверх по общественной лестнице.

[Gosha]

Почти половина учащихся старших классов и треть студентов университета были евреями. Слова Люгера лишь подкрепили параноидальные теории заговора Адольфа Гитлера. Дважды он не сумел поступить туда, куда хотел. Дважды его талант и гений не разглядели академики, вовсе не евреи, но почему-то именно евреев он винил в своем провале. На труд он смотрел совершенно иначе, чем многие трудолюбивые иммигранты, но и их успехи, и свои неудачи он приписывал евреям.

[Gosha]

Зажигательные речи мэра целительным бальзамом ложились на беспокойную душу Гитлера. Люгер вещал: «Здесь, у нас дома, все влияние на массы сосредоточено в руках евреев, большая часть прессы тоже в их руках, скорее всего, подавляющая часть капиталов в их руках, а главное, все крупные предприятия и торговля тоже в руках евреев, и они развязали против нас такой террор, страшнее которого мы еще не видели».

[Gosha]

Неистовый расизм Люгера должен был найти разрядку в насилии, но, к разочарованию и досаде Гитлера, он так и не выполнил ни одной из своих угроз. Сторонники мэра «на своих цепочках для часов носили брелоки в виде фигурки повешенного еврея», но ни одного еврея не повесили на самом деле. В конце концов Люгер поутих и даже завел дружбу с некоторыми евреями, чтобы заслужить расположение двора Габсбургов. Такое поведение раздражало Гитлера, но он неизменно восхищался политическими и ораторскими навыками мэра.