Падение Римской империи ⇐ Авторские темы

[Gosha]

«Несмотря на то что контракт на данную работу я (Питер Хизер) подписал всего около четырех лет назад, однако в некотором — и весьма важном для меня — смысле я писал эту книгу в течение почти двадцатипятилетнего срока, т. е. все те годы, что я занимался проблемами истории Рима и варваров. В связи с этим есть множество людей, которым мне хочется выразить свою признательность, начиная от руководителей моей докторской диссертации Джеймса Говард-Джонсона и Джона Мэтьюза и кончая студентами (спасибо им за долготерпение!), которые с радостью встречали как разнообразнейшие доказательства, на которых построена эта книга (хотя вариантов было множество), так и мою любовь к самым ужасным каламбурам. И хотя мне хотелось бы заявить авторские права на некоторые ключевые наблюдения и взаимосвязи, объединяющие материал в книге в одно целое, текст также отражает мое понимание общей традиции, в рамках которой я работаю, а иногда и частных вопросов. Я очень многим обязан учености и интеллекту других и хочу заявить об этом здесь, так как из-за ограничений, вызванных тем, что книга писалась для широкой аудитории, в примечаниях мне не всегда удавалось в полной мере выразить это. Я вполне осознаю, что в долгу перед ними, и в особенности хотел бы поблагодарить коллег и друзей, общество которых оказало на меня столь стимулирующее воздействие в первой половине 1990-х гг., когда мне посчастливилось обогатить свои знания в результате участия в проекте Европейского научного фонда «Трансформация римского мира». Также мне бы хотелось поблагодарить Джейсона Купера, моего редактора в издательстве «Макмиллан», поддерживавшего меня своими мудрыми советами, Сью Филпотт, редактора текста, проделавшую огромную работу, и всех моих друзей, которым довелось стать моими советчиками, слушателями и читателями предлагаемой книги в целом или отдельных ее частей. Не в последнюю очередь я обязан своей семье, причем столь многим, что это не поддается исчислению: когда я в отчаянии, близкие подбадривают меня, чтобы я продолжал работу. То же относится к моей собаке и кошкам: необходимость оплачивать счета за их корм удерживает меня за письменным столом, не то я давно бы сбежал оттуда».
 
Предисловие

Римская империя была самым крупным государством, которое когда-либо существовало в Западной Евразии. В течение четырехсот лет простиралась она от Адрианова вала до реки Евфрат, влияя на жизнь всех, кто обитал в ее пределах, и господствовала над ландшафтом и народами на сотни километров вокруг. Взаимосвязанные системы укреплений, сеть стратегических дорог и профессиональная, прекрасно обученная армия символизировали и обеспечивали это господство, и римские войска не остановились бы перед уничтожением любого, кто пересек бы границу империи. В основе первых сцен фильма «Гладиатор» — победы Марка Аврелия над маркоманнами, германским племенем на юге Центральной Европы, в третьей четверти II в. н. э. Двумя столетиями позже римляне были еще столь же сильны. В 357 г. 12 тысяч римских воинов императора Юлиана разгромили тридцатитысячную армию алеманнов в сражении под Страсбургом.

Однако в течение одного поколения римский порядок пошатнулся до самого основания, а римские армии, как заметил современник, «исчезли, словно тени». В 376 г. орда беженцев-готов прибыла на дунайскую границу империи, попросив убежища. Хотя они не были покорены, им, вопреки всем принципам римской политики, разрешили это. Через два года они разгромили и убили императора Валента — того самого, который принял их, — вместе с двумя третями его армии в битве при Адрианополе. 4 сентября 476 г., ровно через сто лет после перехода готов через Дунай, последний римский император Ромул Августул был низложен, и именно потомки беглецов-готов стали военной основой одного из главных преемников Римской империи — Вестготского королевства. Это королевство на юго-западе Франции и в Испании было одним из нескольких, основанных на военной силе чужеземных переселенцев, которые возникли на развалинах Римской империи. Падение Рима и вместе с ним западной половины империи стало одной из революций в европейской истории, имевших созидательное значение, и традиционно рассматривается как символ конца античного мира и начала истории Средних веков. Подобно Ренессансу, Реформации и промышленному перевороту, оно навсегда изменило мир.

Начиная с многотомной эпопеи Гиббона, опубликованной в 1776–1788 гг., продолжают выходить сотни трудов, посвященных этому вопросу или его отдельным аспектам, и тем не менее непохоже, чтобы тема была исчерпана. В 1990-х гг. Европейский научный фонд выделил средства для пятилетнего исследовательского проекта «Трансформация римского мира», и выпущенные в его рамках тома продолжают выходить в свет. Как всегда в таких случаях, историки не пришли к согласию по вопросу о том, должны это быть труды общего характера или — чего следовало бы ожидать скорее — посвященные конкретным темам. В центре дискуссии стоит вопрос о том, что же стало причиной падения Рима. Учитывая военную мощь новых королевств, очевидно, что вооруженные иноземцы — варвары — имели к этому определенное отношение. Однако историки как до, так и после Гиббона чувствовали, что такая мощная держава, как Рим, не могла оказаться в столь плачевном состоянии из-за людей невежественных, чей уровень развития в политическом, социальном, экономическом, культурном смысле даже в малой степени не мог сравниваться с уровнем римского мира, которого тот достиг в некоторых отношениях на удивительно ранних стадиях развития. У римлян существовали центральное отопление, различные формы банковского дела, основывавшиеся на капиталистических принципах, оружейные заводы, даже политтехнологи, тогда как варвары были простыми земледельцами, которых восхищала даже застежка с украшениями.

Таким образом, варвары, оказавшись лицом к лицу с империей, вряд ли могли стать подлинной причиной ее падения. Скорее всего они просто извлекли выгоду из множества трудностей, одолевавших римский мир.

Но воспользовались ли они ими? Задача этой книги — заново обратиться к одной из величайших загадок мировой истории, каковой является странная кончина римской Европы.
Оправданием моего замысла являются причины как общего, так и частного порядка. В целом период от 300 до 600 г. н. э., когда пала Западная Римская империя и возникли ее преемники — раннесредневековые королевства, стал темой нескольких новаторских исследований за истекшие сорок лет. Традиционно это время воспринималось как «черная дыра», была как бы ничейная территория, в промежутке между древностью и Средневековьем, и потому не изучавшаяся ни сточки зрения одного периода, ни другого. Начиная с 1960-х гг. было немало сделано для гораздо лучшего понимания многих аспектов этого времени, получившего название поздней античности. Многие из этих открытий ныне уже общеизвестны среди специалистов, но необходимо теперь сделать их достоянием широкой публики, чьи представления (судя по крайней мере по предрассудкам, во власти которых пребывает кое-кто из моих студентов, рассуждая об этой теме) по-прежнему обусловливаются старыми традициями, восходящими к Гиббону. В последние сорок лет преподаватели и студенты впервые перестали смотреть на позднюю Римскую империю как на государство, доведенное до крайнего социального, экономического и морального упадка, а на мир за ее пределами — как на нечто примитивное, статичное и варварское. Два поколения ученых со времен Второй мировой войны революционизировали наши представления о Римской империи и об окружавшем ее мире, который римляне называли barbaricum, «земля варваров». Эта книга имеет своей задачей серьезно поддержать новые взгляды.

Если же говорить более конкретно, то это восторженное «открытие» поздней античности произошло в интеллектуальной ситуации, когда ученые, изучающие различные периоды, поняли, что надо гораздо больше внимания уделять истории, чем экономике, высокой политике, войнам и дипломатии, которые традиционно находятся в центре внимания. Поздняя античность — это богатейшие письменные и археологические источники, ее развитие во многом определяла характерная для высокообразованной элиты утонченная литература, поэтому она оказалась благодатным полем для исследований в сфере различных дисциплин: тендерной истории и истории культуры, истории народных верований, например. Она также дает богатые возможности для исследований в соответствии с нынешними тенденциями в историографии, когда бросается вызов неявно выраженным предрассудкам, составляющим сущность «большого нарратива» традиционной истории. Образ «цивилизованных», но постоянно терпящих поражение в войне с чужеземцами-«варварами» римлян — первый пример такого нарратива в действии. В последнее время ученые предприняли вполне разумные попытки вырваться из тисков этой традиции, указав на многочисленные примеры сотрудничества римлян и варваров и их мирного взаимодействия, которые содержат наши источники. Акцент на чтении оригинальных текстов с установкой на понимание идеологического видения мира, которое лежит в их основе, также оказал серьезное влияние. Такой способ интерпретации требует от историка взгляда на античных авторов не как на тех, кто сообщает факты, но скорее как на продавцов подержанных автомобилей, при общении с которыми требуется большая осторожность.

Интеллектуальное воздействие этих тенденций на исследование поздней античности было ошеломляющим, однако оно было направлено на сужение тематики, побуждая ученых заниматься не синтезом, а детальным изучением частных аспектов. Таким образом, они стремились уйти от попыток связного изложения того, что произошло на самом деле, и сосредоточиться на том, как в умах людей и в источниках воспринималось и отображалось происходившее. В последнее десятилетие или около того появились монографии на многие важные темы и об отдельных авторах, но не предпринималось попытки написать общий обзор кризиса Рима. Я не сомневаюсь, что такое более глубокое исследование составляющих вопроса было и остается совершенно необходимым. Но детальная реинтерпретация отдельных аспектов, связанных с этим периодом, может позволить лучше понять целое, и, как мне кажется, настало время начать сводить хорошо проработанные фрагменты воедино и добиться того, чтобы они поведали нам о падении Рима. Читатели сами рассудят, насколько правилен такой подход.

Я также хочу показать, что при принятом ныне особом внимании к вопросам идеологии и восприятия (во многом благодаря недавним тенденциям в литературной критике) жизненно важно не терять из виду общую картину. Некоторые ученые, учитывая характер наших источников, даже начали сомневаться в возможности постичь «подлинные события», пройдя сквозь оболочку изображения реальности в источниках. Иногда это действительно невозможно. Я намерен, однако, показать, что методы мыслительного процесса, подходящие для литературной критики, не всегда годятся для исторических исследований. Средства литературного анализа очень ценны применительно к отдельному источнику, однако мне представляется, что аналогия с правом куда более уместна при описании исторического процесса в целом, все наши источники суть свидетели. Многие пытаются обосновать, каждый по собственным причинам, свой взгляд на события. Однако все же они не изображают — по крайней мере не всегда — конструкты, созданные воображением их авторов, наподобие того, как это происходит в литературных текстах. История, подобно судебной системе, до известной степени имеет дело с похищенной собственностью и настоящими трупами, даже если понимание этого вытекает из источников, созданных на основе идеологического подхода. В Римской державе, как будет показано, сосуществовало множество идеологий и сформировался чрезвычайно своеобразный взгляд на мир. Но империя также использовала бюрократию, принимала законы, собирала налоги, готовила армию. И в течение V в. западная половина Римской империи вместе со всеми структурами и порядками, которые она сохраняла в течение веков, прекратила свое существование, оставив после себя, образно говоря, мертвое тело, которому и посвящена эта книга.

Затем последует попытка понять с помощью нарративной реконструкции эту гигантскую революцию в европейской истории таким образом, чтобы дать справедливую оценку множеству сложных исследований, которые появились в последние годы. Мое внимание будет обращено как на поздний Рим, так и на варварский мир. В своей преподавательской деятельности и научных публикациях я рассматриваю равным образом положение дел по обе стороны границы. И хотя я использую работы о других народах, те выводы по частным вопросам, которые имеются в данной книге, принадлежат мне, равно как и некоторые ключевые идеи и наблюдения, на которых она базируется.

Помимо реконструкции истории падения Рима, насколько я могу ее осуществить, и изложения представляющихся мне убедительными интерпретаций по частным вопросам, у меня есть еще одна цель, которую ставлю перед собою в этой книге. Постижение прошлого — это всегда детективная история. Чтобы лучше понять то, что же в действительности происходило, мы приглашаем читателя стать как бы членом жюри присяжных — продолжая аналогию с судом, чтобы принять участие в оценке и синтезе разного рода свидетельств, которые будут здесь представлены. Структура книги способствует такому подходу. Это не просто повествование об упадке Западной империи в V в., но также аналитическое исследование. Поэтому в первой части дается картина того, в каком состоянии находились империя и ее европейские соседи в конце IV в. Без этого подлинное понимание последовавшего крушения оказалось бы невозможным. Анализ также является неотъемлемой стороной второй и третьей частей, носящих более повествовательный характер. На протяжении всей книги я старался сделать так, чтобы читатель полностью отдался занятию детектива, а не просто слушал ответы оракула. Равным образом там, где концы спрятаны, а тропинка теряется, как это случается, я не пытаюсь изобразить, что дело обстоит иначе. Одной из главных причин, по которой я выбрал темой этой книги середину I тысячелетия, если не считать того очарования от древних руин, живущего во мне с тех пор, когда я в детстве со своей матерью разглядывал римские виллы, бани и укрепления, является тот интеллектуальный вызов, который бросает нам эта эпоха. Я люблю загадки, тем более что потеряно так много сведений и столько зашифровано в силу специфики римских литературных жанров (в этом одна из причин того, что здесь так полезна постмодернистская литературная критика), что на поверхности остается очень мало. Одних это просто раздражает и отвлекает от того, что при ином отношении они могли бы счесть весьма интересным периодом. Других (и меня в том числе) это захватывает, и по их бессознательной реакции на скудость источников я всегда могу сказать, кто из моих студентов займется или нет первым тысячелетием.

Излагая историю, а это в самом деле история, я хотел бы дать читателю представление о процессах, затрагивавших людей того времени, и, следовательно, вскрыть основные пласты доступных свидетельств. Имея это в виду, я говорю об истории настолько, насколько это возможно, прямо и косвенно, словами очевидцев, людей, подхваченных вихрем событий, который навсегда изменил Европу. И их много больше, и самого разного рода, чем можно было бы ожидать. Правильно прочитанные, эти тексты делают эпоху падения Западной Римской империи одним из наиболее ярко освещенных периодов античной истории.
 

[Gosha]

В течение того года, что он находился при дворе Валентиниана, Симмах проводил досуг со многими вельможами. Кое-кто из них жил в роскошных домах в римском стиле. Немногие остатки одного или двух из них, обычно в виде изящных мозаичных полов, найдены в черте современного города. Многие владели роскошными усадьбами в сельской округе, которые сохранились намного лучше, поскольку находятся не в черте современного города. Самая крупная из обнаруженных археологами (в Конце) находилась примерно в 80 километрах вверх по течению у слияния Мозеля и Саара. Она стояла на крутом берегу реки в живописной местности, и ее строения занимали прямоугольник длиной в 100 м и шириной в 35 м, а в центре всей конструкции находился зал для аудиенций с апсидой. Есть серьезные основания предполагать, что это была летняя резиденция императора в Контониаке. И если Симмаха осчастливили приглашением туда, то он провел там время по-царски.

[Gosha]

В сущности, окрестности Трира были плотно застроены виллами, и многие из них, может быть, чуть менее величественные, чем эта (большинство их имело конструкцию частной, а не императорской усадьбы), вытягивались в цепочку вдоль речного берега в подходящей местности. Все это, вместе с амбарами и кладовыми, обычными для имений, — традиционная смесь помещений для приема публики и частных покоев, чтобы жить цивилизованной жизнью на римский лад в сельской местности: бани, зал для аудиенций, мозаики, главный очаг плюс тенистый внутренний двор с портиком, изящным садом и фонтанами. И, повторим, нет ничего особенного в том, что здесь, вдали от Италии, мы находим такие образцы римской изысканности. Близость Трира и расходы императорского двора способствовали тому, что виллы вокруг Мозеля оказывались более роскошными и обширными, чем то случилось бы в других обстоятельствах.

[Gosha]

Но виллы не были здесь новым явлением. Они появились тут уже к началу II в. и с того времени стали обычными для тех краев. Единственно, в чем северяне не могли состязаться с обычной римско-италийской практикой, так это в том, что вследствие более дождливого и холодного климата они не могли делать крышу с отверстием над серединой дома для сбора холодной воды в резервуар. И так же, как и за пределами Трира, виллы заполнили сельскую местность окрест других новых римских городов в областях, которые попали под власть римлян. Их плотность, быстрота, с которой они появлялись, и величина были разными. В Британии (за исключением усадьбы в Фишборне в середине I в.) виллы стали появляться немного позднее и развивались более медленно. В IV в., спустя 200 лет, в течение которых черно-белый геометрический орнамент считался нормой, в провинциях к северу от Ла-Манша появились наконец многоцветные мозаики. Сельская округа и города аналогичным образом понемногу перенимали римские стандарты за четыре столетия, отделявшие Симмаха от Цезаря.

[Gosha]

Изменения затронули не только архитектуру, но и людей. Симмах завязал и активно поддерживал немало знакомств в течение того года, что находился при дворе в Трире, и самым примечательным из его новых знакомцев был знаток латинского языка и литературы Децим Авзоний Магн, бывший, вероятно, на тридцать лет старше Симмаха. По причине блестящей ученой карьеры император Валентиниан привлек его для обучения своего сына, будущего императора Грациана. Первое послание Симмаха к Авзонию, написанное в чрезвычайно льстивых выражениях, недавно идентифицировали среди анонимных писем этого собрания.

[Gosha]

Два обстоятельства вызывают особый интерес. Во-первых, ощущавшееся превосходство в знании латинской словесности оказывалось важнее социальных различий. Хотя Авзоний и принадлежал к образованной элите Рима, он не мог сравниться по знатности происхождения с Симмахом. И второе, для наших целей намного более важное: Авзоний сделал себе имя как принадлежащий к свободной профессии преподаватель латинской риторики, работая под эгидой университета Бордо{37}, близ атлантического побережья в Галлии. К IV в. Бордо стал одним из крупнейших центров латинской образованности в империи. Обращает на себя внимание не только искушенность в латинском красноречии за пределами Италии, но и то, что Авзоний происходил не из Рима и даже не из Италии, а из Галлии. Но здесь перед нами один из высокородных римлян из самого Рима, обратившийся к нему с почтением и искавший его расположения в делах, касавшихся латинской литературы. Наконец, во вступлении к своему первому письму Симмах обыграл то обстоятельство, что его самого в Риме учил риторике преподаватель из Галлии.

[Gosha]

Случай с Авзонием еще раз показывает, как далеко зашли изменения в римском мире. Как и в случае с Триром и виллами вокруг него, он отражает множество сторон происшедших трансформаций. Во времена Цезаря некоторые галлы хорошо знали латынь, в основном в городах Нарбоннской Галлии, римской провинции в Средиземноморской Галлии. Но сама мысль о том, что выучившийся в Риме знаток латинского языка сенаторского ранга может обращаться к галлу как к превосходящему его в знании латинской традиции, поразила бы его своей нелепостью.

[Gosha]

Вскоре после установления империи два имперских языка — латинский на Западе, а в дополнение к нему греческий на некоторых территориях Востока — начали усваиваться наряду с их собственными наречиями новыми подданными Рима, в особенности представителями более состоятельных слоев. Поначалу это происходило в отдельных подходящих случаях, но затем латинские грамматики начали работать (и это распространилось с примечательной быстротой) во многих городах империи. Школы появились в Отене в Центральной Франции, на родине семьи Авзония, уже в 23 г. н. э.

[Gosha]

И коль скоро такие школы начали действовать, интенсивное преподавание языка и литературы стало возможным по всей империи. К IV в. грамматики могли дать хорошее латинское образование в любом ее уголке. Язык сохранившихся писем св. Патрика, который происходил из семьи мелких землевладельцев в северо-западной Британии, показывает, что такое образование было доступно в самых отдаленных частях империи даже в 400 г. То же можно сказать и о Северной Африке, известной своими педагогическими традициями и взрастившей Августина из Гиппона, одного из самых образованных римлян позднего периода. Вергилий восторжествовал над всеми нелатинскими и доримскими соперниками.

[Gosha]

Все это подводит нас к самой глубокой перемене, тому аспекту эволюции империи, который лежал в основе всего остального, — возникновению римских городских и сельских структур за пределами Италии, распространению политической общности, центром которой уже не был Рим и его сенат. Латинский язык и литература распространились по всей империи, поскольку народы, когда-то покоренные легионами, начали постигать римский этнос и приспосабливаться к нему. Речь шла не просто об усвоении элементарной латыни для практических нужд вроде продажи нескольких коров или свиней римским воинам (хотя и это, конечно, имело место). Согласие брать уроки у грамматика и получать то образование, которое он давал, означало принятие системы ценностей в целом, которая, как мы видели, подразумевала, что лишь такой тип образования мог сформировать должным образом развитого и достигшего вершин человека.

[Gosha]

В рамках того же процесса усвоения римских ценностей римские города и виллы воздвигались в тех уголках империи, где подобные явления были совершенно неизвестны до появления римских легионов. Все модели городской жизни, которые можно было наблюдать в Трире, брали начало в Средиземноморье, и на завоеванных территориях создавались поселения ветеранов, чтобы местные племена могли собственными глазами увидеть городскую жизнь, которую вели «истинные» римляне. Однако с возникновением Трира дело обстояло иначе.

[Gosha]

Официальное название города, чье современное французское название — Trèves, все проясняет: Augusta Treverorum (Августа треверов). Это означало, что город основан при императоре Августе для племени треверов, того самого, откуда происходил Индутиомар, в конечном счете ответственный за гибель Котты и его легионеров. В I–II вв. Трир был выстроен руками треверов, которым хотелось иметь собственный римский город.

[Gosha]

Обширный корпус посвятительных надписей подтверждает эту точку зрения — как и в случае с другими римскими городами. Большинство общественных зданий в таких городах строилось на деньги жертвователей. Они так старались показать себя подлинными римлянами, что бывшие «варвары», будь то в Галлии, Британии или Иберии, делали большие займы у италийских ростовщиков для осуществления своих проектов и подчас попадали в тяжелое финансовое положение. Поначалу, видимо, поселение в Трире представляло собой военный лагерь, однако по-настоящему римский облик ему придали не иммигранты из Италии, но местные жители. Начиная со II в. уже невозможно было отличить виллу, построенную римлянами и италийцами, от возведенной провинциалами.

[Gosha]

Характерные для римского города сооружения — бани, храмы, здание совета, амфитеатр — строились каждое для своих особых целей и случаев, и не имело смысла воздвигать их, если бы такие цели отсутствовали. Римские бани были общественными, в религиозных церемониях при отправлении культов участвовало все население города, здание совета и его внутренний двор являлись местом для обсуждения городских проблем, форумом местного самоуправления. В римской идеологии цивилизации, которая прямо брала начало в соответствующей идеологии классической Греции, местное самоуправление рассматривалось как важнейший элемент формирования цивилизованного человеческого существа. В самом акте обсуждения государственных вопросов перед лицом равных тебе слушателей развивались умственные способности в такой степени, которая в других условиях оказалась бы невозможной. Таким образом, основание римского города означало не просто возведение обычного для него набора зданий, но преобразование местной политической жизни по римскому образцу.

[Gosha]

Истинную природу этих изменений иллюстрирует серия сенсационных находок в Южной Испании. После завоевания римлянами этих краев многие туземные общины также через некоторое время превратились в римские города, однако в силу определенных причин они решили записать свои новые конституции на бронзовых таблицах. Лучше всего сохранившуюся из них обнаружили летом 1981 г. на неприметном холме под названием Молино дель Постеро в провинции Севилья. Первоначально находка состояла из десяти бронзовых табличек 58 см в высоту и 90 см в ширину, на которых в три столбца был начертан Lex Irnitana — конституция римского города Ирни.

[Gosha]

Сравнение табличек с пространными фрагментами из других мест показывает, что была некая основная конституция, составленная в Риме, которую приняли все местные города, изменив некоторые детали в зависимости и от местных условий. Законы носят очень детальный характер; текст, составленный путем комбинирования фрагментов из различных поселений, занимает восемнадцать страниц убористого текста английского перевода.

[Gosha]

Среди прочего законы устанавливали, кто может быть членом городского совета и как избирать магистратов (исполнительные лица, обычно duumviri, «два мужа») из его состава, какие юридические казусы должны рассматриваться на месте, как следует вести и проверять финансовые дела. Все это было очень четко определено, как и число назначавшихся чиновников, которое менялось от случая к случаю в зависимости от величины и богатства общины. Аналогичным образом особой формой сельского образа была вилла: ее облик отражал классические представления греков и римлян о цивилизованной жизни за пределами города.

[Gosha]

Средиземноморские ценности постепенно проникали в жизнь провинций многими другими путями. В римских религиозных культах живущие отделялись от мертвых, поэтому, например, кладбища в новых городах никогда не находились в их пределах. Обычай быстро становился частью нового образа городской жизни. Если говорить о более светских вещах, то привычка делать из зерна хлеб, а не похлебку аналогичным образом распространилась к северу по мере усвоения римского образа жизни вместе с изменениями в кухонной утвари и кулинарной технологии, которые для этого требовались.

[Gosha]

Изменения в завоеванных провинциях приводили, таким образом, к тому, что их жители перестраивали свою жизнь в соответствии с римскими образцами и системой ценностей. В течение одного или двух столетий завоеваний вся империя стала вполне римской. Старая «Начальная книга английской истории» дает живое изображение римской Британии, конец которой неожиданно настал в V в. с уходом легионов и заменой римских топонимов (на иллюстрации — уходящие римские солдаты и сломанные милевые столбы, как я припоминаю).

[Gosha]

Но эта картина случившегося ошибочна. Во времена поздней империи римляне Британии были не иммигрантами из Италии, а местными жителями, усвоившими римский образ жизни и все связанное с ним. Причиной их угасания стал вовсе не уход римских легионов с острова. Британия, как и все, что находилось между Адриановым валом и Евфратом, перестала быть римской лишь формально, в силу «оккупации».

[Gosha]

Комит третьего класса

Наконец Симмах отправился домой в начале 369 г. Он увидел расцвет римского мира в долине Мозеля. Сенатское посольство выполнило свою цель, и его главу со всею пышностью принимали император и многие вельможи. Выполнение посольской миссии по делам своего города особо отмечали в послужном списке, то же произошло и с Симмахом, который также вернулся в Рим с почетным титулом: во время визита Валентиниан сделал его comes ordinis tertii, «комитом третьего, класса». Комиты (comites) были особой группой лиц, сопровождавших императора, созданной Константином; принадлежность к ней поначалу являлась почетным признаком благоволения властителя, но некоторые соответствовали определенным должностям. В конце концов задача была выполнена как надо, и из писем Симмаха мы видим, как он использовал связи, приобретенные при дворе Валентиниана. С учетом того, как много знал Симмах о всемогущем и всемилостивом, молодые люди, заканчивавшие высшее образование в Риме, искали его и добивались от него рекомендательных писем. Сенатор делал карьеру, одалживая других.

[Gosha]

Не меньшее значение имели для него связи, которые он завязал при дворе с галльским ритором Авзонием. Однако в дошедшей до нас переписке, в остальных случаях носившей дружеский характер, есть письмо, последнему не соответствующее.
Вскоре после возвращения в Рим Симмах писал своему другу:
«Вот и «Мозелла» твоя, освященная бессмертными стихами твоими, у кого летает по рукам, у кого таится в складках тоги, и только мне никак не попадет на язык. Отчего же ты обездолил меня этою своею книжкою? То ли я кажусь тебе так глух к Музам, что и оценить ее не могу, то ли так недобр, что похвалить не могу? Худого же ты мнения как о способностях моих, так и о повадках» (Symm. Epist. I. 14. Пер. А. В. Артюшкова под ред. и с доп. М. Л. Гаспарова).

[Gosha]

«Мозелла» уцелела и была признана величайшим произведением Авзония. В ней он следовал устоявшейся поэтической традиции, изображая эту большую реку как то, что позволяет воздать хвалу всему краю. Следовательно, хотя она и описывается весьма подробно, едва ли это поэма о красоте природы, скорее о красоте иного рода — о среде, которую создал человек во взаимодействии с природой: характерный взгляд для общества, которое, как мы видели, усматривало качества цивилизованного человека не столько в природном даровании, сколько в старательном совершенствовании.

Перечислив в знаменитом пассаже все виды рыб в реке, Авзоний изображает долину в целом:
Сплошь вся покатость холмов до самой последней вершины —
По берегам реки зеленеет посевом Лиэя.
Бодрый в трудах селянин, хлопотливый в заботах издольщик
То взбегают на холм, то вновь сбегают по склону,
Перекликаясь вразброд. А снизу и путник, шагая
Пешей своею тропой, и лодочник, в лодке скользящий,
Песни срамные поют запоздалым работникам…

[Gosha]

В числе римских скульптур Трира сохранилась резная баржа для перевозки вина на Мозеле, с гребцами и бочками.
Затем Авзоний переходит к описанию изящных вилл, выстроившихся в ряд на берегу реки:
Перечислять ли дома слугами зелеными рядом,
Пышные кровли которых на длинных стоят колоннадах?
Или над самой водой на прибрежной вставшие кромке
Бани, одетые в пар Вулканом, который из топки
Огненным вздохом своим наполняет полые стены,
Дальше и дальше клубя волну раскаленного пара?
Сам я видел не раз, как, измаянный долгим потеньем,
Пренебрегал купальщик прохладою банной купальни,
Прыгнув в живой текучий поток, и в нем, освеженный,
Плыл, плесканием рук полоща студеную воду.
Путник, пришедший сюда с берегов, где раскинулись Кумы,
Мог бы сказать, что этим местам эвбейские Байи
В дар принесли подобье свое: так тонко и живо
Всюду царит красота, не перерождаясь в роскошь.

[Gosha]

Кумы и Байя (оба на берегу Неаполитанского залива), последняя — знаменитый курорт, имели гидротехнические сооружения для проведения досуга и предназначались для богатых и видных лиц Рима (и тот и другой город были основаны греческими колонистами с Эвбеи в VIII в. до н. э.), а потому Авзоний подчеркивал: Мозель мог успешно соперничать с тем лучшим, что остальная империя предлагала римлянину для цивилизованной жизни в сельской местности. Заметим, что, по мнению Авзония, сельская жизнь близ Трира не превращалась в характерный для греков (с точки зрения римлян) порок потакания своим слабостям.

[Gosha]

После путешествия по сельской местности мы достигаем самого Трира:
Не умолчу ни о чем: назову и пахарей мирных,
И знатоков закона, чья речь в судилище служит
Верной защитой для всех, кто гоним; и первых в сенате
Граждан, которых народ своим почитает сенатом;
И из ораторских школ питомцев, которых искусство
С детской скамьи довело до Квинтилиановой славы.