Фашистский Социализм ⇐ Новейшее время

[Gosha]

По его мнению, классы, если они и существуют, то действуют в истории через своих представителей, которые образуют элиту. При этом элита феодального общества, конечно, отличается от буржуазной элиты, но вовсе не классовым чувством, а, скорее, технологией власти и управления. Если элита военизированного общества (рыцари) действовала силой оружия и культивировала отвагу и смелость, честность и верность, то уже придворное общество использует больше интригу, а средством продвижения наверх выбирает хорошие манеры, правильную речь, учтивость, этикет. Буржуазное общество подхватывает способность к самодисциплине и сдержанности и соединяет это с экономическим расчетом. Оно как раз и выступало объектом критики у Маркса, который был далек от сведения классов только к самосознанию. В своих работах он описывает рабочий класс и буржуазию в аспекте телесности и духовности, но определяющую роль отводит классовому сознанию. И это не ошибка, ибо Маркс жил во времена поляризации и борьбы этих классов, «растворение» которых произошло гораздо позже, когда профсоюзная и партийная элита свела технологию власти к манипуляции массами.

[Gosha]

Огромную роль стало играть формирование общественного мнения. Этот бог буржуазной политологии, к которому апеллируют средства массовой информации, еженедельно публикующие уровень популярности того или иного политика, на самом деле является не чем иным, как продуктом масс-медиа, которые давно определяются как «четвертая власть». Об этом нельзя забывать тем, кто живет в демократическом обществе. На самом деле их свобода во многом иллюзорная, так как выбор, который осуществляют избиратели, трудно назвать свободным. Ведь он уже задан наперед, ибо разница между двумя или более кандидатами, претендующими на власть, чаще всего совершенно неуловима.

[Gosha]

Трудно возразить относительно растворения рабочего класса. Он, так сказать, не дан, а задан. Лидеры рабочего движения, по Марксу, свои основные усилия должны были потратить не на борьбу между собою за власть, а на воспитание и просвещение народа, на формирование классового самосознания, т. е. на превращение «класса на бумаге» в реальный класс. Однако этого не произошло, и сегодня влияние рабочего движения на политику совершенно ничтожно. Дриё ла Рошель прав: крестьяне, связанные с землей, гораздо более активно отстаивали свои ценности, чем люмпенизированное городское население, жаждущее лишь хлеба и зрелищ. Нельзя не видеть и деградацию господствующего класса.

[Gosha]

Когда-то Ницше, наблюдая измельчание и даже вырождение людей в буржуазном обществе, грезил о расе господ, о художественном синтезе Цезаря и Наполеона, т. е. о сильной, справедливой и честной власти, которая не скрывает насилия, а применяет его там, где нужно и настолько, насколько может. Однако он вскоре разочаровался в эстетическом подходе к истории, и его «сверхчеловек» описывается в отрывке «Европейский нигилизм», помещенном в «Воле к власти», как самое умеренное существо. Ницшеанские идеи, подхваченные будь то фашистами, будь то радикально настроенными интеллектуалами типа Батайя, Беньямина или Дриё ла Рошеля, имели компенсаторный характер, и интерес к ним, в сущности, означал, что эпоха сильной и открытой власти уже миновала.

[Gosha]

Поскольку власть давно уже вступила на путь симуляции и уже не опирается на реальные интересы нации, которая, по сути, превращена в толпу, постольку призыв к революции, направленной на ее спасение, кажется оправданным. Так можно оправдать и современные националистические движения. Но не следует торопиться. Следует ответственно и осторожно относиться не только к демократии, но и к фашизму. Да, демократия в эпоху масс-медиа имеет серьезные недостатки. Но не станет ли фашизм также жертвой современной технологии власти? Не является ли он сегодня лишь частью грандиозного политического спектакля? В главе «Пацифисты по убеждениям» Дриё ла Рошель еще не просчитывает такую возможность. Мы восхищаемся теми, кто нашел силы для протеста. Но на самом деле этот протест необходим для оправдания существования власти. Если бы не было фашистов, коммунистов, бородатых анархистов и террористов, то как бы власть могла требовать от общественности своего признания? Она как бы говорит: если вы не хотите террора, то должны терпеть усиление власти.

[Gosha]

Бердяев и Дриё ла Рошель отвергают Марксову теорию классов. Однако трудно отрицать, что она отражает некоторые объективные структуры. Этим марксистская критика буржуазного общества отличается от современной критической теории, для которой трудно найти объективные основания. Современная власть «гуманизировалась», стала стерильной, незаметной. И вместе с тем она вызывает какой-то смутный протест. Наша ситуация радикально отличается от ситуации, в которой оказались интеллектуалы девятнадцатого столетия. Мы уже не можем доверять даже собственному чувству протеста против современного порядка. Поскольку он не выстроился перед нами так сказать фронтально, а окружает нас спереди, сзади, сбоку, снаружи и внутри, то мы уже не можем доверять даже чувству справедливости, которое в прежние времена служило стимулом социальных движений. Марксистская теория борьбы двух классов сегодня кажется слишком упрощенным объяснением развития общества, и нам трудно не согласиться с критикой ее Дриё ла Рошелем. По его мнению, классы, если они и существуют, то действуют в истории через своих представителей, которые образуют элиту. При этом элита феодального общества, конечно, отличается от буржуазной элиты, но вовсе не классовым чувством, а, скорее, технологией власти и управления. Если элита военизированного общества (рыцари) действовала силой оружия и культивировала отвагу и смелость, честность и верность, то уже придворное общество использует больше интригу, а средством продвижения наверх выбирает хорошие манеры, правильную речь, учтивость, этикет. Буржуазное общество подхватывает способность к самодисциплине и сдержанности и соединяет это с экономическим расчетом. Оно как раз и выступало объектом критики у Маркса, который был далек от сведения классов только к самосознанию. В своих работах он описывает рабочий класс и буржуазию в аспекте телесности и духовности, но определяющую роль отводит классовому сознанию.

[Gosha]

И это не ошибка, ибо Маркс жил во времена поляризации и борьбы этих классов, «растворение» которых произошло гораздо позже, когда профсоюзная и партийная элита свела технологию власти к манипуляции массами. Огромную роль стало играть формирование общественного мнения. Этот бог буржуазной политологии, к которому апеллируют средства массовой информации, еженедельно публикующие уровень популярности того или иного политика, на самом деле является не чем иным, как продуктом масс-медиа, которые давно определяются как «четвертая власть». Об этом нельзя забывать тем, кто живет в демократическом обществе. На самом деле их свобода во многом иллюзорная, так как выбор, который осуществляют избиратели, трудно назвать свободным. Ведь он уже задан наперед, ибо разница между двумя или более кандидатами, претендующими на власть, чаще всего совершенно неуловима. Трудно возразить относительно растворения рабочего класса. Он, так сказать, не дан, а задан. Лидеры рабочего движения, по Марксу, свои основные усилия должны были потратить не на борьбу между собою за власть, а на воспитание и просвещение народа, на формирование классового самосознания, т. е. на превращение «класса на бумаге» в реальный класс. Однако этого не произошло, и сегодня влияние рабочего движения на политику совершенно ничтожно.

[Gosha]

Дриё ла Рошель прав: крестьяне, связанные с землей, гораздо более активно отстаивали свои ценности, чем люмпенизированное городское население, жаждущее лишь хлеба и зрелищ. Нельзя не видеть и деградацию господствующего класса. Когда-то Ницше, наблюдая измельчание и даже вырождение людей в буржуазном обществе, грезил о расе господ, о художественном синтезе Цезаря и Наполеона, т. е. о сильной, справедливой и честной власти, которая не скрывает насилия, а применяет его там, где нужно и настолько, насколько может. Однако он вскоре разочаровался в эстетическом подходе к истории, и его «сверхчеловек» описывается в отрывке «Европейский нигилизм», помещенном в «Воле к власти», как самое умеренное существо. Ницшеанские идеи, подхваченные будь то фашистами, будь то радикально настроенными интеллектуалами типа Батайя, Беньямина или Дриё ла Рошеля, имели компенсаторный характер, и интерес к ним, в сущности, означал, что эпоха сильной и открытой власти уже миновала.

[Gosha]

Именно как актуальный политический документ представляет «Фашистский социализм» помещенная на обложке книги издательская аннотация, гласящая, что позиция Дриё предвосхищает «поиски разрешения того кризиса демократии, что наступил по истечении периода послевоенной эйфории». Таким вот образом Министерство иностранных дел Франции и Посольство Французской Республики в России, оплатившие перевод и издание книжки, помогают преодолеть российскому обществу весьма несвоевременно разразившийся кризис его молодой демократии. Merci.
Будем тем не менее справедливы и признаем, что русское издание сборника известного французского писателя Пьера Дриё ла Рошеля не является, конечно, элементарной фашистской агиткой, а перевод наиболее важных текстов европейских правых можно только приветствовать, хотя бы по скучноватым академическим резонам. Однако с академической точки зрения новое издание «Владимира Даля» трудно назвать удовлетворительным.
Собственно говоря, сомнения возникают начиная с выбора текста, поскольку саму идею перевести книжку Дриё на русский едва ли можно счесть удачной. Вместо систематического изложения некоей политической доктрины (на что вроде бы указывает данное автором название) читатель «Фашистского социализма» получает сборник весьма разнородных текстов, в значительной степени замешанных на неизвестной ему французской политике, на реалиях политической жизни предвоенной Франции (исключением здесь служит лишь первый раздел, посвященный полемике с Марксом). Все статьи, вошедшие в книжку, датированы частью 1933-м а в основном 1934 годом, исключительно важным для истории французского фашизма. Иначе говоря, собранные в «Фашистском социализме» статьи, написанные с вполне определенной идеологической колокольни, создавались тем не менее в определенной политической ситуации, незнание которой вызовет не у одного русского читателя, пожелавшего продраться сквозь публицистику будущего члена Parti Populaire Franзais и соратника Жака Дорио, «скрежет зубовный». Постоянные отсылки к текущей политике, довольно жесткая интегрированность политических текстов Дриё в ситуацию семидесятилетней давности делает «Фашистский социализм» практически лишенным какого бы то ни было неакадемического интереса сейчас. Степень актуальности представленной работы такова, что издавать ее, на мой взгляд, следовало не в серии «Праксис» (избави, Боже, от такого «праксиса»), а в коллекции «Who cares?».

[Gosha]

Сегодня буржуазия и даже ее элита вовсе не ощущают себя господами. Институт советников и экспертов исключает вождей, которые могут принимать решения в условиях, когда никто не знает, что делать. Рациональная теория решений обнаруживает, что формой власти становится знание. Это снижает пафос интеллектуалов, которые считали своим долгом разоблачение и критику власти. На самом деле сегодня именно они производят власть и диктуют выбор людей, определяя его наличными экономическими и техническими возможностями. Теперь не наука и техника служат нам, как во времена пионеров науки, а мы им. Сложившиеся социальные машины и технологии требуют от человека соответствующих качеств и, прежде всего, экономического расчета и самодисциплины. Господствующий класс, включая как капиталистов, так и управленцев, уже невозможно представлять как фигуры с большими животами на плакатах времен революции. Они сами являются функционерами, обеспечивающими циркуляцию капитала. Если в классических обществах резко разделялись рабы и свободные, то сегодня нет человека, который бы не был оплетен сетью зависимостей спереди, сзади, сбоку и за спиной.

[Gosha]

В этих условиях грезить о фашизме как болезненном, но необходимом средстве оздоровления общества, которое утратило связи со всеми реальными основаниями, было бы наивным. Но фашизм существует, и на это нельзя закрывать глаза. Как же он возможен в таком виртуальном обществе, как наше? Что это за фашизм? Очевидно, его нельзя мыслить как чудом сохранившихся микробов прошлого. Это новые вирусы, которые порождаются нашим обществом и нужны либо для его сохранения, либо окончательного разрушения. Вот важный вопрос.

[Gosha]

Свобода и опыт протеста

Есть книги о себе и о других. Первые оказываются красивыми, но жестокими, а вторые нравственно совершенными, но наивными. Книги о самореализации часто остаются глухими к бедствиям других людей, а моральные книги, напротив, говорят о сострадании. Витгенштейн поразил тем, что поставил вопрос о том, как возможна книга об этике. Он понимал все книги как книги об истине и полагал, что этическое невыразимо. Современное понимание истины, таким образом, связано с индивидуализмом. Автономный индивид уже не переживает сострадания и не связан с другими опытом страдания. Он опирается на собственное самосознание и пытается обосновать истинность своих притязаний. Витгенштейн совершенно прав в том, что истина не имеет никакого отношения к этике. Это упрек современному обществу, которое решает этические вопросы на основе истины. Истина – вот что соединит и свяжет людей сильнее, чем христианский опыт сострадания.

[Gosha]

Осознание недостаточности и даже репрессивности классического понимания свободы приводит к игре с опытом эксцесса. Свобода видится уже не в принятии разумной идеи и разумной действительности, а в спонтанности. Однако метафизика экстаза опирается на некритическое понимание спонтанной чувственности. Н. Элиас раскрыл цивилизационный процесс как рационализацию сферы эмоционального. Таким образом, сегодня чувственность не является последним бастионом свободы на территории, оккупированной разумом и моралью. Она давно уже рационализирована и подчинена экономии. Этот аргумент касается и концепции М. М. Бахтина, который в своей работе о Ф. Рабле пытался показать, что спонтанные проявления телесности являются наиболее эффективной формой отрицания существующего порядка.

[Gosha]

Конечно, обжорство и пьянство, грубая речь и анекдоты противоположны умеренности, изысканности и порядку речи и поведения благородных сословий. Но попытка отрицания сложившегося порядка путем возврата к телесному вряд ли эффективна. Свобода не позади, а впереди, и отрицание филистерства скорее можно видеть в новых формах жизни, которые пытается вводить молодежь. Надежды на спонтанную чувственность не оправдались. Порядок устанавливается ни на основе обмана, ни на основе подавления телесности, а тем, что каждая культура производит, кроме корпуса идей, еще и нужный ей тип тела, т. е. она не обманывает, а делает людей такими, какие ей нужны. Если кто-то не соответствует стандартному поведению, он подвергается тестированию и лечению.

[Gosha]

Бенито Муссолини:

Как и все здравые политические концепции, фашизм - это действие и мысль; действие, в котором доктрина является имманентной, и доктрина, возникающая из данной системы исторических сил, в которую она встроена, и воздействующая на них изнутри. Таким образом, она имеет форму, соответствующую обстоятельствам времени и пространства; но у нее также есть идеальное содержание, которое делает ее выражением истины в высшей области истории мысли. Нет никакого способа оказать духовное влияние на мир, поскольку человеческая воля доминирует над волей других людей. Другие, если только у кого-то нет представления как о преходящей, так и о конкретной реальности, над которой должно осуществляться это действие, а также о постоянной и универсальной реальности, в которой преходящее пребывает и имеет свое бытие. Чтобы познать людей, нужно знать человека, а чтобы познать человека, нужно быть знакомым с реальностью и ее законами. Не может быть концепции государства, которая по своей сути не была бы концепцией жизни: философией или интуицией, системой идей, развивающихся внутри государства. Рамки логики или сконцентрированы в видении или вере, но всегда, по крайней мере потенциально, органичное восприятие мира.

[Gosha]

Именно против этого порядка и восстает стратегия эмансипации, предлагаемая постмодернизмом. Кажется, что все уже перепробовано. Новые направления поисков пришли неожиданно, откуда не ждали. Толстой и Достоевский, завоевавшие популярность на западе русские писатели, в своих сочинениях смоделировали несколько оригинальных типов, которые, казалось, продолжали череду русских героев – «лишних людей» – нигилистов, экстремистов и т. п. Однако появилось нечто новое.

Герои Достоевского являются психически неуравновешенными и даже больными, а герои Толстого – одинокими и отчаявшимися перед лицом смерти людьми. Русский философ Шестов построил на их опыте сознания свою критику феноменологии Э. Гуссерля, которая первоначально не была серьезно воспринята.

Когда работа Шестова оказалась уже забытой, постмодернистские философы во Франции выдвинули неожиданный проект эмансипации, основанный на «ускользании» от нормального. Стать алкоголиком, наркоманом, гомосексуалистом – разве это не самое страшное? Можно думать, что этим предложением философы пытаются легитимировать свои пороки. Но это облегченный способ критики.

[Gosha]

Если вдуматься, то наше сегодняшнее положение по части прав и свобод оказывается просто плачевным. Да, нет надсмотрщиков и тайной полиции, нет инквизиции и концентрационных лагерей. Общество становится все более либеральным и гуманным. Но нет оснований для оптимизма. Старые границы порядка и хаоса сохраняются на уровне обыденного общения и, более того, подкрепляются авторитетными инстанциями.

[Gosha]

Возможно, мы попадаем в худшее рабство, когда подчиняемся метафизическим или моральным абсолютным ценностям. Дистанцирование от морализма – не только опасный, но и отрадный признак. Это значит, что репрессивное давление со стороны власти изменилось настолько, что мы сегодня говорим о принуждении уже не в терминах насилия и даже права, а в терминах ценностей. Никто же не заставляет и не принуждает. Мы так образованы, что если и не в жизни, то по крайней мере в мысли давно уже руководствуемся метафизическими сущностями. Даже тот, кто ведет аморальный или нефилософский, неакадемический образ жизни, все-таки с кафедры пропагандирует вечные ценности.

[Gosha]

Поэтому проблема видится в двуличии людей или, как раньше, в их слабости, в несвободе, рабстве воли, которая погрязла в пороках. Но эти «пороки» все-таки не затрагивают наши разум и мораль. Там мы знаем, что такое хорошо и что такое плохо. Но не так ли обстоит дело, что сама граница между ними предполагает, что в своей жизни мы будем ее пересекать и ужасно страдать от этого? Не в том ли состоит власть морали, что именно она, отделяя плохое от хорошего, тем самым производит и зло? Как относиться к столь противоречивым и двойственным характеристикам морали? А главное, каким образом избежать унылой борьбы, которая с переменным успехом ведется между сторонниками позитивного или негативного?