Лидер национал-социалистической Германии не как политик, но человек. ⇐ Вопросы студентов, школьников, просто интересующихся историей

[крысовод]

На создание этой темы меня вдохновила тема Гоши о национал-социалистической Германии. Тема неподъемная, так, может, по кусочкам освоим? Принято считать Адольфа неким исчадием ада, впрочем, это нормально - историю пишут победители. А мне интересна его человеческая составляющая. Быть может, он в жизни ни одного человека не убил, был вегетарианцем по гуманистическим принципам, не самым плохим художником, безусловно храбрым солдатом и выдающимся оратором с уникальной памятью, скромным и галантным кавалером по отношению к дамам... Да, это его увлечение Наполеоном и идеей мирового господства, которое я отмечал в своей работе про 1812г... Безусловный реваншизм после 1918г... Молодые годы в нищете и голоде, абсолютном забвении...
Но давайте начнем сначала: 20 апреля 1889г. в Австрии, в Браунау на Инне, в семье Клары и Алоиза Гитлеров, родился младенец Адольф...

Отправлено спустя 15 минут 3 секунды:
Он был сыном крестьянина, бедняка, ему приходилось быть лесорубом, но перспектив в такой жизни он не видел, и в 13 лет, испросив благословения родителей (будущий фюрер был добрым католиком), отправился в Вену навстречу своей мечте. До 17 лет ему приходилось быть учеником доброго сапожника, не бравшего с мальчишки платы за обучение, а в 17 лет он стал подмастерьем. Но его привлекали блестящие мундиры официальных лиц, и он мечтал тоже стать служащим.

[tamplquest]

Он был сыном крестьянина, бедняка

Ничего подобного, он был сыном чиновника, достаточно успешного.
Старайтесь проверять данные, иначе тема превратится в помойку.

Отправлено спустя 3 минуты 55 секунд:
О его человеческих качествах можно судить по его увлечениям. Он любил все героическое в литературе и искусстве -- любил Гете, Шиллера, любил слушать Вагнера. Ненавидел он торгашеское. Отсюда его нелюбовь к Британскому империализму и еврейству.
Он был романтиком, патриотом и идеалистом. Но это вообще типичный портрет просвещенного немца того времени. Отличался он видимо, тем, что мог зажечь своими идеями народ, массы, отличался страстью и харизмой, был хорошим оратором

[крысовод]

Тут немного сложнее: да, его отец был таможенником, но еще во времена младенчества Адольфа, ему пришлось выйти в отставку, и он не получал никакой пенсии, на сэкономленные деньги он купил клочок земли и стал крестьянином. Кроме того, он состоял со своей женой в родственной связи как кузены (Клара была из Чехии), и для регистрации брака нужно было личное согласие Папы, которое и было получено. Говорят также, что когда мать Алоиза прислуживала в доме богатого еврея, она забеременела. Но от кого? На этот счет ходят грязные инсинуации, распускаемые, обычно, сами евреями.

Отправлено спустя 5 минут 2 секунды:
Однако, вскоре карьера чиновника показалась Адольфу скучной, в реальном училище у него были отличные отметки по рисованию, учитель хвалил его, так, Алоизыч решил стать художником. Его отцу эта идея категорически не понравилась, он обещал не дать ни гроша на его изобразительные художества. Одновременно, в школе ему нравилась история и география, и он не понимал, как немцы оказались в разных государствах после падения Священной Римской Империи. В 13 лет его отец умирает, а Адольф тяжело заболевает, не переставая рисовать. И вот, в 16 лет, оправившись от болезни, он отправляется в Вену, чтобы стать живописцем.
Но в Венскую художественную школу его не взяли, оценив, впрочем, его талант архитектора. Знаете, я тоже не профессиональный художник, но его женская натура и собаки (собак я могу и лучше изобразить), могли бы дать профессорам шанс присмотреться к юноше, так что не упрекну Адольфа, когда он в последствие скажет, что его не приняли евреи из-за своего сговора против арийских талантов. Вернувшись домой, он застает мать при смерти, а после ее кончины, опять отправляется в Вену, чтобы выбиться хотя бы в архитекторы. Но приходилось выживать, он работал на стройках каменщиком и часто голодал. Так, он на собственной шкуре познал, каково приходится простому человеку. Однако, рабочие были, в большинстве своем, коммунистами, и сподвигали к тому Адольфа, но тот сам хотел во всем разобраться. Но социалисты настаивали на немедленном решении, угрожая увольнением или даже физической расправой. Адольф отказался.
Его тут же уволили, и будущему вождю пришлось заниматься самым тяжелым и презренным трудом. Тут он заметил, что некая часть общества, не немцы, жирует и присваивают себе не только деньги, но и право на умы. Так 20-летний Гитлер стал юдофобом. Заработав немного денег рисованием, Адольф купил билет на историческую родину - в Мюнхен. Там он продолжает учиться, познает промышленный потенциал Баварии, и тут начинается 1 Мировая. Все мы знаем, как сербский террорист убил наследника Империи, и как Россия зачем-то вступилась за эту кучку засранцев, получив на свою голову Мировую войну, а потом и Революцию с Гражданской, с десятками миллионами убитых русских людей. Адольфу же война стала как мать родна, в ближайшей казарме он получил обмундирование и отправился на Западный Фронт. Предварительно надо было решить несколько проблем: как учащийся он не подлежал призыву, но мог отправиться на фронт лишь добровольцем австрийской армии, юноша желал сражаться за Германию и написал прошение баварскому королю, тот удовлетворил прошение. Во Франции сразу же пришлось вступить в бой, длившийся 4 дня, из него новоиспеченный баварец вышел без единой царапины. Но затяжная окопная война выматывала физически и морально, Адольф рассказывал потом об этом как о нелегких испытаниях. В 1916 ему пришлось участвовать в грандиозной битве на Сомме. За храбрость и надежность ему поручили быть связным, это была опасная служба, приходилось часто быть мишенью для врага. За отвагу Гитлеру был пожалован Железный Крест II-й степени, а вскоре и I-й. 7 октября он был ранен шальной пулей в голову и отправлен в госпиталь в Германию. В марте 1917 Гитлер вновь прибывает на фронт.13 октября 1918 храбрый ефрейтор был отравлен английским газом "желтый крест", от которого не спасали немецкие противогазы. Газ обжег глаза и легкие, и на сей раз I Мировая война для нашего бравого патриота закончилась окончательно.

[tamplquest]

Эскиз народного автомобиля-жука, набросанный Гитлером на салфетке


Вот эта картина очень реалистична, он очень четко передал левую стену, по моему, выглядит как настоящая.

[крысовод]

Что можно сказать о Гитлере, как о человеке, после войны? Исцелив зрение (возможно, это была истерическая слепота), он опять живо интересуется искусством, подрабатывает живописью. Больше всего он любил ходить в кафе «Хек», устраивался там в уединенном уголке длинного, узкого зала (за ним был закреплен постоянный столик), откуда мог видеть все кафе, оставаясь в полной безопасности, поскольку за спиной у него никого не было.
Здесь он наслаждался артистической атмосферой. Он хотел стать художником, но пожертвовал этим стремлением ради своего предназначения, в котором был убежден, как и в том, что, если только он сумеет претворить в жизнь свои политические планы, они принесут спасение его стране; и ради этого ни одна жертва не казалась ему слишком большой. Поэтому кафе было для него оазисом, местом блаженного отдыха, где он на краткий миг скрывался от политических волнений. В личных отношениях с людьми он был довольно одинок, а потому с удовольствием откликался на частые приглашения посетить наш скромный, но вместе с тем очень уютный дом, где я (Генрих Гофман, личный фотограф и друг) собрал неплохую коллекцию картин, многие из которых подарили мне друзья-художники, где царила беззаботная богемная атмосфера и часто бывали гости из художественных кругов.
Несмотря на нетерпимость к содомии, в отношении своего боевого товарища, капитана Рёма, он проявлял поразительную снисходительность: – У такого человека, как Рём, – сказал он мне, – долго прожившего в тропиках, эта болезнь – ибо я предпочитаю считать его пристрастие болезнью – заслуживает особого внимания. Рём с его связями в армии очень ценный человек для партии, и, пока он не болтает лишнего, его личная жизнь меня совершенно не интересует. Мне и в голову никогда не придет упрекать его или принимать к нему какие-то меры.

За двадцать пять лет Гитлер пережил полную духовную метаморфозу, которая изменила сам подход к вопросам религии. Однако, несмотря на это, он никогда не относился к церкви с той яростной агрессией, которой отличалась позиция некоторых его подчиненных и гаулейтеров.
– Я нуждаюсь в христианской церкви точно так же, как монархия и другие прошлые формы правления.
За несколько дней до начала войны закулисная борьба усилилась, и Гитлеру пришлось вмешаться.
– Слишком много злословия с обеих сторон, – сказал он. – И хотя я не могу безропотно мириться с сопротивлением церкви, я должен также осудить и ответные меры, принятые с нашей стороны. Я вполне четко объяснил всем моим соратникам, что в случае войны нам понадобится помощь церкви.
Гитлер напомнил нам, что Бавария – страна набожных католиков и что политик, рискующий попирать глубокие религиозные чувства народа, не может называться политиком.
Но, несмотря на все это, действительно непримиримого конфликта между церковью и государством никогда не существовало. Папский нунций монсеньор Орсениго неизменно присутствовал на новогодних приемах и передавал Гитлеру, как главе немецкого государства, добрые пожелания и благословение папы римского.
Гитлеру очень нравилось бывать в церквах. И хотя его интерес ограничивался архитектурой, скульптурами и росписью, он всегда строго придерживался церковных ритуалов.
Он любил точные науки, но это не мешало ему быть суеверным. Часто, когда он колебался, принимая какое-то решение, он подбрасывал монету.
Он твердо верил, что некоторые исторические события повторяются с хронологической точностью. Для него ноябрь был месяцем революций, май благоприятным временем для любых начинаний, даже если конечный успех запаздывал. В некоторых вопросах он своим чутьем не уступал медиумам, все покушения на него потерпели поражения, так же он чувствовал судьбу близких людей, но об этом позже... В 1922 году он прочитал в астрологическом календаре предсказание, которое точно сбылось в событиях ноябрьского путча 1923 года, и потом много лет любил говорить о нем. Хотя он никогда в этом не признавался, но предсказание, несомненно, произвело на него глубокое впечатление, оставшееся на долгие годы.
За двадцать пять лет дружбы я бессчетное количество раз был свидетелем того, как он поддавался предчувствиям, начиная вдруг тревожиться без оснований и причин, которые мог бы объяснить. Во время покушения в «Бюргербройкеллере» у него опять возникло это таинственное, непреодолимое чувство, будто что-то витает в воздухе, будто что-то идет не так, и он изменил все свои планы, не имея ни малейшего понятия, почему он так поступает.
Незадолго до конца войны в его ближнем круге разгорелся спор о том, кто из трех руководителей союзных держав умрет первым и повлияет ли его смерть на ход войны.
– Я думаю, первым умрет Рузвельт, – сказал Гитлер. – Но его смерть не изменит хода войны.
Спустя две недели Рузвельта не стало.

https://ru.fishki.net/picsw/112010/01/b ... tl/005.jpg
[/quote]

Отправлено спустя 43 минуты 27 секунд:

[крысовод]

Истинный вегетарианец из-за личных убеждений: «Кровавый мясник – да и вид у него вполне соответствующий!» – воскликнул он о венгерском премьере Гембеше, которого терпеть не мог только потому, что тот обожал охотиться на крупную дичь! То же он говорил и о Гёринге. Насчет женщин разговор пойдет отдельный...

Отправлено спустя 16 минут 49 секунд:




Отправлено спустя 29 минут 6 секунд:
Конечно, Адольф, был женолюбом, и вполне нормальным, а без этих вот как бы принятых победителями (пишущими историю) извращений. Его СВОДНАЯ племянница Гели Раубаль была прелестна. Бесхитростно и без малейшего кокетства ей удавалось одним своим присутствием приводить всех в хорошее настроение. Мы без исключения были преданы ей – особенно ее СВОДНЫЙ дядя Адольф Гитлер. Ей даже удалось уговорить его пойти с ней по магазинам – настоящий подвиг! Под ее влиянием Гитлер стал больше бывать в обществе. Они часто вместе ходили в театр и кино, но больше всего Гитлеру нравилось кататься с ней на машине и устраивать пикники в каком-нибудь прелестном лесном уголке недалеко от города. К тому времени, то есть к 1927 году, Гитлер уже пользовался большой популярностью. Стоило ему появиться в баре или ресторане, как его тут же окружали члены партии и охотники за автографами, поэтому он предпочитал проводить свободное время в узком кругу близких друзей в спокойном уединении под сенью деревьев. Однако и там он оставался сдержанным. Его отношение к Гели всегда было корректным и благопристойным, и только его взгляд, когда он смотрел на нее, нежность в голосе, когда он обращался к ней, выдавали глубину его привязанности.
Когда Гитлер переехал в дом 16 по Принцрегентштрассе, он поселил ее в красивой, подходящей для юной девушки комнате с восхитительной обстановкой, изготовленной на лучших мебельных фабриках Мюнхена. В этом холостяцком доме витал дух какой-то простоты. Гитлер не упускал случая похвалить поварское искусство Гели; и это неудивительно, что Гели добивалась успеха в кулинарии, так как ее мать, которая в течение долгого времени вела хозяйство Гитлера, была исключительной кухаркой.
Дядя относился к Гели с благоговением, можно сказать, преклонялся перед ней, и даже мысль о любовной связи наверняка не приходила ему в голову. Для него она олицетворяла идеал молодой женщины – красивая, свежая и неиспорченная, веселая и умная и такая же чистая и прямодушная, какой сотворил ее Бог. Он наблюдал за ней и любовался ею, словно какой-то ученый муж, открывший редкий и прекрасный цветок, и единственной его заботой было лелеять и защищать ее. Много лет он нанимал известного учителя пения, чтобы он давал ей уроки, но что касается ее личной жизни, то тут он не проявлял такого великодушия и, казалось, был одержим желанием постоянно присматривать за ней.
Да, я люблю Гели, я мог бы на ней жениться! Но вы знаете мое мнение насчет женитьбы, вам хорошо известно, что я твердо решил оставаться холостяком. Поэтому я сохраняю за собой право наблюдать, с какими мужчинами она общается, пока не появится подходящий человек. То, что сейчас Гели кажется несвободой, на самом деле есть разумная предосторожность. Я намерен позаботиться о том, чтобы она не попала в сети какого-нибудь бесчестного авантюриста или мошенника.
Конечно, Гитлеру не приходило в голову, что Гели глубоко влюблена в кого-то другого, в человека, которого знала с давних венских дней.
Кто он, что было между ними, отвечал ли он ей взаимностью, а если да, то почему они не поженились, никто точно не знает. Гели была очень скрытной девушкой. Ее самой близкой подругой была моя жена Эрна, которая любила ее и восхищалась ею, не только как творческая натура, очарованная прекрасным, но и как человек, любующийся многими достоинствами ума и характера Гели. Хотя их связывали очень близкие отношения, лишь однажды несчастная Гели, возможно, уже не в силах выносить свое бремя и ища утешения у более зрелой женщины, приоткрыла завесу, скрывавшую самые затаенные мысли. Но снова, как бы раскаиваясь в своем порыве, остановилась, едва только начав.
– Вот так! И никто не может ничего поделать, ни я, ни ты. Так что поговорим о чем-нибудь другом, – резко сказала она.
Моя жена поняла лишь то, что Гели влюблена в одного венского художника и ужасно несчастна из-за этого. И, несмотря на все свое нежное сочувствие, несмотря на предложенную помощь, если только она может чем-то помочь, Эрна больше не добилась от Гели ни единого слова.
Прекрасное настроение, которое всегда демонстрировала Гели, было не более чем притворство. Конечно, ей льстило, что дядя, всегда такой серьезный и неприступный, скрывавший все свои чувства от остальных, так предан ей и отбрасывает сдержанность в ее присутствии. Она не была бы настоящей женщиной, если бы галантность и щедрость Гитлера не производили на нее впечатления. Но его жесткий контроль за каждым ее шагом, запрещение водить знакомство с мужчинами и бывать в обществе без его присмотра казались невыносимы этому характеру, свободному как ветер.
Возможно, я единственный до конца понимал, что она чувствует. Я изо всех сил старался убедить Гитлера относиться к ней по-другому, но мои усилия ни к чему не привели. Он очень сильно боялся потерять Гели и был уверен, что только теперешними методами может уберечь ее от опасности.
Конечно, Гели знала, что Гитлер влюблен в нее, но она не подозревала о силе его любви, столь глубокой и столь эгоистичной, как любая великая любовь. Она с ужасом осознала правду после одного вполне невинного происшествия.
Однажды мой друг Эмиль Морис, один из старейших членов партии, который много лет был шофером Гитлера, пришел ко мне бледный, взбудораженный, сам не свой от волнения. Дрожа под впечатлением от пережитого, он рассказал, как заехал к Гели с абсолютно невинным визитом. Они шутили, смеялись и болтали о всякой всячине, как это всегда бывало в компании с Гели. Вдруг в комнату вошел Гитлер. «Никогда в жизни я не видел его в таком состоянии», – сказал Морис. Побагровев от гнева и возмущения, Гитлер яростно набросился на него. Последовала столь ужасная сцена, что Морис всерьез испугался, как бы Гитлер не застрелил его на месте.
Прямо скажем, понадобилось немало времени, чтобы к Гитлеру в достаточной мере вернулось хладнокровие и он смог терпеть присутствие Мориса, не впадая в бешенство.
17 сентября 1931 года Гитлер пригласил меня в долгую поездку на север. Когда я приехал к нему в дом, там была Гели, она помогала ему собраться. Когда, уходя, мы спускались по лестнице, Гели перегнулась через перила и крикнула:
– Au re voir, дядя Адольф! Au re voir, герр Гофман!
Гитлер остановился и посмотрел вверх. На мгновение он задержался, потом повернул назад и опять поднялся, пока я дожидался его у передней двери. Очень скоро он вернулся.
Мы молча сели в машину и поехали в направлении Нюрнберга. Когда мы проезжали через Зигестор, он вдруг обернулся.
– Не знаю почему, – сказал он, – но мне очень тревожно.
Я постарался ободрить его. Все дело в погоде, этот фён – южный ветер – всегда нагоняет тоску. Но Гитлер не отзывался, и мы молча проехали всю дорогу до Нюрнберга, где остановились в партийной гостинице «Дойчер хоф».
Потом мы выехали из Нюрнберга и направились в Байройт, когда в зеркале заднего вида Гитлер увидел догонявшую нас машину. Из соображений безопасности мы в те годы, как правило, не давали машинам обгонять нас. Гитлер хотел было сказать Шреку, чтобы он прибавил скорость, но заметил, что ехавший за нами автомобиль – такси, а рядом с водителем сидит посыльный из гостиницы и неистово подает знаки, чтобы мы остановились.
Шрек затормозил у обочины. Мальчик, пыхтя от возбуждения, подбежал к Гитлеру и сказал, что Гесс хочет говорить с ним из Мюнхена по срочному делу и ждет на телефоне. Мы развернулись и поспешили назад в гостиницу.
Автомобиль не успел остановиться, как Гитлер выпрыгнул из него и бросился в гостиницу, а я последовал за ним так быстро, как мог. Бросив шляпу и стек на стул, он ворвался в телефонную будку. Он даже не закрыл за собой дверь, так что мы всё ясно слышали.
– Гитлер у телефона, что случилось? – Он сипел от волнения. – О господи! Это ужасно! – воскликнул он после короткой паузы, и в голосе его прозвучало отчаяние. Потом он произнес твердо, почти крикнул: – Гесс! Отвечай мне прямо, она жива, да или нет?.. Гесс, поклянись честью офицера… скажи мне правду – жива она или нет?.. Гесс!.. Гесс!.. – Он уже кричал.
Казалось, ему не отвечают. Либо связь прервалась, либо Гесс повесил трубку, чтобы не отвечать. Гитлер вылетел из телефонной будки с застывшим, безумным, стеклянным взглядом. Он повернулся к Шреку.
– Что-то случилось с Гели, – сказал он. – Мы возвращаемся в Мюнхен – гоните что есть силы! Я должен увидеть Гели живой!
Из отрывков, которые я слышал, было ясно, что с Гели случилась какая-то беда, но я не знал подробностей и не смел спрашивать.
Безумство Гитлера оказалось заразным. Шрек до предела вжал в пол педаль акселератора, и машина с визгом понеслась в Мюнхен. В зеркале я видел отражение лица Гитлера. Он сидел сжав губы, уставясь невидящими глазами в ветровое стекло. Никто не вымолвил ни слова, все мы погрузились в свои мрачные мысли.
Наконец мы добрались до его дома и услышали ужасную весть. Гели уже сутки была мертва. Она взяла из арсенала Гитлера маленький пистолет калибра 6,35 и выстрелила себе в сердце. Если бы ей вовремя оказали помощь, сказал врач, возможно, ее удалось бы спасти. Но она застрелилась у себя в комнате, выстрела никто не слышал, и она истекла кровью.
Ни одну женщину в наше время не окружает столько сенсаций, сколько любовницу и позднее жену Гитлера Еву Браун. Лишь несколько человек знали о ее существовании, но и они хранили молчание.
Быть может, мы с женой лучше кого-либо другого изнутри знали историю Гитлера и Евы Браун. Позвольте мне сразу же заметить, что тех, кто возьмется за эту главу, страстно предвкушая сенсационную и блестящую любовную историю, ждет сильное разочарование. Гитлер в личной жизни был скромен и очень застенчив, и, насколько мы знали или замечали, никакой любовной истории вообще не существовало. Средняя из трех дочерей преподавателя ремесленного училища Фрица Брауна, Ева получила образование в женском католическом институте в Зимбахе, городе на берегу Инна напротив Браунау, где родился Гитлер. Закончив коммерческий курс, в 1930 году она стала работать продавщицей при моей фотостудии и, несмотря на свои девятнадцать лет, сохраняла некоторую детскую наивность.
Все ее мысли были заняты своей стройной, изящной фигурой. Ее голубые глаза и круглое лицо в обрамлении темно-русых волос позволяли назвать ее хорошенькой – этакая безличная миловидность, будто сошедшая с коробки шоколадных конфет. Она обожала рассказывать всем моим работникам, что почти всю свою одежду шила сама, и ее платья были и со вкусом придуманы, и умело сшиты, а о губной помаде и лаке для ногтей она в то время и не мечтала.
Она проявляла некоторый интерес к музыке и предпочитала песенки в дансинге. Лишь позднее она стала немного интересоваться театром, но больше кинематографом.
За исключением нескольких небольших перерывов, Ева Браун проработала у меня до 1945 года. Начиная с 1943-го, когда все женщины трудились для фронта, она вернулась ко мне по просьбе Гитлера и работала в моей художественной типографии.

Ни я сам, ни мои работники не замечали, чтобы он уделял ей какое-то особое внимание. Но не Ева. Она сказала всем своим подружкам, что Гитлер в нее влюбился и что она добьется, чтобы он на ней женился.
Гитлер, со своей стороны, и не подозревал о том, что творится в голове у Евы, и, разумеется, ни в малейшей степени не собирался связывать себя какими-то отношениями с нею ни тогда, ни позже. Для него она была просто привлекательной девушкой, рядом с которой, несмотря на ее легкомысленные взгляды – или благодаря им, – он мог успокоиться и отдохнуть, в чем так нуждался.
Часто, когда он собирался зайти к нам на часок, он как бы невзначай говорил: «Попросите зайти эту вашу Еву Браун, она меня забавляет». Бывало, что он вставал и говорил: «Пожалуй, загляну к Еве на полчаса; позвоните ей, друг мой, спросите, можно ли мне зайти». И очень часто мы все вместе, как он любил, ехали на пикник в один из красивых уголков, которыми изобилуют окрестности Мюнхена. Но никогда, ни словом, ни взглядом, ни жестом, он не показывал, что испытывает к ней какой-то более глубокий интерес.
Он часто дарил ей мелкие подарки, но это были цветы, шоколад, недорогие безделушки и пустяки, обычные проявления галантности, на которые он никогда не скупился. Однажды летом 1932 года она не явилась на работу. Я не волновался насчет этого, но где-то около полудня пришел мой шурин доктор Плате, и вид у него был очень серьезный.
– Плохие новости, – сказал он. – Прошлой ночью мне позвонила Ева. Она говорила тихо и с большим трудом и, очевидно, испытывая сильную боль. Она стреляла себе в сердце из пистолета. Она сказала, что чувствовала себя такой одинокой, потому что Гитлер пренебрегает ею, и хотела покончить с этим.
Шурин тут же вернулся в больницу. Чуть позже пришел Гитлер, и я рассказал ему о случившемся.
– Этот врач умеет держать язык за зубами? – первым делом спросил он, и я сказал ему, что он может положиться на скромность Плате.
Гитлер настаивал на том, что ему нужно переговорить с моим шурином, и из его слов я понял, что он получил прощальное письмо от Евы. В тот день они с Плате встретились у меня в доме.
– Доктор, прошу вас сказать правду. Вы не думаете, что фрейлейн Браун стрелялась только для того, чтобы покрасоваться в качестве пациентки и привлечь к себе мое внимание?
Мой шурин покачал головой.
– Выстрел был направлен прямо в сердце, – сказал он и сделал еще несколько замечаний, по которым было ясно, что он считает выстрел настоящей попыткой самоубийства.
Когда мой шурин ушел, Гитлер стал ходить взад-вперед по комнате. Вдруг он остановился и посмотрел на меня.
– Вы слышали, Гофман, – сказал он взволнованно. – Девочка сделала это из любви ко мне. Но я не давал ей никаких оснований для такого поступка.
Он повернулся и продолжил мерить шагами комнату.
– Очевидно, – продолжал он, больше обращаясь к самому себе, чем ко мне, – теперь мне придется за ней присматривать.
– По-моему, вы ничего не обязаны, – возразил я. – Никто не упрекнет вас за то, что натворила Ева.
– По-вашему, в это кто-то поверит? А во-вторых, кто поручится, что подобное не повторится?
Я не смог ему ответить.
– Если я возьму на себя обязательство присматривать за ней, – сказал он, – это не значит, что я на ней женюсь. Вам прекрасно известно мое мнение. Мне нравится в Еве то, что она не лезет в политику, как какой-нибудь «синий чулок». Ненавижу женщин, которые суются в политику. У государственного деятеля должна быть тихая и скромная подруга.
Таким образом Ева Браун добилась своего и стала подругой Гитлера.

Отправлено спустя 24 минуты 13 секунд:
Да, позднее мы помянем еще несколько фавориток Гитлера, а пока надо коснуться его Цицероновскго таланта красноречия. Им он овладел довольно рано, что заставило его стать популярным среди шайки сорванцов, затем - более. Не имея портрета Гитлера, такова была его хитрость, народ стекался на его собрания, дабы лицезреть и послушать... И, послушав, становился его сторонником. Так росли ряды Партии. Женщины признавалсь, что впервые кончали от его речей, а мужчины были отдать жизнь по первому приказу, а Адольф выкладывался полностью, и тоже подпитывался от энергии толпы.

«Моя невеста – Германия», – часто говорил Гитлер, и, хотя он шутил, все же в этой шутке была доля правды. Хотя он наслаждался обществом красивых женщин, он твердо собирался оставаться холостяком и подчеркивал это свое намерение всякий раз, когда возникал вопрос о браке.
Лишь изредка говорил он о своих родственниках. За все двадцать пять лет нашей дружбы он ни разу не заговорил о своем брате Алоисе Гитлере, который владел рестораном на Виттенбергплац в Берлине, и Алоиса Гитлера никогда не видели в рейхсканцелярии. Его младшая сестра Паула, жившая в Вене, поддерживала с ним нерегулярную переписку, но мне вспоминается, что после ее достаточно долгого пребывания в Оберзальцберге Гитлер более чем на три года прервал с ней всякое общение.

Долгое время весь мир интересовался дружбой Гитлера с фрау Винифред Вагнер. Он познакомился с ней еще в 1922 году, и искренность его чувств в основном отражала его глубокое почтение к Рихарду Вагнеру и его музыке. Гитлер интересовался не одной фрау Винифред, а всей семьей Вагнера и байройтским «Храмом искусства», которому оказывал щедрую поддержку. Эти счастливые отношения ничуть не испортились, когда Фриделинд, старшая дочь Вагнеров, уехала в Англию и там критически отзывалась о том, с каким восхищением ее мать относилась к фюреру.
Несколько лет подряд он посещал Байройтский фестиваль и своим присутствием показал пример для всей партийной плеяды и дипломатической элиты.
На фестивале 1932 года, к большому неудовольствию Евы Браун, на сцену вышла женщина, к которой Гитлер проявил особый интерес, – Юнити Валькирия Митфорд, дочь лорда Ридздейла.
Финансово независимая Юнити Митфорд вела жизнь путешественницы и с большим энтузиазмом относилась к Гитлеру и его идеям. В Мюнхене она вращалась в одном кругу с семействами Брукман и Ганфштенгль и особенно подружилась с женой Путци Ганфштенгля, американкой по рождению. Гитлер восторгался Митфорд как олицетворением идеала германской женщины, что вызывало со стороны Евы Браун множество колких замечаний, которые старательно запоминались и дословно передавались Гитлеру.
Когда Юнити Митфорд лично познакомилась с Гитлером, то ее горячее, но до тех пор безличное и теоретическое восхищение его идеями и разумом, породившим эти идеи, быстро превратилось в страстную и ревностную преданность самому человеку и всему тому, что он пропагандировал. В машине, украшенной британским флагом и свастикой, она объехала всю Европу, везде выступая в защиту объекта своего поклонения и агитируя за его идеи.
Гитлер безмерно восхищался ею как воплощением своего идеала женственности, но еще более отчетливо сознавал ценность ее слепой преданности ему с точки зрения пропаганды. Когда Юнити приезжала в Германию, а это случалось не раз, она часто бывала в окружении Гитлера в «Остерии», швабском винном погребке, иногда вместе со своей сестрой, которая впоследствии вышла замуж за Мозли, вождя британских фашистов.
Разговаривая с Юнити и ее сестрой, Гитлер всегда подчеркивал свою безответную любовь к Великобритании. И все намеки и реплики подобного рода, которые он отпускал как бы невзначай, часто в легкой разговорной манере, имели одну цель: сделать так, чтобы они обязательно дошли до нужного места через этот канал. Все это вызывало множество предположений в политических сферах.
Я часто встречался с Юнити Митфорд на разных мероприятиях и в разных обстоятельствах: в Байройте, Нюрнберге и прочих местах. Это была эксцентричная женщина – эксцентричная почти до истерии. С большой личной преданностью Гитлеру в ней соединялась еще более страстная и огромная преданность своему заветному желанию: всеми фибрами души она мечтала увидеть, как Великобритания и Германия объединяются в тесный союз. Она часто говорила мне, что мечтает о непоколебимом и непобедимом союзе между Королевой морей и Господином земли. По ее глубокому убеждению, ее родина в сотрудничестве с родиной ее героя могли достичь мирового господства, столь могущественного, что никто не мог бы ему противостоять, и одновременно столь справедливого и великодушного, что все встретили бы его с радостью. «Лишь нескольким женщинам, – говорила она, – была дарована великая возможность трудиться ради великого дела». И ради этой идеи она была готова отдать себя целиком и, если понадобится, без колебаний пожертвовать жизнью.
Она понимала, что Гитлер восхищается ею с чисто эстетической точки зрения и его интерес к ней имеет сильный привкус политического эгоизма и целесообразности, но, жертвуя своими чисто личными женскими желаниями, она платила очень малую цену по сравнению с важностью поставленного на карту дела.
Возможно, она вдобавок лелеяла тайную надежду, может быть, даже не признаваясь самой себе, что, когда великий союз, которого она желала всем сердцем, будет достигнут и впереди появится перспектива мирного, утопического господства, за ним последует другой, более интимный союз, в котором она найдет свое личное счастье.
Однако яркий свет ее прекрасных видений неуклонно заслоняли надвигавшиеся грозовые тучи и наполняли ее безумным отчаянием, а объявление войны стало окончательным и катастрофическим взрывом, навсегда и безвозвратно погубившим все, на что она надеялась и ради чего жила. Этого она не могла вынести, жизнь потеряла для нее и смысл, и привлекательность.
Юнити осталась глуха и невосприимчива к любезному и сделанному из лучших побуждений предложению мюнхенского гаулейтера Адольфа Вагнера – состоятельного владельца эльзасских шахт и бывшего министра баварского правительства – оставить Германию и вернуться на родину. Вскоре после этого ее нашли в Английском саду, одном из известных мюнхенских парков, с серьезным огнестрельным ранением. Юнити выстрелила себе в голову!
Гитлер сразу же послал за лучшими докторами, которых только смогли отыскать, и окружил ее всяческим вниманием. Каждый день он посылал ей цветы, и на столике рядом с ее кроватью стояла его фотография с личным автографом.
Когда она достаточно поправилась, Гитлер отправил ее в Швейцарию под присмотром своего личного врача профессора Морелля. Оттуда она вернулась в Англию, где умерла в 1948 году.
Неудавшееся самоубийство Юнити произвело глубочайшее впечатление на Гитлера. Вскоре после этого трагического происшествия он сказал мне несчастным тоном:
– Знаете, Гофман, я начинаю бояться женщин! Как только я проявляю к ним хоть какой-то личный интерес – посмотрю или сделаю комплимент, – его тут же неправильно истолковывают. Я приношу женщинам несчастье!

Есть и еще одна женщина, о которой мир ничего не знает и которая пыталась наложить на себя руки из-за безответной любви к Гитлеру. В 1921 году, когда Гитлер был еще малоизвестен, эта женщина хотела повеситься в гостиничном номере, но, к счастью, ее вовремя обнаружили.
Много лет спустя, когда она уже счастливо вышла замуж, Гитлер привел ее ко мне в фотоателье, чтобы сфотографироваться.
Поразительно, как он умел очаровывать женщин. Во время борьбы за власть зрелые матроны сходили по нему с ума, точно девчонки. А письма, которые он получал позднее! В одних ему писали добродетельные замужние дамы, умоляя его стать отцом их детей, в других вообще было что-то вопиющее, написанное явно ненормальными людьми. В личном кабинете Гитлера лежали стопки толстенных папок под общим заголовком «Полоумные»!

По вечерам, и летом и зимой, Гитлер любил, когда в очаге горит огонь. Он всегда садился как можно ближе и обожал помешивать угли кочергой и подбрасывать свежие поленья в ревущее пламя. На таких сборищах всегда подавали чай и кофе, так как даже те гости, кто был не прочь выпить, старались продемонстрировать, что в глубине души они трезвенники. Но Гитлер прекрасно знал о моих пристрастиях, и для меня всегда приносили капельку чего-нибудь «по моему вкусу», и отражение танцующих языков пламени мило поблескивало на моем бокале.
В этой уютной обстановке Гитлер любил отвлечься под музыку. Он владел огромной коллекцией граммофонных пластинок, и в громадном шкафу на каминной доске хранились сотни записей песен и хоров на всех диалектах немецкого языка, которые изготовлялись специально для него. Однако большинство из них никогда не звучали.
Больше всего он любил слушать отрывки из вагнеровских опер. За ними почти сразу шли симфонии Бетховена и музыка Рихарда Штрауса, а легкий жанр представляли «Летучая мышь» и «Веселая вдова». Во время непринужденной беседы под музыку Борман, которого он прозвал хозяином архивов, доказывал свой музыкальный вкус тем, что ставил пластинки.
Величественная музыка «Тристана» и «Мейстерзингера» неизбежно уносила Гитлера в старые венские дни.
– Я экономил каждый грош, чтобы купить билет на галерку в Императорской опере, – рассказывал он нам, глядя вдаль на пляшущее пламя. – А гала-концерты! Какое великолепное зрелище, какая пышность и блеск, когда прибывали члены императорской фамилии, когда эрцгерцоги в блестящих золотом мундирах и высокородные дамы, украшенные сверкающими диадемами, выходили из экипажей!

Еще он обожал медицинские дискуссии между врачами и с поистине изумительным терпением не просто слушал их, но и непрестанно засыпал участников вопросами на темы, которые на самом деле никаким боком его не касались. Что до меня, то меня одолевала уверенность, что я заразился по крайней мере одной, если не всеми сразу, болезнью из тех, чьи симптомы столь ясно и подробно описывали в этих беседах! После одной из таких дискуссий Гитлер влился в ряды восторженных сторонников «системы Цабеля» – диеты, изобретенной доктором Цабелем из Берхтесгадена.
Однажды внимание Гитлера привлекла одна прелестная и бойкая девочка, он долго разговаривал с ней и предложил ее матери почаще приводить ребенка к нему в гости. Маленькая Бернели, так звали девочку, стала любимицей Гитлера, и я много раз фотографировал их вместе на террасе. Как нам стало известно, ее отец был отставным офицером, награжденным Железным крестом 1-го класса.

Сам Гитлер до ужаса боялся оказаться в смешном положении. Он всегда был очень осторожен в отношении любого нового костюма или новой шляпы, если собирался их надеть. Сначала он хотел убедиться, что цилиндр, или шляпа, или что там еще действительно ему идет, и для этого он всегда просил меня сфотографировать его в новой одежде. Только если получившаяся фотография полностью его удовлетворяла, он позволял себе появиться в этой одежде на публике.
После 1933 года он перестал носить свои любимые баварские кожаные шорты и даже просил меня больше никогда не печатать фотографий, на которых он в шортах, и изъять из продажи те, что еще остались.
Он был очень застенчив в том, что касалось наготы. Не в сфере искусства, где он ее приветствовал, но в отношении собственной персоны. У него была навязчивая идея, что, если кто-то увидит или сфотографирует его в плавках, он потеряет лицо в глазах народа, и он часто приводил в пример случаи, когда опубликование каких-то личных фотографий ставило под угрозу популярность государственного деятеля.
– Стали бы мы уважать Наполеона, если бы до нас дошли его снимки в таком несообразном виде? Вот поэтому я ни за что не буду купаться на публике.
Гитлер нисколько не сомневался в способности германских армий быстро и решительно разгромить Россию. Я помню, что еще на первых порах я осмелился выразить надежду, что мы избежим ошибок, допущенных Наполеоном.
Гитлер засмеялся.
– Вы рассуждаете как западный пропагандист, мой друг, – ответил он. – Раз Наполеон не смог, не сможет и Гитлер! Это избитый лозунг, которым они пытаются себя успокоить. Не волнуйтесь. С нами не может случиться ничего подобного: я слишком хорошо изучил историю!
Эта одержимость Наполеоном и сыграла с ним роковую шутку...

[крысовод]

[крысовод]

Сегодня, в преддверии сеппуки Вождя, хотя ему никто не мог отдать такой приказ, я хочу завершить рассказ о Фюрере. Да, безусловно, он покончил с собой, ибо видел себя немцем и в Австрии, и Баварии, и в Берлине, и не отделял себя от своего народа. И все эти идиотские рассказы про отплытие в Аргентину или Антарктиду на так называемую базу №211 - полный бред.
Он был художником (собравшим огромную коллекцию) и храбрым солдатом, любил гонять по автобану, не боялся перелетов, был уверен в своем Предназначении, вот только бы поменьше смотрел на Бонапарта - войдя в Париж, он первым делом посетил Дом Инвалидов, где, коленопреклоненный, простоял у гроба своего кумира, ощущая небывалое волнение и подъем духа. Лучше бы он подумал о причинах поражения его в России: огромные расстояния, скверный климат и дороги, дикое враждебное население, неисчерпаемые ресурсы противника, помощь союзников, Генерал Мороз...
А так, человек он был неординарный, знал характеристики всех орудий и кораблей, танков; знал все исторические битвы прошлого, но этого бывает мало - Наполеон был освободителем, властителем дум, а ЧТО Гитлер мог предоставить славянам, хотя на его стороне была миллионная (+\-) армия Власова, казаки, хохлы, иммигранты? Да там уже народилось поколение красных, плюс ярые приверженцы Усатого... Да, он был отличный архитектор, поднял города и экономику Германии из руин, но сражаться на два фронта было нельзя - жопу надорвал во всех отношениях, это надо было понимать изначально.


Отправлено спустя 45 минут 8 секунд:

[tamplquest]

но сражаться на два фронта было нельзя - жопу надорвал во всех отношениях, это надо было понимать изначально.

Возможно у него не было выхода

[крысовод]

но сражаться на два фронта было нельзя - жопу надорвал во всех отношениях, это надо было понимать изначально.

Возможно у него не было выхода

Выход был, как и у его кумира Наполеона: добить мятежную Испанию с Португалией, а в данном случае, и юг Франции, как-то (подлодками, ковровым бомбометанием) блокировать Англию, пока США не вмешались из-за япошек. Ничтожно-малый выход закрыть второй фронт, но он был, нужна была качественная дипломатия...

[tamplquest]

Выход был, как и у его кумира Наполеона: добить мятежную Испанию с Португалией, а в данном случае, и юг Франции, как-то (подлодками, ковровым бомбометанием) блокировать Англию, пока США не вмешались из-за япошек. Ничтожно-малый выход закрыть второй фронт, но он был, нужна была качественная дипломатия...

Тогда бы он потерял время и дал подготовить СССР к войне в полной мере