Gosha: 18 сен 2017, 17:39После самого Ленина исправлением Октября занимался Сталин, Хрущев Брежнев, Андропов, Черненко - каждый по-своему.
Gosha: 18 сен 2017, 17:39Большевики-коммунисты так выхолостили Историю - 1917 года что Правда стала Кривдой, а Кривда стала Правдой.
Gosha: 18 сен 2017, 17:39Большевики-коммунисты так выхолостили Историю - 1917 года что Правда стала Кривдой, а Кривда стала Правдой
Gosha: 18 сен 2017, 17:39Движение масс было в 26 октября 1917 года в сторону Винных складов Петрограда. Всем надоел сухой закон введенный Царем в России с 1914 года и отмененный февралем - затем узаконен отмен Большевиками.
Gosha: 18 сен 2017, 17:39Вот вам движение революционных масс.
Понятно, ответа по существу от Вас мне не дождаться.
Отправлено спустя 10 минут 55 секунд:
Суханов Н.Н. "Записки о революции".
http://www.magister.msk.ru/library/hist ... han007.htm
"... А события шли своим чередом. Уже вечерело, когда доступ в Зимний был прекращен. Прокопович, освобожденный из-под ареста, не мог уже попасть туда. Около дворца стояла большая толпа, которая смешивалась с отрядами красноармейцев. Сомкнулись ли наконец цепи солдат -- не знаю. Кажется, ко дворцу были двинуты только более надежные элементы: матросы и рабочие. Но ни правильной осады, ни попыток штурма все не было. Вообще никакие боевые действия не начинались.
Что поделывали министры?.. Кишкин опять ушел в Главный штаб. Остальные "пребывали на своем посту" в Малахитовом зале... Но зачем же, наконец? И что же они там делали?
Один из министров, Малянтович, в своих интереснейших воспоминаниях об этом дне пишет: "...в огромной мышеловке бродили, изредка сходясь все вместе или отдельными группами на короткие беседы, обреченные люди, одинокие, всеми оставленные... Вокруг нас была пустота, внутри нас пустота, и в ней вырастала бездумная решимость равнодушного безразличия..." Иные усиленно звонили по телефону -- больше личным друзьям. Искали Авксентьева, но не нашли.
Очень интересовались, что же делают для их спасения меньшевистско-эсеровские лидеры. Министрам сообщали, что идут партийные заседания, что все партии высказываются против большевиков, что большевики "изолируются". И...
Вы полюбопытствуйте, читатель, загляните в воспоминания Малянтовича. Только тогда вы оцените все очаровательное остроумие этого господина. Он совершенно бесподобен в своей горькой иронии по поводу того, как их покинули и предали люди, обязанные грудью стать на их защиту. Одна демократическая организация за другой -- плачет он -- привели в действие свои говорильни и "изолируют" большевиков во фракциях, в городской думе, в "Комитете спасения", на советском съезде. Будет, видите ли, общая резолюция. О, сколько мужества, решимости, страсти проявляют эти подлинные защитники демократии... пока им, министрам, готовят расстрел или Петропавловскую крепость...
Министру юстиции в тот роковой день было так обидно, что даже много спустя, в день писания воспоминаний, он не смог заметить, как это было смешно... Этот самый Малянтович при образовании злосчастной последней коалиции "присоединился к программе промышленников", главный пункт которой состоял в том, чтобы получить всю полноту власти в полную независимость от всяких органов демократии. Получили, как желали. У этих министров была в руках вожделенная полнота власти. А демократическим органам дали "пинка" и отшвырнули их на естественный шесток "частных организаций"... И теперь с пустотой внутри и вокруг" они бродят по своей "мышеловке", не ударяя палец о палец во исполнение взятого на себя долга, в горечи и обиде на неблагодарных, ленивых и лукавых рабов, в глубоком убеждении, что дело их защиты не есть их собственное дело, а прямая обязанность советских меньшевиков и эсеров!..
-- Что грозит дворцу, если "Аврора" откроет огонь?
-- Он будет обращен в кучу развалин, -- компетентно сообщает коллегам адмирал Вердеревский.
И снова бродят министры в "бездумной решимости равнодушного безразличия".
Министр земледелия Маслов написал и послал друзьям записку, которую называет "посмертной": он, министр Маслов, умрет с проклятием по адресу демократии, которая послала его в правительство, а теперь оставляет без защиты.
Но каков же, наконец, смысл, какова идея этого сидения министров -- в полной праздности и предсмертной тоске, под ненадежной охраной тысячи человек, готовых разрядить свои пушки и винтовки по российским гражданам, залив кровью Дворцовую площадь? Заключается ли эта идея в физической защите Коновалова, Третьякова, Малянтовича, Гвоздева и прочих? По-видимому, нет. Ведь министры даже по окончании всех своих дел, после написания всех приказов, указов и прокламаций могли тысячу раз разойтись по таким местам, где они были бы в полнейшей безопасности.
Нет, тут были идейные, политические соображения. Правительство должно остаться на посту; ему вручена верховная власть, которую оно может передать только Учредительному собранию; очистить же место для мятежников оно не может... Очень хорошо. Однако это предполагает не состояние праздности, а активнейшие действия, направленные к поражению врага. Если, допустим, для этого нет объективной возможности, то, казалось бы, необходимо сделать то, что всегда в минуты внешней или внутренней опасности делали все правительства от сотворения мира. Надо, оставаясь правительством и никому не сдавая власти, бежать в Версаль, то есть в Ставку, в Лугу или в какую-нибудь другую временную резиденцию. Пусть там в качестве правительства, хотя бы в бездействии, отсиживаются юстиция, призрение, просвещение, дипломатия, промышленность и торговля, пока говорят пушки. Ведь могучий враг -- Смольный по своей халатности и неловкости открыл для этого полную возможность.
Но нет, министры остались в самом пекле, на съедение могучему врагу и ждут смерти -- в качестве правительства! Ну хорошо... Но ведь на этой нелепой, почти безнадежной позиции предстояло что-нибудь одно: либо признать ее безнадежной и сдаться большевистской силе, либо считать ее не безнадежной и защищать ее своей силой.
Сдаться нельзя, пишет от имени всех своих коллег министр Малянтович: достоверно неизвестно, на чьей стороне сила, и ведь Керенский может выручить. Сдаться -- это может означать, что правительство без крайности бежит с поста... Ну, тогда защищаться, отбиваться до выручки или до поражения. Защищаться тоже нельзя: достоверно неизвестно, имеются ли шансы у министров; может быть, у большевиков заведомый перевес силы; тогда произойдет бессмысленное кровопролитие и выйдет, что оно происходит только для личной защиты, а правительство, как таковое, могло на законном основании уступить силе и до кровопролития.
Ну, так как же быть? Как же рассуждали министры в течение долгих, долгих часов рокового дня? Ведь тысяча человек казаков, юнкеров и ударниц со своими пушками были готовы во всяком случае учинить огромное кровопролитие -- раньше, чем разбежаться. Надо было дать им определенный приказ...
Начальник охраны дворца Пальчинский дал им приказ стойко защищаться. Но юнкера желали поговорить с самим правительством. Около семи часов вечера они пришли и спросили: что прикажете делать? Отбиваться? Мы готовы до последнего человека. Уйти домой? Если прикажете, мы уйдем. Прикажите, вы -- правительство.
И министры сказали: так и так, мы не знаем, мы не можем приказать ни того ни другого. Решите сами -- защищать нас или предоставить нас собственной участи. "Мы не лично себя защищаем, мы защищаем права всего народа и уступим только насилию... А вы за себя решите: связывать или не связывать вам с нами свою судьбу".
Так сказало правительство. Оно уже с утра делало все самое худшее, самое недостойное и нелепое из возможного. И сейчас, отдавая последний приказ около семи часов вечера, избрало самое худшее, нелепое и преступное... Министры не понимали того, что сейчас же поняли юнкера: не отдавая никакого приказа, отсылая к личной совести, к частному усмотрению юнкеров, министры перестали быть правительством. Так, как говорили они со своей армией, не может говорить никакая власть. Так могут говорить только частные люди.
Но ведь вместе с тем они агитировали и апеллировали к совести своей армии, говоря о "правах народа" и т. п. Самим фактом своего сидения они поощряли и вынуждали остаться на постах тех честных людей, которые им верили как законной власти. Этим самым министры готовили своими руками бессмысленное кровопролитие.
Смысл, идея праздного, пассивного сидения в Малахитовом зале заключалась в том, чтобы остаться на своем посту и избежать крови. И правительство, осуществляя эту идею, сбежало с поста и организовало бессмысленное побоище.
Юнкера пошли обсуждать странные и непонятные министерские речи. Их молодым солдатским головам предстояло решить основную проблему политики в труднейший момент. Эту миссию возложило на них сбежавшее от своих обязанностей правительство...
...
Но пока развертывалась на Невском проспекте эта важная и интересная страница в нашей истории, старое Временное правительство все еще томилось в тихой полутемной комнате Зимнего дворца. Со своей стороны оно совсем не решило умереть. Напротив, оно надеялось на помощь и на сохранение своих жизней и своих постов. Но все же оно томилось мучительно.
Казаки ушли из дворца. Охраны стало меньше... Сообщили по телефону, что из думы во дворец идут гласные и другие, человек 300. Предупредили юнкеров, чтобы в них не стреляли: два фонаря...
Пальчинский докладывал: толпа напирала несколько раз, но после выстрелов юнкеров отступала. Стреляли-де в воздух... Но трескотня ружей и баханье пушек становились все чаще... Вдруг шум и выстрелы в самом дворце: ворвалось 30--40 вооруженных людей, но уже обезоружены и арестованы.
-- Большие трусы, -- сообщает Пальчинский и уверяет, что дворец продержится до утра.
Снова шум, крики, топот и -- один за другим два взрыва. Министры вскочили с мест. Бомбы! Во дворец забрались несколько матросов и бросили две бомбы с галерейки, идущей вдоль "темного коридора", в верхней его части. Бомбы упали на пол, близ входа в комнаты Николая II и легко ранили двух юнкеров. Доктор Кишкин подал им медицинскую помощь. Матросы арестованы. Но как они могли проникнуть? То 40 человек ворвалось силой, то несколько матросов проникло тайно. Видно, Пальчинский со своим гарнизоном были не слишком на высоте.
Доложили: женский ударный батальон ушел домой. Захотел и ушел, как казаки. Видимо, осаждающая армия пропускала вражеские отряды, как решето воду. Никакой осады все еще не было.
Но перестрелка начинала принимать характер основательного сражения. Невероятно, чтобы стреляли только в воздух и чтобы не было жертв. Кровопролитие в тех или иных размерах, несомненно, происходило. Почему, зачем? Потому, что Военно-революционный комитет не догадался раньше арестовать правительство и даже отпускал арестованных. Затем, чтобы министры, сбежавшие с поста, еще могли утешаться мыслью, что они не сбежали.
Доложили: юнкера такого-то училища ушли. Ушли так ушли. Правительство их не удерживало, но давало в город бюллетени по телефону: отбиваемся, не сдаемся, нападение отбито в таком-то часу, ждем подкреплений... Вот какие у нас были правители!
Снова шум в коридорах. Ворвалось человек 100 "большевиков". Охрана приняла их за депутацию из думы. Вражья сотня дала себя без труда обезоружить... Доложили: юнкера такой-то школы ушли. Нельзя не отметить: стороны настроены фанатически и дерутся как львы.
Опять ворвалась толпа и обезоружена; опять ушла какая-то часть из охраны. Сколько же осталось? Кого же теперь больше во дворце -- защитников или пленных? Не все ли равно! Министры равнодушны. Но за стенами стреляют по-прежнему... Был второй час.
Опять шум внизу. Он растет -- ближе и ближе. Он уже в "темном коридоре" и подкатывается, нарастая, к самым дверям. Очевидно, дворец "штурмовали" и "взяли" его... К министрам влетает юнкер и, вытянувшись, рапортует:
-- Готовы защищаться до последнего человека. Как прикажет Временное правительство?
-- Не надо, бесцельно. Сдаемся... Не надо крови!.. Весь дворец уже занят?
-- Занят. Все сдались. Охраняется только это помещение.
-- Скажите, что мы не хотим кровопролития и сдаемся. Мы уступаем силе...
-- Идите, идите скорей! Мы не хотим крови!..
Вы скажете: теперь министры начали кое-что понимать и пришли к разумному решению. Наоборот, для разумного решения было уже поздно, а министры, окончательно утратив всякое понимание, не видели, как отвратительно и смешно их лицемерие.
Юнкер за дверью доложил решение министров победоносным повстанческим войскам, которые шумели нестерпимо, но не шли дальше: ни шагу против воли этих серьезных юнкеров. Шум сразу принял иной характер.
-- Сядем за стол, -- сказали министры и сели, чтобы походить на занятых государственных людей.
Двери распахнулись. Комната сразу наполнилась вооруженными людьми во главе с самим Антоновым. Но тут ловко подскочил Пальчинский:
-- Господа, мы только что сговорились с вашими по телефону. Подождите, вы не в курсе дела!..
Главари отряда чуть было не смутились, но сейчас же оправились.
-- Объявляю вам, членам Временного правительства, что вы арестованы! -- закричал Антонов. -- Я член Военно-революционного комитета...
-- Члены Временного правительства подчиняются насилию и сдаются, чтобы избежать кровопролития, -- сказал Коновалов.
-- Кровопролития! А сами сколько крови пролили, -- раздался возглас, сочувственно подхваченный толпой. -- Сколько полегло наших!
-- Это неправда! -- крикнул возмущенный Кишкин. -- Мы никого не расстреливали. Наша охрана только отстреливалась, когда на нее нападали!
Кишкин это крикнул, Малянтович сочувственно описал. Может быть, найдутся и еще столь же остроумные люди.
...
Настроение ворвавшейся толпы, с ног до головы вооруженной, было очень повышенное, мстительное, злобное, рискованное. Антонов унимал особенно расходившихся матросов и солдат, но не имел достаточно авторитета. Начали составлять протокол. А министры агитировали завоевателей. Особенно кипятился Кузьма Гвоздев, убеждая направо и налево, что он свой брат -- рабочий. Настроение то повышалось, то остывало. Сильно подействовало сообщение, что Керенского нет налицо. Раздались крики, что необходимо остальных переколоть, чтобы не убежали вслед за Керенским.
После довольно долгой процедуры опросов, записей, перекличек двинулись арестантской колонной к выходу. Путь лежал в Петропавловскую крепость. В темноте, в третьем часу ночи, среди густой возбужденной толпы двигалась колонна по Миллионной и Троицкому мосту. Не один раз жизнь бывших министров была на волоске. Но обошлось без самосуда".
Отправлено спустя 51 минуту 15 секунд:
Генрих Иоффе "Долой Временное правительство!"
http://scepsis.net/library/id_3463.html
...
И вот свершилось. 26 октября, 2 ч. 10 минут ночи. Зимний дворец, Малая Столовая. Здесь собрались министры последнего состава Временного правительства... Министр юстиции П. Малянтович воспоминал: вдруг распахнулись двери и «в комнату влетел, как щепка, вброшенная к нам волной, маленький человечек под напором толпы, которая за ним влилась в комнату и, как вода, разлилась сразу по всем углам и заполнила комнату...».
«Человечком», о котором писал Малянтович, был В. Антонов-Овсеенко, впоследствии крупный деятель Красной Армии, через 20 лет погибший в ходе сталинских репрессий.
— Временное правительство здесь, — заявил Антонову министр торговли и промышленности А. Коновалов.
— Объявляю всем вам, членам Временного правительства, что вы арестованы, — ответил Антонов-Овсеенко, а Чудновский (бывший с ним другой большевик — Г. И.) стал составлять список присутствовавших и протокол.
Выяснилось, что отсутствует премьер-министр А. Керенский. Еще утром 24 октября он срочно выехал в штаб Северного фронта, в Псков, чтобы лично форсировать движение фронтовых войск к революционному Петрограду. Кроме того, не было министра продовольствия С. Прокоповича: его задержал патруль, когда он направлялся в Зимний.
Среди заполнивших помещение матросов, солдат и красногвардейцев начался ропот. Кто-то злобно кричал:
— Какого черта, товарищи! Переколоть их тут и вся недолга!
Но Антонов-Овсеенко решительно пресек «анархию».
— Товарищи! Вести себя спокойно! Все члены Временного правительства арестованы. Они будут заключены в Петропавловскую крепость. Никакого насилия над ними учинять не позволю. Ведите себя спокойно!
Министров вывели на Дворцовую площадь, их окружила охрана из матросов и красногвардейцев, за спинами которых бушевала толпа. Как вспоминал министр Малянтович, у Троицкого моста «толпа напирала со всех сторон, кругом мелькали озверелые лица, пахло потом и спиртом, кверху поднимались кулаки и винтовки». Требовали побросать министров прямо в Неву. Неслись крики: «Вот они, наши кровопийцы! Насосались нашей крови! А где Керенский, жид проклятый?! Убег? Мы его поймаем!»
Конвоиры с трудом сдерживали напиравших. Вдруг неизвестно откуда раздалась пулеметная стрельба. Пулеметчики Петропавловской крепости, решив, что обстреливают именно их, открыли ответный огонь. Толпа бросилась врассыпную. Когда стрельба стихла, арестованных через Троицкий мост переправили в крепость. Здесь их стали разводить по камерам Трубецкого бастиона. В этот момент Коновалову страстно захотелось курить. Он беспокойно хлопал по всем карманам своих пиджака и брюк: коробки с папиросами не было. Сопровождающий матрос в сдвинутой на затылок бескозырке заметил это.
— Табачку? — спросил он у Коновалова.
Тот кивнул.
Матрос прислонил винтовку к стене, достал из бушлата бумагу, кисет, протянул Коновалову. Но министр не умел крутить цигарок. Матрос быстро и ловко свернул самокрутку, склеил и протянул Коновалову".
Отправлено спустя 5 минут 5 секунд:
Малянтович П.Н. "В Зимнем Дворце 26-26 октября 1917 года"
http://www.agitclub.ru/hist/rev/maliantovich1.htm
...
"Стало слышно: волна звуковъ сразу упала.
Очевидно, это юнкеръ передалъ наше заявленiе.
Потомъ шумъ опять поднялся, но онъ иначе звучалъ.
Отъ сердца отхлынула тревога...
— Оставьте пальто! Сядемъ за столь, — сказалъ кто-то, кажется, Кишкинъ. Сели. Я оказался рядомъ съ Коноваловымъ.
Я огляделъ всехъ, все лица помню. Все лица были утомленныя и странно спокойныя...
Шумъ у нашей двери. Она распахнулась — и въ комнату влетълъ, какъ щепка, вброшенная къ намъ волной, маленькiй человечекъ подъ напоромъ толпы, которая за нимъ влилась въ комнату и, какъ вода, разлилась сразу по всемъ угламъ и заполнила комнату.
Человъчекъ быль въ распахнутомъ пальто, въ широкой фетровой шляпъ, сдвинутой на затылокъ, на рыжеватыхъ длинныхъ волосахъ. Въ очкахъ. Съ короткими подстриженными рыжими усиками и небольшой бородкой. Короткая верхняя губа подымалась къ носу, когда онъ говорилъ. Безцвътные глаза, утомленное лицо...
Почему-то его манишка и воротникъ особенно привлекли мое вниманiе и запомнились. Крахмальный, двойной, очень высокiй воротникъ подпиралъ ему подбородокъ. Мягкая грудь рубашки вместе съ длиннымъ галстукомъ лезла кверху изъ жилета къ воротнику. И воротничекъ, и рубашка, и манжеты, и руки были у человъчка очень грязны.
Человечекъ влетълъ и закричалъ ръзкимъ назойливымъ голоскомъ:
— Гдъ здъсь члены временнаго правительства?
Мы сидели за столомъ. Стража уже окружила нас кольцомъ.
- Временное правительство здесь, - сказалъ Коноваловъ, продолжая сидеть. - Что вамъ угодно?
- Объявляю вамъ, всемъ вамъ, членамъ временнаго правительства, что вы арестованы. Я председатель военно-революцiоннаго комитета Антоновъ.
- Члены временнаго правительства подчиняются насилiю и сдаются, что6ы избежать кровопролитiя, - сказалъ Коноваловъ.
- Чтобы избежать кровопролитiя! А сами сколько крови пролили! - раздался голосъ изъ толпы за кольцомъ стражи. И следомъ сочувствующiе возгласы съ разныхъ сторонъ.
- А сколько нашего народа побито изъ ружей да пулеметовъ! ..
Это 6ыла явная выдумка.
- Это неправда! - энергично крикнулъ Кишкинъ, - неправда! Мы никого не разстреливали. Наша охрана только отстреливалась, когда на нее производили нападенiя и стреляли.
Вмешался Антоновъ.
- Довольно, товарищи! Перестаньте! Все это потомъ разберется… Теперь надо составить протоколъ. Я сейчасъ буду писать протоколъ. Буду всъхъ опрашивать ... Только вотъ снaчала. Предлагаю выдать все имеющееся у васъ оружiе.
Военные сдали оружiе, остальные заявили, что оружiя у нихъ нетъ..
- Обыскать, обыскать надо!
- Товарищи, прошу соблюдать тишину. Обыскивать не надо!..
Обращаясь къ намъ: - я вамъ, върю на слово...
Антоновъ приступилъ къ опросу.
Мы всъ стали надъвать пальто и шляпы.
У Кишкина не оказалось ни пальто, ни шляпы: куда-то исчезли.
Комната была полнымъ полна народа. Солдаты, матросы, красногвардейцы. Всъ вооруженные, некоторыe вооружены въ высшей степени: винтовка, два револьвера, шашка, двъ пулеметныхъ ленты.
Около Антонова стоялъ высокiй молодой человекъ въ военной солдатской форме цвета хаки. Потомъ оказалось - Чудновскiй..
Опросивъ всъхъ, Антоновъ сталъ писать протоколъ, какъ потомъ оказалось, черновой. Кажется, ему помогалъ Чудновскiй...
А у насъ начались разговоры и со стражей, и съ другими, наполнявшими комнату солдатами и матросами.
На многихъ лицахъ выраженiе взволнованности и враждебности схлынуло: они стали спокойными, некоторые даже приветливыми".
Отправлено спустя 46 минут 32 секунды:
Антонов-Овсеенко В.А.
https://secrethistory.su/1081-vospomina ... yucii.html
...
"К 9 часам вечера открылась, наконец, артиллерийская стрельба с крепости, с «Авроры»; и из-под арки у Главного штаба юнкерский броневик временами поливал Миллионную улицу, по которой шла атака Зимнего дворца Преображенским полком и Красной гвардией. Вообще вся атака дворца носила к этому времени совершенно беспорядочный' характер, но число защитников Временного правительства быстро редело. Ушла казачья сотня, за ней орудия Михайловского училища. Когда же открылся артиллерийский обстрел дворца, начали сдаваться и юнкера, бывшие во дворце. Сдался женский ударный батальон. Сдавшиеся складывали оружие на тротуар и отправлялись по Миллионной в казармы полков. Для переговоров с юнкерами о сдаче к ним ходил тов. Чудновский, бывший комиссар гвардейских полков. Он было договорился с юнкерами о пропуске их с оружием из Зимнего, но этот договор был мною отменен, и юнкера должны были сложить оружие/Два или три раза небольшими группами атакующие пробирались в покои Зимнего дворца, но вынуждены были отступать, причем некоторые из них были захвачены юнкерами в плен. Наконец, когда удалось выяснить, что юнкеров остается уже немного, мы с Чудновским повели атакующих внутрь дворца. Юнкера при нашем входе сопротивления уже не оказали, и мы свободно проникли в глубь дворца в поисках Временного правитёльства. В одной из комнат нам встретился Пальчинский.
— Вы не знаете, — заявил он нам, — что состоялось соглашениё партий и что представители Городской думы с Прокоповичем во главе с красными фонарями идут к Зимнему дворцу для прекращения его осады?
— Где Временное правительство?—спросили мы
Пальчинского в ответ. Он указал куда-то в сторону. В это время раздались крики:
— Здесь, здесь...
Но это кто-то из толпы навел нас на ложный след. Мы повернули скоро назад и через комнату, где нас встречал Пальчинский, вступили в обширный покой, среди которого несколько юнкеров стояли с ружьями наготове. Оставив толпу у дверей, мы с Чудновским прошли, подняв руки, к юнкерам и предложили им сдаться. Они после некоторого колебания передали нам винтовки. У двери направо — опять юнкера в боевой форме и тут же вертлявый Пальчинский. Он выскакивает нам навстречу. О чем-то старается нас предупредить, но Чудновский хватает его за рукав, отталкивает к толпе атакующих, крича:
— Я арестовал генерал-губернатора Петрограда!
Юнкера колеблются, но, наконец, после наших убеждений в тщетности сопротивления кладут оружие.
В следующей комнате мы находим целую группу людей, изображавших Временное правительство. Они сидят за столом и сливаются в одно серо-бледное трепетное пятно.
— Именем Военно-революционного комитета объявляю вас арестованными! — заявляю я им.
Бывшие министры сдают имевшиеся при них бумаги и оружие. С трудом устанавливаю около них стражу. Мне помогают матросы. Они вышвыривают из комнаты некоторых подозрительных субъектов. Чудновский составляет список арестованных, который подписываем мы с ним. .Всего министров— 16 человек. Все налицо, кроме Керенского. Он, по сообщению кого-то из членов бывшего Временного правительства, уехал еще в 11 часов утра из Петрограда. Это сообщение вызывает в толпе яростные крики по адресу Керенского. Раздаются крики:
— Немедленно расстрелять всех членов Временного правительства!..
Только присутствие наше и выдержанных партийных матросов спасает бывших министров от расправы.
Остается доставить «правительство» в Петропавловскую крепость. Автомобиля не оказывается. Приходится вести министров пешком. Оставляя Чудновского комиссаром дворца, я организую вывод пленных.
Уже два часа ночи. Министров окружает отобранная мною команда, человек в 50 матросов и красногвардейцев. Выходим из дворца в тьму площади.
Вдруг из противоположного ее конца раздаются выстрелы. Конвой сразу расстраивается. Проходит несколько минут, пока удается восстановить порядок, но уже пяти министров недосчитываю.
— Чего смотреть? Приколоть их всех, а то все сбегут! — слышны крики со всех сторон.
Толпа напирает, но конвой держится крепко и энергично проталкивает, прохожих ' на набережную, где народу сравнительно мало. Быстрым шагом проходим путь до Троицкого моста, вступаем на мост. В это время видим автомобиль, несущийся прямо на нас.
— Стой, стой...
Автомобиль останавливается, и кто-то из него открывает стрельбу. Министры и стража бросаются наземь. Поднимается ответная стрельба. С противоположного конца моста также раздаются выстреды: очевидно, рабочая гвардия тоже вступает в бой. Я бросаюсь к автомобилю, крича:
— Свои, свои...
Матросы артистически ругаются, и, наконец, дело выясняется: действительно, все свои. Бедному шофёру чуть не наломали бока. Подходим к Петропавловской крепости. Тут у ворот автомобиль с пятью отбившимися министрами и приведшей их стражей.
Итак, всё Временное правительство, кроме Керенского, снова налицо. Министры введены в крепостной гарнизонный клуб. Они отдышались, чувствуют себя в безопасности, лица приобретают индивидуальные оттенки. Все живехоньки, только у Терещенко где-то шишка от контузии. Составляю протокол. Никитин передает мне какие-то бумаги.
— Это получено от Украинской центральной рады. Теперь уже это вам придется распутывать.
— Распутаем, — отвечаю я уверенно.
Министров отправляю по камерам.
Я еду в Смольный с докладом".