Повесть временных лет ⇐ Авторские темы

[Gosha]

Нестор - летописец

«Повесть временных лет» – наиболее ранний из дошедших до нас летописных сводов. Относится к началу XII века. Свод этот известен в составе ряда летописных сборников, сохранившихся в списках, из которых лучшими и наиболее старыми являются Лаврентьевский 1377 г. и Ипатьевский 20-х годов ХV. Летопись вобрала в себя в большом количестве материалы сказаний, повестей, легенд, устные поэтические предания о различных исторических лицах и событиях.

Вот повести минувших лет, откуда пошла Русская земля, кто в Киеве стал первым княжить и как возникла Русская земля.

Так начнем повесть сию.

По потопе трое сыновей Ноя разделили землю – Сим, Xaм, Иaфeт. И достался восток Симу: Персия, Бактрия, даже и до Индии в долготу, а в ширину до Ринокорура, то есть от востока и до юга, и Сирия, и Мидия до реки Евфрат, Вавилон, Кордуна, ассирияне, Месопотамия, Аравия Старейшая, Елимаис, Инди, Аравия Сильная, Колия, Коммагена, вся Финикия.

Хаму же достался юг: Египет, Эфиопия, соседящая с Индией, и другая Эфиопия, из которой вытекает река эфиопская Красная, текущая на восток, Фивы, Ливия, соседящая с Киринией, Мармария, Сирты, другая Ливия, Нумидия, Масурия, Мавритания, находящаяся напротив Гадира. B его владениях на востоке находятся также: Киликия, Памфилия, Писидия, Мисия, Ликаония, Фригия, Камалия, Ликия, Кария, Лидия, другая Мисия, Троада, Эолидa, Bифиния, Старая Фpигия и острова нeкии: Сардиния, Крит, Кипр и река Геона, иначе называемая Нил.

Иафету же достались северные страны и западные: Mидия, Албания, Армения Малая и Великая, Kaппaдoкия, Пaфлaгoния, Гaлaтия, Колхида, Босфор, Meoты, Дepeвия, Capмaтия, жители Тавриды, Cкифия, Фракия, Македония, Далматия, Малосия, Фессалия, Локрида, Пеления, которая называется также Пелопоннес, Аркадия, Эпир, Иллирия, славяне, Лихнития, Адриакия, Адриатическое море. Достались и острова: Британия, Сицилия, Эвбея, Родос, Хиос, Лесбос, Китира, Закинф, Кефаллиния, Итака, Керкира, часть Азии, называемая Иония, и река Тигр, текущая между Мидией и Вавилоном; до Понтийского моря на север: Дунай, Днепр, Кавкасинские горы, то есть Венгерские, а оттуда до Днепра, и прочие реки: Десна, Припять, Двина, Волхов, Волга, которая течет на восток в часть Симову. В Иафетовой же части сидят русские, чудь и всякие народы: меря, мурома, весь, мордва, заволочская чудь, пермь, печера, ямь, угра, литва, зимигола, корсь, летгола, ливы. Ляхи же и пруссы, чудь сидят близ моря Варяжского. По этому морю сидят варяги: отсюда к востоку – до пределов Симовых, сидят по тому же морю и к западу – до земли Английской и Волошской. Потомство Иафета также: варяги, шведы, норманны, готы, русь, англы, галичане, волохи, римляне, немцы, корлязи, венецианцы, фряги и прочие, – они примыкают на западе к южным странам и соседят с племенем Хамовым.

[Gosha]

Давно было замечено, что в Повести временных лет и вообще в древнерусской письменности пересекаются две традиции: одна оптимистическая, связывающая большие надежды с самим актом крещения и не требующая от человека чрезмерных усилий для «спасения», другая – аскетически-пессимистическая, настаивающая на постоянном обуздании человеческих страстей и даже естественных потребностей. Первая традиция идет от эпохи Владимира и концентрируется вокруг Десятинной церкви, вторая все более утверждается с середины и особенно второй половины XI века. Естественно, что длительное время они сосуществуют, противоборствуя и приспосабливаясь друг к другу.

[Gosha]

В эпоху утверждения христианства на Руси в Европе противоборствовал целый ряд центров – каждый со своими трактовками сущности христианства. Помимо Рима и Константинополя и упомянутой выше ирландско-британской церкви сохранялось местами арианство, богомильство, монархианство, просматривались различия в трактовке отдельных вопросов разными патриархиями – Антиохийской, Александрийской. На Дунае, в землях западных славян шла борьба разных направлений, и своеобразный синтез некоторых из них – в рамках кирилло-мефодиевской традиции. Именно с кирилло-мефодиевской традицией и увязывался в первую очередь клир первого храма Владимира.

[Gosha]

Сама кирилло-мефодиевская традиция еще нуждается в более глубоком исследовании, особенно с точки зрения места ее в достаточно широком спектре мнений и прочтений основ христианства. В общих чертах близость традиции к ранним идейным и организационным формам христианства вполне очевидна. Иначе и не могло быть: славянское общество VIII–Х веков иных форм и не могло бы воспринять. Но была и определенная специфика, порождаемая политической ситуацией в большом Подунайском районе. Во-первых, ранее здесь уже существовали христианские общины разной направленности, в которых, за этот район вели борьбу Франкская и затем Германская империи, Рим и Византия. Наиболее агрессивно вела себя первая, и против нее, естественно, объединялись общины, отстаивавшие свою религиозную, да и политическую независимость. Так, в рамках кирилло-мефодиевской традиции удерживаются элементы и ирландской, и арианской церковных организаций: и та, и другая не признавали зависимости от внешнего церковного центра.

[Gosha]

Влиянием кирилло-мефодиевской традиции объясняется культ Климента Римского, поддерживавшийся клиром Десятинной церкви. Кирилл имел непосредственное отношение к созданию этого культа в самом Корсуне, где именно по его настоянию были обретены мощи убитого здесь в начале II века римского папы (в данном случае не имеет значения непосредственная достоверность связанных с ним преданий). Кирилл захватил с собой и часть останков Климента, возил их по славянским подунайским землям и в конечном счете оставил в римском соборе Климента, где и сам Кирилл был похоронен в 869 году. В Византии к этим подвигам Кирилла интереса не проявили, но в славянских землях культ Климента получил распространение. На Руси этого святого пытались возвысить до ранга заступника Русской земли, и эта идея длительное время сохранялась как выражение права Русской церкви на самостоятельность. Не случайно, что избрание в середине XII века на Русскую митрополию русина Климента сопровождалось напоминанием о мощах Климента Римского, равнозначных святому Иоанну, именем которого возводились патриархи Константинополя.

[Gosha]

В традиции Десятинной церкви культ Климента имел специфическую направленность, поскольку само крещение Владимира связывали с Корсунем, а не с Византией. Корсунь же в составе Византийской империи стоял особняком, временами вообще выходя из-под власти Империи. Так было, в частности, в 60–80-е годы XI столетия, когда и оформлялась корсунская легенда о крещении Владимира.

[Gosha]

Само название храма Богородицы – Десятинный – указывает на западнославянские связи христианского окружения Владимира. Понятие десятины свойственно западной церкви, а сам термин этот буквально совпадает с принятым, например, в Хорватии. С западными, подунайскими славянами увязываются и многие церковные термины («церковь», «пост», «пастырь», «алтарь», «Спас» и др.). После разрыва церквей в 1054 году борьба между «восточной» и «западной» трактовками христианства должна была обостриться. Это обострение как-то задевало и институт десятины. И в летописи появляется весьма показательный защитительный выпад: рассказывая о создании церкви и учреждении десятины в соответствии со «Словом о том, како крестился Владимир...», летописец добавил от себя, будто князь Владимир, «написав клятву в церкви сей, рек: “аще кто сего посудит, да будеть проклят”»

[Gosha]

Надо отметить, что полемика между разными трактовками идейных и организационных основ христианства чаще всего была скрытой. Прозападные (имея в виду западных славян) авторы не выступают прямо против некоторых нововведений эпохи Ярослава. Они просто возвышают Владимира, настаивают на его канонизации. В свою очередь, прогреческие оппоненты не возражают прямо против канонизации Владимира, но напоминают о таких эпизодах жизни князя, которые никак не согласуются с представлениями о его святости. В итоге канонизацию Владимира удалось осуществить лишь в XIII веке, когда прочно забыли о том, вокруг чего шел спор двумя столетиями ранее.

[Gosha]

Прославление Владимира в условиях XI века означало и прославление существовавших в его эпоху порядков. Для Десятинной церкви это прежде всего ее особое положение. Но не только. Во времена Владимира существовала весьма своеобразная форма организации церкви, в которой переплетались элементы организации Ирландской церкви и арианских общин. У ариан епископы выбирались общиной, у ирландцев они часто становились наследственной должностью (целибата Ирландская церковь не признавала). Выше епископов у ирландцев стояла должность аббата монастыря или настоятеля ведущего в городе храма. Анастас Корсунянин возглавлял Русскую церковь не будучи даже епископом. Будущий митрополит Иларион также никогда не был епископом: он фактически возглавлял Русскую церковь в 40-е годы XI столетия, будучи пресвитером. В Новгороде в 30-е годы церковь возглавлял Ефрем, также не посвященный в сан епископа.

[Gosha]

Ранняя Русская церковь ни в коей мере не претендовала на политическую власть, ограничивая свою деятельность сугубо духовными задачами. Иначе и быть не могло: у Владимира и его окружения была возможность свободного выбора веры (никто ему ее не навязывал), и он, естественно, выбирал такую, которая укрепляла, а не ослабляла его власть. Децентрализованная общинная церковь вполне удовлетворяла этим желаниям.

[Gosha]

В Повести временных лет отражен летописный свод, составленный при Десятинной церкви или близким к ней летописцем, видимо, в 80-е годы XI столетия (последняя статья – рассказ об убийстве Ярополка Изяславича, приверженного, по летописи, к Десятинной церкви). Летописец был расположен к Изяславу и его сыну Ярополку – к самым «прозападным» киевским князьям, не слишком почитаемым киевлянами. Ему принадлежит основная канва повествования о распространении христианства на Руси, в том числе описание крещения Ольги и принятия христианства Русью во времена Владимира. Он же осуществлял соединение ряда самостоятельных внелетописных сочинений, в том числе сказания о Борисе и Глебе и упомянутого выше «Слова» о крещении Владимира в Корсуне. Летописец довольно точно передавал предшествующий текст, сопровождая его своими комментариями. Он постоянно обращается к ветхозаветным сюжетам, охотно цитирует Соломона, используя какой-то неизвестный в настоящее время перевод Библии (перевод Мефодия?). Христианство он склонен воспринимать как единое целое, не склоняясь ни к западной, ни к восточной его интерпретации и уклоняясь от определения позиции в порожденном расколом споре. Возможно, благодаря бережному отношению к предшествующим текстам сохранил он и «омийский» арианский или «полуарианский» символ веры, известный в сходном варианте в рукописи XII века. Сохранение же его в последующих редакциях Повести временных лет может объясняться тем, что борьба с арианством в XII веке утратила актуальность, а епископы и митрополиты-греки в редактировании данной летописной традиции не участвовали.

[Gosha]

Близкий Десятинной церкви летописец отличается и литературным талантом, возвышенностью и некоторой высокопарностью. У него (в отличие от «ученика Феодосия») практически не встречается грамматически неверных фраз, а образы хотя и носят книжный характер, вполне гармонируют с содержанием изложения. Терпимое отношение к язычеству и языческой поре русской истории у него, как и у Илариона, сочетается с оптимистическим взглядом на крещение как на акт, почти равнозначный спасению.

[Gosha]

Именно летописец Десятинной церкви воспел «книжную мудрость» и книги, которые «напояют вселенную». Отчасти это восторженное отношение к книгам – хотя имелись в виду, конечно, книги Священного Писания – побуждало летописца бережно относиться и к предшествующим текстам, которые под его пером, как правило, легко выделяются.

[Gosha]

Русские летописи – уникальное явление в мировой культуре. Восемь столетий они являлись идеологическим стержнем, соединяющим прошлое и настоящее,поддерживающим идею единства народа и государственности – от легендарных Кия, Щека, Хорива и полулегендарных Рюрика с братьями до Московского царства XVI–XVII веков. Древо летописания ветвилось по городам и землям, честолюбие и тщеславие отдельных правителей силой врывалось на пергаменные листы, вытесняя суетным и преходящим нечто вечное, ценное для всего народа; летописцы и переписчики на свой вкус переписывали историю, устраняя одни «белые пятна» и создавая новые. Многое существенное выпало в результате тенденциозного редактирования, целые ветви исчезли в результате внешних набегов и завоеваний и внутренних усобиц. Но и ныне мы являемся обладателями огромного богатства, в полной мере далеко не учтенного. Только в московских рукописных хранилищах выявлено более тысячи рукописей, так или иначе связанных с летописной традицией. Представить все это в единой системе – задача более чем сложная. Тем более трудно дать представление о почти необозримом материале широкому читателю. А сделать такое представление необходимо хотя бы потому, что ни национальное, ни гражданское самосознание невозможно без твердой опоры на традицию, понятую объективно и взвешенно.

[Gosha]

Здесь воспроизведены расхождения при описании одних и тех же событий. Но и летопись, и жития приводят и достаточно существенные неповторяющиеся данные. Нестор явно сочувствует Изяславу и его дому, как ученик к учителям относится к Стефану и к Никону. О первом он дает ряд оригинальных сведений, связанных с его деятельностью в качестве игумена, а затем епископа Владимира Волынского. Этот город вообще занимает особое место в сочинениях Нестора, в то время как «полуношные страны» ему и мало известны, и
не слишком его интересуют. Вообще впечатление такое, что писал Нестор не в Киеве. Он, например, поясняет, что Василев – город, «отстоя от Киева, града стольного, 8 поприщь». Киевлянину пояснять этого не нужно было. Зато волынянину, никогда не бывавшему в «стольном граде», такое разъяснение было необходимо. В другом месте, говоря об основании нового монастыря в 1062 году, он напоминает, что этот монастырь «и доныне есть, Печерьский наричем». Повторяется такое напоминание и в другом месте. Для некиевлянина дается и описание внутреннего расположения монастыря.

[Gosha]

Из сказанного следует, что Нестор-агиограф не только не был автором Повести временных лет , но и не был знаком с этой летописью. В самом Печерском монастыре он находился, видимо, недолго. Похоже, что он ушел оттуда во Владимир Волынский либо вместе со Стефаном, либо вслед за ним. Лишь у Нестора, в частности, имеется упоминание о монастыре под Владимиром, называвшемся не без претензий «Святой горой» («Святой горой» именовали монастыри на Афоне). cтр 31

[Gosha]

В Патерике Печерского монастыря также упоминается имя Нестора и даются отсылки на ему принадлежащую летопись. При этом имя Нестора упоминается в послании Поликарпа Симону, а Симон называет «Летописец старый Ростовский». Патерик весьма богат оригинальными сведениями, в том числе летописного характера. Здесь, кстати, дается совершенно иная версия и начала, и дальнейшей истории монастыря, нежели в Повести временных лет и в житиях Нестора. В основе здесь – несохранившееся Житие Антония, деятельность которого начинается задолго до Феодосия и даты, обозначенной в Повести временных лет (1051). Связанная с печерской письменной традицией Густинская летопись (XVII век) называет дату 1013 год, когда якобы Антоний вселился в «Варяжскую пещеру», от которой и пойдет Печерский монастырь. стр 32

[Gosha]

Печерский патерик в гораздо большей мере, нежели Повесть временных лет, держится грекофильской ориентации: подчеркивается роль греческих мастеров, греческих постриженников в самом монастыре, напоминается о хранящихся там греческих книгах. Другой акцент – возвышение роли варягов в христианизации Руси. Варяги имели непосредственное отношение к созданию Печерского монастыря. В Патерике воспроизводится принадлежащее Симону Сказание о создании Печерской церкви Богородицы, главным героем которого является варяг Шимон, племянник известного и по Повести временных лет Якуна. Шимон бежал к Ярославу от дяди, захватив с собой «золотой пояс» с изображением Христа и имея внушение свыше о предстоящей миссии по созданию церкви Богородицы. Поначалу Шимон служил у Ярослава, затем тот его передал Всеволоду, который также кружал его почетом. Участвовал Шимон и в битве 1068 года, и Симон рассказывает о ней через восприятие Шимона. Антоний предсказал князьям и Шимону, что битва закончится поражением, но Шимону он предрекал спасение и погребение в той церкви, которая будет им создана. После битвы Шимон был пострижен Антонием в монастыре под именем Симона (Шимон – это и есть Симон: «ш» вместо «с» употреблялась в речи балтийских славян и отчасти в Северо-Западной Руси). «Золотой пояс» он передал в монастырь, и пояс станет одной из монастырских святынь, обладающей целебными свойствами. стр 33

[Gosha]

В связи с созданием церкви Богородицы упоминается и сын Шимона Георгий. Георгий Шимонович будет позднее воспитателем Юрия Долгорукого, отправится с ним на северо-восток в 1107 году и станет ростовским тысяцким. Именно ему поручал Юрий Долгорукий управление Суздальской землей после своего утверждения в Киеве. [33]

[Gosha]

Упоминаемый Поликарпом «летописец» Нестора также не идентичен Повести временных лет. В нем, в частности, имелся рассказ о Никите Затворнике, который был «прелщен... от врага»: «вся книгы жидовьскыа сведяше добре, евангелиа же и апостола... сих николи же въсхоте видети, ни слышати, ни почитати». «Изгонять беса» пришли Никон, видные подвижники монастыря и среди них Нестор. В Повести временных лет Никита упомянут единственный раз мимоходом под 1096 годом, когда он был уже новгородским епископом. Не совпадают с Повестью и другие сюжеты, возводимые к «летописцу». В нем значительно весомее выглядит и политическая роль Печерского монастыря. Тот же Никита, обладая даром предвидения, заранее знал о гибели Глеба Святославича (1078) и предложил Изяславу отправить в Новгород на княжение Святополка. Постриженники Печерского монастыря тесно взаимодействуют с князьями, и князья неизменно почитают их. При этом знакомый Симону и Поликарпу летописный труд прославлял не только ветвь Всеволод – Владимир Мономах – Юрий Долгорукий, но и Святослава Ярославича, с потомками которого сам Мономах вел скрытую или открытую борьбу.

[Gosha]

Симон с начала XIII века находился во Владимире сначала в качестве игумена Рождественского монастыря, а затем Владимирского епископа. Стремясь развеять сомнения Поликарпа, роптавшего на порядки в Печерском монастыре и тяготившегося монашеской жизнью, Симон напоминал ему о славе монастыря, о подвигах его постриженников. При этом он советовал почитать «Летописец старый Ростовский», будучи уверенным, что Поликарп может воспользоваться этим советом.[34]

[Gosha]

«Старым» называет Симон Ростовский летописец, видимо, для различения от «нового», составленного в его время. В Лаврентьевской летописи это «новое» ростовское летописание отражается после 1206 года. Ранее же ростовское летописание просматривается более всего в проростовских сводах XV века и отчасти в Ипатьевской летописи. И продолжаются эти извлечения из ростовского источника до 50-х годов XII столетия. К этому же времени может быть отнесен и упоминаемый Симоном «Летописец».

[Gosha]

Ссылка на Летописец сделана Симоном в связи с перечислением епископов, вышедших из Печерского монастыря. Он называет четырнадцать имен и добавляет: «Аще хощеши вся уведети, почти летописца стараго Ростовского: есть бо всех болий; а еже потом и до нас грешных, мню близ». Лаврентьевская летопись знает лишь девять из четырнадцати перечисленных, причем лишь о Стефане сказано, что он ранее был игуменом Печерского монастыря. Большинство названных Симоном епископов были поставлены на епархии в конце XI–начале XII века. Но здесь же назван Нифонт, занимавший новгородскую кафедру в 1136–1156 годах. Само соотношение «более 30» и около двадцати поставленных, видимо, на памяти Симона, тоже ведет к середине XII века. К тому же времени естественно отнести и особое внимание к Шимону и его сыну Георгию. Лаврентьевская летопись его вообще не упоминает. Но Тверской сборник (XVI век), использующий ростовское летописание, сообщает, что Георгий тысяцкий в 1120 году возглавлял поход на болгар, а Ипатьевская летопись под 1130 годом говорит о важном вкладе его в Печерский монастырь: он оковал гроб Феодосия.[35]

[Gosha]

Юрий Долгорукий в первый раз занял Киев в 1149 году и затем до кончины там в 1157 году либо занимал его, либо вел за него борьбу. Согласно сообщению Симона, в это время Георгий Шимонович оставался в Суздале: Юрий Долгорукий своему тысяцкому «яко отцу предаст землю Суждальскую». С переездом на север Андрея Боголюбского положение здесь решительно изменится. И с этим обстоятельством естественно связывается само пресечение старой ростовской летописной традиции. О судьбе Георгия Шимоновича летописи ничего не сообщают: возможно, к этому времени его и не стало, если учесть, что было ему едва ли менее 80 лет. С ростовской кафедры был удален Нестор, а затем была изгнана гречанка, мачеха Андрея, с ее детьми. Означало все это резкий поворот от прогреческой ориентации к противоположной, нацеленной на освобождение от внешней зависимости Церкви.

[Gosha]

Противоборство Изяслава Мстиславича со своим дядей Юрием Долгоруким в 40–50-е годы разделило русское общество. Изяслав Мстиславич стремился опереться
на традиции самостоятельной Русской церкви, а союзников искал на Западе. Юрий Долгорукий обычно привлекал половцев, искал поддержки у Ольговичей, а в церковном отношении поддерживал противников митрополита русина Климента. В числе этих противников были игумен Печерского монастыря грек Феодосий (1142–1156), новгородский епископ Нифонт и, очевидно, Ростовский епископ Нестор, близкий Нифонту. С его именем и может связываться сам ростовский летописец, в котором акцентировалось внимание именно к церковной истории.[35]

[Gosha]

Вопреки мнению Шахматова и некоторых его последователей, «Летописец старый Ростовский» представлял совсем иную традицию, нежели Повесть временных лет, а в Лаврентьевской летописи он даже и косвенно практически не отразился. В отличие от Повести временных лет, в нем последовательно проводится
прогреческая и проваряжская тенденция. Именно здесь первыми святыми на Руси признаются отец и сын варяги, а ростовский епископ печерянин Леонтий «третий
гражанин бысть Рускаго мира: с онема варягома венчася от Христа, его же ради пострада».