Охота эволюция человека ⇐ Доисторические времена

[UranGan]

В самообеспечении бушменов !кунг, например, важное место занимает леопардовая черепаха (Stigmochelys pardalis) весом до 50 кг у взрослых особей. Их могут запросто находить женщины и дети, а один такой экземпляр служит хорошим подспорьем в питании целой семьи из четырех человек. Готовят их на огне прямо в панцире (Yellen, Lee, 1976: 41). И точно так же утилизировали другой вид черепах (Chersina angulata) обитатели южноафриканской пещеры Бломбос около ста тысяч лет назад. Одна крупная особь обеспечивала от 20 до 30 % энергетических потребностей взрослого индивида (Thompson, Henshilwood, 2014).

Представления, согласно которым именно охота на крупных млекопитающих стала главным фактором прогресса в антропо¬генезе, лежали в основе охотничьей гипотезы Уошборна. Вот как эта идея формулировалась в начале 1960-х годов. «В эволюции поведения на пути отделения Homo sapiens от его обезьяноподобных предков прослеживается две стадии. Первая представлена австралопитеками нижнего плейстоцена. Они были уже прямоходящими и умели изготовлять орудия, но мало что говорит о том, что по образу жизни они могли существенно отличаться от обезьян. Вероятно, они были преимущественно растительноядными, а небольшие размеры мозга позволяли детенышам быстро взрослеть. Можно полагать, что их сходство по образу жизни с людьми оставалось рудиментарным. Но к середине плейстоцена на крупных животных уже охотились мужчины с объемистым мозгом. По-видимому, именно в этот период начали формироваться черты подлинно человеческого поведения: охрана охотничьей территории и устойчивые семейные отношения. Биологические и экономические трансформации, которые привели в конечном итоге к современной социальной организации, имеют свои корни в структуре охотничьих социумов, существовавших миллионы лет назад» (Washburn, DeVore, 1961: 103).

[UranGan]

Следует, однако, заметить, что эти идеи не вполне согласуются с важным принципом экологии: узкая специализация в поведении кормодобывания — стратегия рискованная, чреватая эво¬люционным тупиком. Между тем попытки доказать, что охота на крупного зверя практиковалась уже на самых ранних этапах антропогенеза и была тогда важной стороной экономики наших далеких предков, до сих пор предпринимаются некоторыми палеоантропологами. От этого предостерегают Лупо и Шмитт. «Мы настаиваем на том, — пишут они, — что идея специализации на промысле крупной дичи должна быть пересмотрена в археологии» (Lupo, Schmitt, 2016: 194).

[UranGan]

Один из важных аргументов в пользу этой точки зрения состоит в том, что такой вид деятельности мог быть под силу лишь немногим членам коллектива, а именно наиболее отважным и искусным охотникам. Как свидетельствуют материалы по образу жизни современных охотников-собирателей, мотивации этих умельцев определяются стремлением повысить свой престиж в социуме (там же). И, как мы видели из описания традиций охоты на слонов у пигмеев ака, социальный статус таких смельчаков и в самом деле необычайно высок. Это обстоятельство говорит о важности профессии умелого охотника в формировании социальной структуры группировок в архаических обществах. В них охота определяет гендерное разделение труда, будучи чаще всего исключительно мужским родом занятий и сферой сакрального, табуированного для женской половины общины. Этой весьма обширной теме будет посвящена особая глава книги.

[UranGan]

Ограничения в выборе охотничьих жертв, диктуемые верованиями этноса. В блестящем исследовании Густаво Политиса и Николаса Саундерса убедительно показано, насколько далекими могут быть эти решения от велений здравого смысла («больше не значит лучше») и от адаптационистских схем типа «оптимальной стратегии потребления ресурсов» (Politis, Saunders, 2002).

Ученые изучали жизненный уклад малой этнической группы амазонских индейцев нукак и бытующие у этих людей представления об устройстве мироздания. Народность численностью менее 500 человек населяет низинные тропические леса Колумбии. Группировки, включающие в себя по несколько десятков персон (12—44, в среднем 20—30), ведут образ жизни типичных охотников-собирателей. Такой коллектив осваивает территорию площадью от 200 до 500 км2, внутри которой меняет место своего пребывания 70—80 раз на протяжении года. Несколько таких группировок делят между собой ареал протяженностью 1—2 тысячи км2 с плотностью населения один человек на 22 км2. На этом пространстве отдельные общи¬ны эпизодически поддерживают связь одна с другой, обмениваясь брачными партнерами и собираясь время от времени ненадолго для проведения совместных ритуальных действ и празднеств.

[UranGan]

Экономика самообеспечения этих людей имеет в целом много общего с тем, что мы видим у другого амазонского этноса — ваорани. Главное отличие от них состоит в том, что в сфере использования растительных ресурсов нукак лишь в очень малой степени на пути одомашнивания растений, используемых в пищу, и утилизируют их почти исключительно методами собирательства. Доминирующей основой их существования остается охота.

Но при этом из числа жертв охотничьего промысла практически полностью исключены виды крупных млекопитающих — тапир, олень мазама и ягуар. На всех на них распространяется табу, запрещающее убивать этих животных. Основания для этих запретов коренятся в мифологии народа. Чтобы понять, как именно трактуются запреты в том или ином случае, необходимо обратиться к вопросу о том, как в первобытном сознании нукак представлены фундаментальные отношения между людьми и животными, обитающими бок о бок с ними.

[UranGan]

Здесь нет сколько-нибудь определенной границы между двумя мирами — диких обитателей сельвы и человеческого социума, — оба они включены на равных основаниях в систему мифологических верований относительно тесного родства между людьми и их животными предками . Те, понятным образом, воспринимаются антропоморфически, их способ существования оценивается согласно представлениям о том, что люди думают о своих собственных мотивах поведения и о логике, ими руководимой. Запреты на истребление существ, которых считают носителями человеческих сущностей («духов предков», по выражению самих аборигенов), можно сопоставить, в каком-то смысле, с христианской заповедью «не убий».

Посмотрим, что сами нукак думают обо всем этом. Мироздание слагается из трех уровней. В пространстве среднего из них живут они сами. Над этой сферой располагается «верхний мир», где обитают боги — нукак-солнце и нукак-луна и наиболее почитаемые первопредки. Но пришел сам народ из «нижнего мира», населен-ного в настоящее время преимущественно духами предков. Здесь, в частности, находится «Дом тапира», которого нукак считают сво¬им тотемом и ведут от него родословную своего этноса.

[UranGan]

Согласно их верованиям, после смерти индивида его душа принимает три ипостаси. Одна из них, которая при жизни человека соответствовала тому, что он видел, глядя в зеркало, устремляется в «верхний мир», где жизнь беззаботна благодаря изобилию пищи. Другая направляется в окрестности Дома тапира, принимая облик этого животного. Третья, служившая при жизни тенью человека, отныне прячется в дуплах деревьев в образе крупной волосатой обезьяны, которая по ночам покидает свое убежище и слоняется повсюду, готовая причинить какие-либо неприятности первому встречному.

Что касается тапира-призрака, то он, находясь в своем жилище, может сбросить свое животное обличье и появиться в жилище нукак в образе человека и будет здесь есть, пить и танцевать с хозяевами, ничем не отличаясь от них.

[UranGan]

Политис и Саундерс задаются вопросом, какими критериями руководствуются нукак, приписывая статус существ, подлежащих табуированию, тем или иным животным. Таксономия здесь оказывается достаточно запутанной, поскольку налагаемые табу могут быть тотальными, как в случае тапира, или частичными, о чем будет сказано далее.
Одно из оснований деления животных на категории неприкосновенных полностью либо несъедобных, с одной стороны, и потенциальных объектов охоты, с другой, авторы видят в фундаментальной для нукак оппозиции «день — ночь». Эти люди считают себя существами сугубо дневными, в отличие от плотоядных хищников и их жертв, активных по ночам. «Днем, — говорят амазонские индейцы, — мы едим их, а ночью — они нас». Ночи несут опасность человеку еще и потому, что именно в это время мир людей входит в наиболее тесное соприкосновение с миром духов. Этому способствует еще и то обстоятельство, что ночь отведена деятельности шаманов, которые активно ищут контактов с духами и могут ненароком накликать беду на каждого утратившего осторожность.

[UranGan]

Ягуар, который оказывается хозяином сельвы по ночам, опасен не только в облике реального хищника-убийцы, но и как злой дух, символизирующий идею неминуемой смерти. Куст ассоциаций: «ночь — опасность — духи — шаманы — смертельно опасный хищник» — заставляет туземцев видеть в ягуаре такие ипостаси, как «царь зверей», «властелин над тапирами и оленями», «шаман в мире животных». Это отражено в ритуальном танце нукак, где шаман превращается по ходу действа в ягуара, а все другие исполнители — в прочих обитателей сельвы (Politis, Saunders, 2002: 117).

Так эти авторы объясняют причину того, что ягуар причислен у нукак к сонму сакральных животных. Даже если аборигены вынуждены приговорить к смерти конкретную особь этого вида, прямо угрожающую жизни односельчан, никто не притронется ни под каким видом к его мясу. Максимальное, на что решатся самые смелые, — это вырвать клыки жертвы, чтобы украсить ими свое ожерелье (там же: 116).

[UranGan]

Нетрудно видеть, что в таком случае община жертвует, во имя соображений сугубо идеологического характера, богатейшей порцией ценнейшей белковой пищи. То же самое имеет место, когда речь идет о тапире (Tapirus terrestris), охота на которого у нукак табуирована категорически. Интересно сопоставить этот факт с характером табу, наложенным на то животное у другого амазонского этноса, макуна, обитающего в Бразилии. В мифологии этой народности тапир также антропоморфизирован («обладает душой»), но формальный запрет на использование его мяса в пищу может быть преодолен, если шаман возьмет ответственность на себя, выполнив над тушей несложные ритуальные действия. Тогда один-единственный добытый тапир принесет общине 250 килограммов мяса самых высоких вкусовых качеств, которого хватит на неделю об¬щине из тридцати пяти человек (там же: 118).

[UranGan]

Перед нами яркий пример того, как символика традиционных верований явным образом берет верх над соображениями практического, утилитарного характера. Важно подчеркнуть, что такой очевидный иррационализм в подходе к использованию ресурсов местной фауны свойственен отнюдь не одним лишь нукак, он наблюдается у множества этнических групп амазонских индейцев.

При этом причины, согласно которым тот или иной вид животных оказывается под запретом, зачастую выглядят совершенно загадочными. Так, у ачуар, обитателей Эквадора, табу наложено только на один вид оленей — Mazama americana, в то время как три других вида, обитающие совместно с названным (M. simplicornis, M. bricenii, и Odocoileus gymnotis), служат стандартными объектами охоты, причем их мясо считается у этой народности деликатесом (там же: 119).

[UranGan]

Забавно, что индейцы очеловечивают не приматов, а животных принципиально иного плана строения: тапира, ягуара, оленя ма- зама и даже каймана Caiman sclerops. Согласно верованиям нукак, эти крокодилы сначала были людьми, а когда наступил потоп, они прыгнули в воду и превратились в кайманов, на которых с тех пор распространяется табу. В то же время главными жертвами нукак, составляющими основу их белкового рациона, служат обезьяны, на которых охотятся с духовой трубкой. Речь идет о тех пяти их ви¬дах, которые ведут дневной образ жизни, тогда как особей ночных видов аборигены, как правило, избегают трогать (там же: 120).

[UranGan]

Еще один важный поставщик мясной пищи для нукак — это белобородый пекари Tayassu pecari. Но и здесь не все так просто. Мясо этого млекопитающего запрещено есть женщинам и детям. Более того, никто, кроме самих охотников, не вправе принимать участие в свежевании особей, число которых после удачной охоты может быть весьма значительным. Наткнувшись по случаю на стадо этих животных, ведущих бродячий образ жизни, охотники стараются добыть как можно больше экземпляров, ибо другая такая возможность может представиться нескоро. Потребляют мясо пекари прямо на месте охоты, поскольку доставить его в лагерь не позволяет табу. Для самих охотников это чудесное пиршество, но поскольку они при разделке трупов лишены помощи женщин и детей, до 20 % ценного продукта успевает быстро испортиться, не принося ни ма¬лейшей пользы коллективу в целом.

[UranGan]

Интересно, что в этой культуре никак не используются богатые возможности ночной охоты на солонцах, в противоположность тому, что мы видим у многих других амазонских этносов. Более того, эти места, куда по ночам крупные млекопитающие приходят лизать соль, считаются у нукак сакральными территориями, ибо именно здесь, по их представлениям, с наступлением темного времени суток тапир, ягуар и олень мазама выходят на поверхность из подземного Дома тапира.

[UranGan]

Это мифическое убежище животных, символизирующих духи предков, нукак воплощают в форме реального сооружения, которое мужчины возводят в лесу где-нибудь неподалеку от своего лагеря. На постройку уходит около тридцати стволов молодых пальм Oenocarpus bataua. Она имеет до шести метров в длину, около четырех в ширину и два в высоту . Работа занимает двое-трое суток, и результатом ее оказывается конструкция, которая, по словам Политиса и Саундерса, заметно превосходит по прочности и прочим качествам жилища самих нукак.

В дальнейшем, пишут они, в этой хижине ни под каким видом не должно оставаться никаких признаков активности людей, ничего такого, что могло бы потревожить дух тапира. Поэтому в ней не совершают каких-либо ритуальных церемоний, как того, казалось бы, можно было ожидать. Строение выступает в роли чистого, идеального символа, адресованного душам тотемных предков клана.

Здесь авторы вопрошают, какова будет реакция тех исследователей-адаптационистов, которые верят в абсолютную целесообразность поведения человека-охотника, когда они узнают, что наиболее энергозатратная работа проделывается во имя существа, чью роль в экономике общины приходится приравнять к нулю (там же: 125).

[UranGan]

Охота на крупного зверя в каменном веке

Впечатляющие успехи археологии на протяжении нескольких последних десятилетий привели к весьма существенным изменениям в представлениях ученых о ранних стадиях культурной эволюции человечества. В целом сегодня просматривается тенденция отодвигать появление важных инноваций в образе жизни и в сфере трансформаций когнитивных способностей гоминид все дальше и дальше в глубь веков.

К сожалению, этот общий настрой в мотивациях научного сообщества таит в себе опасность чрезмерного оптимизма в оценке интеллектуальных возможностей ранних гоминид и, соответственно, темпов прогресса в сфере совершенствования материальной культуры и реализации новых ее приобретений в практических целях. Именно это имел в виду выдающийся американский археолог Джон Ши, комментируя выводы одного из недавних исследований: «Перед нами хороший пример очевидной переоценки палеоантропологами способностей наших далеких предков» (цит по: Balter, 2014: 1081). Это замечание полезно иметь в виду всякий раз, когда читатель окажется далее перед лицом очередного гипотетического свидетельства в пользу сторонников идеи о гоминидах палеолита как об успешных истребителях гигантов животного мира .

[UranGan]

Повинны ли эректусы в вымирании прямобивневых слонов Леванта?

Коллектив израильских археологов и палеоантропологов без ко¬лебаний отвечает на этот вопрос утвердительно. Они сравнивали состав останков животных в культурных слоях двух пещер близ средиземноморского побережья Израиля. Одна, Гешер Бенот Яков, считается местом обитания человека прямоходящего Homo erectus, расселившегося в Левант из Африки около 780 тысяч лет назад. Дру¬гая, Кесем, датируемая гораздо более поздним временем (400—200 тысяч лет), как принято думать, была населена уже гоминидами, продвинутыми в сторону архаичного Homo sapiens (Ben Dor et al., 2011).

В обеих пещерах обнаружены останки самых разнообразных животных, от беспозвоночных, пригодных к употреблению в пищу (например, панцири ракообразных), до крупных млекопитающих. Основное различие в том, что на всех уровнях культурного слоя первой (780—400 тысяч лет до нашего времени) содержатся, среди прочего, фрагменты скелетов прямобивневого слона Paleoloxodon antiques, а во второй они отсутствуют полностью. Это обстоятельство позволило авторам статьи утверждать, что именно охота эректусов на этого гиганта привела к его полному исчезновению из экосистемы Леванта. Посмотрим, какова логика авторов, которая привела их к такому заключению.

[UranGan]

Исходная посылка, которая выглядит для них непререкаемой аксиомой, нам уже хорошо знакома. «Предпочтение видов рода Homo к охоте на крупного зверя, — говорится в статье, — это оплот (mainstay) наших представлений в понимании предыстории человечества» (там же: 8). Следующий аргумент звучит так. Эректусы обладали крупным мозгом, для функционирования которого им требовалось потреблять значительное количество липидов. Здесь следует обширное физиологическое обоснование необходимости в этом, с детальнейшими количественными расчетами названной потребности и со ссылками на множество литературных источников. А если так, то именно слона следует считать наилучшим охотничьим трофеем для удовлетворения этой надобности, поскольку содержание жира в его тканях примерно вдвое превышает его долю в мясе антилоп среднего размера (там же: 5, Table 3).

[UranGan]

Вопрос о том, были ли эректусы в состоянии добывать слонов для своего стола по собственному желанию и как они мог¬ли это делать, не кажется авторам сколько-нибудь проблема¬тичным. «Охота на слонов, — пишут они, — не требует особых физических усилий (not particularly physically challenging), как и замысловатых технических средств. Слон привлекателен для охотников тем, что он обычно не пытается скрыться от преследователей бегством и полагается не на быстроту ног, а на свою мощь.

Животных сравнительно легко обнаружить по их постоянным тропам, ведущим на водопой, где нетрудно соорудить засаду» (там же: 6). Например, выкопать яму глубиной в 3 метра, на дне ее воткнуть острые осколки камня и замаскировать сверху ветками. Или наклонить стоящее рядом дерево так, чтобы оно упало на слона и переломило ему хребет. «И хотя, — продолжают они, — мы не располагаем археологическими свидетельствами на этот счет, можно думать, что осуществление этих операций было вполне доступно группировкам Homo erectus» (там же: 6). Ссылаясь на результаты раскопок в Шёнингене (о которых речь пойдет далее), авторы не исключают возможности, что эти гоминиды пользовались копьями.

[UranGan]

Все это, согласитесь, звучит не слишком убедительно. Можно указать и на ряд других слабых мест в построениях этих исследователей. Содержимое культурного слоя пещеры Гешер Бенот Яков указывает на весьма широкий ассортимент мясного рациона ее обитателей. Среди фрагментов скелетов есть принадлежащие жи¬вотным разных размерных категорий — от одного килограмма до четырех (слепыши, даманы) и крупнее — до 15 кг (заяц, дикобраз), но подавляющая масса находок представлена останками мелких мышевидных грызунов (Goren-Inbar et al., 2000: 945, Table 1). Разнообразили диету рыбой и орехами. При этом, по расчетам самих авторов гипотезы уничтожения слонов эректусами, доля присутствия этих хоботных в общем спектре жертв обитателей пещеры варьировало на разных уровнях культурного слоя от 2 до 6 % (в среднем 3 %; Ben Dor et al., 2011: 7, Table 4).

[UranGan]

Иными словами, перед нами картина экстенсивного использования эректусами всего того, что им могла предоставить местная фауна, с упором на таких существ, охота на которых не представляет чрезмерных сложностей, как это практикуется современными охотниками-собирателями. А мясо слонов, добывание которых, как мы видели выше, чрезвычайно трудоемко, попадало в пещеру, как мне кажется, лишь тогда, когда ее обитателям выпадал редкий случай набрести на труп такого гиганта.

В любом случае кажется совершенно бездоказательным возлагать ответственность за вымирание целой региональной популяции слонов на охотничьи успехи гоминид, полагаясь при этом только на предоставленные косвенные данные. Причину отсутствия их останков в пещере Кесем, заселенной гоминидами позже, можно, оказывается, объяснить гораздо проще и много правдоподобнее. Другая группа исследователей убедительно показала, что как раз в то время, когда эректусы жили в пещере Гешер Бенот Яков (немногим менее миллиона лет назад), в северной Африке и на востоке Средиземноморья наступило похолодание климата и начался весьма продолжительный засушливый период. Эти фундаментальные изменения в общей природной обстановке повлекли за собой, естественным образом, массовые миграции слонов и прочих крупных млекопитающих из этих регионов (и из Леванта в частности) в более влажные регионы южной Европы (Muttoni et al., 2010: 87, Fig. 4).

[UranGan]

Кладбище ископаемых лошадей в Шёнингене

В карьере открытой разработки бурого угля близ этого города в северной Германии (земля Нижняя Саксония) начиная с 1983 года проводили археологические раскопки . В начале 1990-х годов группа исследователей, руководимая доктором Хартмутом Тиме, обнаружила здесь культурный слой, возраст которого был определен как 400 тыс. лет до нашего времени. Он содержал около тысячи разрозненных останков животных, большое количество бифасов ашельского типа и деревянные артефакты с признаками крепления к ним каменных наконечников. Существенная часть костных останков была представлена фрагментами скелета дикой лошади. На многих из них обнаружили следы воздействия каменных орудий, направленного, в частности, на добывание костного мозга. Все это позволило ученым предположить, что здесь находился большой охотничий лагерь, где на месте разделывали туши добытых животных. Находка в 1995 году нескольких деревянных копий вселила в археологов уверенность, что именно с помощью такого оружия обитатели стоянки убивали диких лошадей, причем в значительных количествах (подробнее см. Voormolen, 2008).

[UranGan]

В отчете об этих исследованиях, опубликованном двумя годами позже, справедливо подчеркивалась важность для антропологии самого факта использования гоминидами деревянных орудий на рубеже нижнего и среднего палеолита.

По словам автора, обнаруженные копья «...представляют собой наиболее древнее, готовое к употреблению охотничье оружие наших предков. Коль скоро оно найдено совместно с каменными орудиями и с расчлененными останками диких лошадей, можно смело утверждать, что здесь систематически практиковалась охота, заранее планируемая и обеспеченная соответствующей технологией. Она была неотъемлемой частью образа жизни здешних гоминид. Тот факт, что мастерски сделанные (sophisticated) копья использовались в столь ранний период, каким является средний плейстоцен, может означать, что многие теории относительно поведения и культуры предлюдей должны быть пересмотрены» (Thieme, 1997: 807).

[UranGan]

К тому же заключению пришел интернациональный коллектив во главе с профессором Николасом Конардом, принявший в 2005 году эстафету в продолжение этих археологических исследований. В статье под названием «Раскопки в Шёнингене и смена парадигмы в понимании эволюции человека» эти ученые пишут, что полученные данные «. позволили изменить наши представления о ходе этих процессов в конце раннего палеолита» (Conard et al., 2015). Сенсационность этого так называемого «эффекта Шёнингена» состоит в том, что в очередной раз подтвердилась спо¬собность гоминид, не достигших еще стадии человека разумного, к тому, что авторы называют высоко скоординированной коллективной деятельностью, прекрасно приспособленной к местным локальным условиям среды. Дело в том, что осуществлялась она задолго до появления в Европе вида Homo sapiens . Некоторые уче¬ные считают, что обитателем места раскопок был гейдельбергский человек Homo heidelbergensis, другие склоняются к мысли, что эти гоминиды находились на стадии перехода от этого вида к неандертальцу Homo neanderthalensis, а кое-кто приписывает все следы деятельности в Шёнингене представителям последнего вида (Serangeli et al., 2015; Conard et al., 2015).

[UranGan]

На новом этапе исследований были скорректированы некоторые первоначальные утверждения Хартмута Тиме. Во-первых, оказалось, что культурные слои примерно на 100 тысяч лет моложе, чем он предполагал: не 400 тысяч, а около 300 (между 340 и 280) тысяч лет назад. Во-вторых, место не было обитаемо постоянно, а заселялось на короткие периоды с длительными промежутками между ними (Serangeli et al., 2015). Соответственно, обильные останки животных не могли быть указанием на существование некоего постоянного охотничьего лагеря, а накапливались веками. Причем места свежевания туш лошадей Equus mosbachensis и прочих крупных млекопитающих были широко разбросаны в пределах изученного участка раскопок (Starkovich, Conard, 2015).