Римские гладиаторы ⇐ История древнего мира

[Gosha]

Жизнь на грани смерти

И молит жалости напрасно мутный взор:
Надменный временщик и льстец его сенатор,
Венчают похвалой победу и позор...
Что знатным и толпе сраженный гладиатор?

Впрочем, как выяснилось позднее, знаменитая скульптура оказалась римской копией творения одного из греческих мастеров, работавших в конце III века до н. э. в Пергаме, столице эллинистического царства, занимавшего западную часть Малой Азии, и изображала вовсе не гладиатора, а побежденного варвара-галата.

Тогда же появилось первое научное исследование на русском языке, посвященное гладиаторам, — «Опыт о костюме и оружии гладиаторов в сравнении греческого и римского ратника» (СПб., 1835). Оно принадлежало перу А. Н. Оленина (1764—1843), президента Академии художеств и директора Публичной библиотеки, «тысяче-искусника», как его называл Александр I. Надо отдать должное этому весьма эрудированному человеку: проведя тщательный историко археологический анализ, он вполне справедливо упрекал отдельных итальянских ученых за некритичное отношение к устаревшей атрибуции «Умирающего гладиатора». Оценивая попытку приписать найденный в Помпеях гладиаторский шлем с изображением головы горгоны Медузы с двумя дельфинами воину-моряку, А. Н. Оленин обратил особое внимание на роль такой детали шлема, как забрало. Кроме того, он сделал обоснованные выводы относительно состава вооружения — трезубец, кинжал и сеть — выступавшего без щита и шлема гладиатора, именовавшегося ретиарием.

Неуклонному росту популярности образов гладиаторов в Европе способствовало появление в 1834 году произведения английского романиста Э. Булвер-Литтона «Последние дни Помпеи», куда он ввел сцены в амфитеатре, а со второй половины XIX века — творчество художников-помпьеристов. Таким названием последователи этого направления в европейской живописи обязаны своей любви к сюжетам, где гладиаторские шлемы блистали подобно пожарным каскам более поздних времен, из-за чего их и стали в шутку называть «пожарниками». Безусловным лидером помпьеристов был Жан Леон Жером (1824—1904), стремившийся на своих полотнах детально воссоздать атмосферу зрелищ Древнего Рима.

Его произведения — «Здравствуй, Цезарь! Идущие на смерть приветствуют тебя!», «Повернутые пальцы», «Большой цирк», «Мирмиллон», «Ретиарий», «Выход хищников на арену», «Последняя молитва христианских мучеников» — порой напоминают кадры из масштабных исторических кинофильмов. Особую известность получила картина «Pollice Verso» («Повернутые пальцы», 1872 год). Французский живописец изобразил здесь эпизод, связанный с играми, устроенными императором Титом по поводу открытия Колизея. Здесь мы видим гладиатора с полуобнаженным торсом, который смотрит на императора в ложе и ожидает знака: добить или пощадить поверженного противника. В свое время для многих школьников этот момент, а также детали зрительного зала амфитеатра и гладиаторского вооружения служили своего рода наглядным пособием при изучении истории Римской империи.

В России художественным исканиям помпьеристов во многом было созвучно творчество двух живописцев польского происхождения, увлекавшихся античными сюжетами, — Генрика Семирадского (1843—1902) и Степана Бакаловича (1857—1947). Первый из этих выпускников петербургской Академии художеств под впечатлением известного романа «Камо грядеши?» нобелевского лауреата Генрика Сенкевича (1846—1916) создал огромное полотно под названием «Христианская Дирцея в цирке Нерона» (1898, Национальный музей в Варшаве), второй — хранящуюся в Русском музее картину «Гладиаторы перед выходом на арену» (1891). Тот же роман послужил поводом для создания чешским композитором Юлиусом Фучиком (1872—1916) марша, аранжировка которого с начала XX века открывает парад-алле в любом российском цирке. Правда, мало кто помнит, что называется он «Выход гладиаторов». Первая часть марша иллюстрирует выход гладиаторов на арену, вторая — их схватку, а третья — шествие и уход победителей.

На волне подъема революционного и национально-освободительного движения в Европе в XIX веке многих привлекал такой эпизод из истории Древнего Рима, как восстание под предводительством гладиатора Спартака, особенно на фоне развернувшегося под началом Дж. Гарибальди движения за объединение Италии. Одним из его участников, итальянским писателем Р. Джованьоли, в 1874 году был опубликован роман «Спартак». Именно его появление на страницах журнала «Дело» (1880-1881 гг.) в переводе профессионального революционера С. М. Степняка-Кравчинского вызвало широкий интерес российской публики к римским гладиаторам и способствовало формированию в России романтических представлений об их вожде, поднявшем тысячи рабов на борьбу за свободу.

[Gosha]

Редко раскошеливался на проведение гладиаторских игр и «философ на троне» Марк Аврелий (161-180 н. э.). Единственный случай, когда он не пожалел денег, — это грандиозное представление 175 года в Колизее, где провели 2757 боев гладиаторов. Два года спустя, чтобы смягчить недовольство в провинциях большими расходами, которых требовали игры с участием гладиаторов, император отменил весьма доходный для государственной казны налог на продажу ыадиаторов, дававший от двадцати до тридцати миллионов сестерциев ежегодно. Более того, в преамбуле соответствующего законодательного акта говорилось, что государственная казна «не должна быть запятнана замаранными кровью Деньгами... аморально Пополнять ее за счет мероприятий и акций, осужденных всеми божьими и человеческими законами.

[Gosha]

Он установил также предел расходов на игры и условия продажи или найма гладиаторов (lui. Capit. М. Anton. XI. 4; XXVII. 6). При этом некоторое дозволенное властями количество бойцов их хозяин должен был по более низкой цене уступить организатору зрелищ как человеку, связанному с проведением общегосударственной акции, обеспечивающей не только ему, но и императору поддержку народных масс. Правда, сам Марк Аврелий нередко вызывал недовольство народа тем, что во время представлений демонстративно рассматривал государственные бумаги или перечитывал философские трактаты. В собственном сочинении «Наедине с собой» он высказался по поводу гладиаторских боев вполне определенно, назвав их утомительными и скучными. Луций Вер (161 — 169 н. э.), соправитель Марка Аврелия, напротив, пережил такое бурное увлечение гладиаторскими боями, что часто устраивал их во время своих пиров, затягивая увеселения на всю ночь (lui. Capit. Ver. IV. 9).

[Gosha]

Страсть к гладиаторским играм захватила и сына Марка Аврелия — Коммода (180-192 н. э,), который не жалел на них денег из государственной казны. Он всерьез собирался сменить дворец на казарму своих любимцев и часто устраивал с ними совместные пирушки. До чего дошла эта страсть, рассказывает Геродиан, написавший труд «История императорской власти после Марка»: «Коммод, уже не сдерживая себя, принял участие в публичных зрелищах, дав обещание... сразиться в единоборстве с мужественнейшими из юношей. Молва об этом распространилась, и со всей Италии и из соседних провинций спешили люди посмотреть на то, чего они раньше не видели и о чем не слыхали». Этот высокий мускулистый человек мастерски владел многими видами оружия и даже мог пронзить пикой слона. Все «толковали о меткости его руки и о том, что он никогда не промахивается... Всех зверей он поражал копьем или дротиком с первого удара. Наконец, когда из подземелий амфитеатра была одновременно выпущена сотня львов, он убил их всех таким же количеством дротиков — трупы их лежали долго, так что все спокойно пересчитали их и не обнаружили лишнего дротика.

[Gosha]

До этих пор, хотя его поступки и не соответствовали императорскому положению, однако в них было благодаря мужеству и меткости нечто приятное для простого народа; когда же он обнаженный вышел на арену амфитеатра и, взяв оружие, начал сражаться как гладиатор, тогда уже народ с неодобрением посмотрел на это зрелище — благородный римский император, после стольких трофеев отца и предков, не против варваров берет в руки оружие, подобающее римской власти, но глумится над своим достоинством, принимая позорнейший и постыдный вид. Вступая в единоборство, он легко одолевал противников, и дело доходило до ранений, так как все поддавались ему, думая о нем как об императоре, а не как о гладиаторе» (Her. Hist. i. 15).

[Gosha]

Нередко в дневной программе император в вооружении секутора принимал участие в показательных поединках с известными гладиаторами. При этом он держал щит в правой руке, а деревянный меч в левой и очень гордился, что от рождения был левшой. Впрочем, император сражался и «острым» оружием, убивая при этом традиционных противников секуторов — ретиариев. Перед народом он любил представать в облике Геракла, и по его приказу бронзового колосса возле Колизея переделали соответствующим образом, дополнив его головой императора, палицей и фигурой льва у ног. В надписи на постаменте о нем говорилось так: «Перворазрядный секутор, единственный левша, победивший двенадцать раз по тысяче соперников» (Cass. Dio. LXXIII. 22).

[Gosha]

Несмотря на бесчисленные выступления на арене, погиб Коммод все-таки не от оружия или звериных когтей, а в результате заговора, составленного людьми из его ближайшего окружения, случайно узнавшими о намерении императора их казнить. В итоге его задушил обычно упражнявшийся с ним в борьбе атлет Нарцисс, позднее, при императоре Септимии Севере, отданный за это на растерзание львам. Когда известие о смерти ненавистного тирана дошло до сената, раздались крики: «Гладиатора — в сполиарий!» (Ael. Lampr. Comm. XVIII. 4), то есть в мертвецкую.

[Gosha]

Несмотря на бесчисленные выступления на арене, погиб Коммод все-таки не от оружия или звериных когтей, а в результате заговора, составленного людьми из его ближайшего окружения, случайно узнавшими о намерении императора их казнить. В итоге его задушил обычно упражнявшийся с ним в борьбе атлет Нарцисс, позднее, при императоре Септимии Севере, отданный за это на растерзание львам. Когда известие о смерти ненавистного тирана дошло до сената, раздались крики: «Гладиатора — в сполиарий!» (Ael. Lampr. Comm. XVIII. 4), то есть в мертвецкую.

[Gosha]

После смерти последнего представителя династии Антонинов, в особенности с вступлением Римской империи в полосу затяжного кризиса III века, когда государственная казна испытывала недостаток денежных средств, гладиаторские игры становятся все более скромными. Впрочем, иногда их пытались разнообразить различными театральными эффектами. В период правления Септимия Севера (193-211 н. э.) после истории с китом, выбросившимся на берег в устье Тибра, на арену Колизея вывезли его чучело, из пасти которого выскочили пятьдесят медведей.

[Gosha]

Спустя несколько лет в реализации сходной идеи использовали декоративный корабль вместимостью четыре сотни зверей, который постоянно в течение всех семидневных игр «терпел крушение» на арене, и по ней разбегались медведи, львы, пантеры, дикие ослы и зубры, с которыми сражались венаторы. Более экзотических зверей для травли использовали тогда гораздо реже. Так, в отношении гладиаторских игр, устроенных после смерти видного сенатора Квинтилла, специально отмечалось, что «помимо прочего было убито десять тигров» (Cass. Dio. LXXV1. 16;LXXVII. 1.7).

[Gosha]

Кровожадный Каракалла (211-217 н. э.) пробовал свои силы на арене только в отношении животных. Известно, что однажды он лично убил в амфитеатре слона, носорога, тигра и зебру, в другой раз — десять диких кабанов единовременно. Этот правитель неприкрыто радовался гибели как можно большего числа гладиаторов и даже нарушил правила, заставив одного из них сражаться с тремя противниками подряд. Правда, когда тот все-таки пал в поединке, ему устроили пышные похороны. Во время путешествий по империи везде, где он задерживался на зимний период, возводили амфитеатры и ипподромы (Cass. Dio. LXXVIII. 6, 9).

[Gosha]

Гелиогабал (218—222 н. э.) предпочитал развлекать себя, а не толпу. С этой целью он использовал небольшой амфитеатр Кастренсе, возведенный в Риме в начале III века. Развратный император «устраивал свою столовую на самом высоком месте... и, когда он завтракал, для него выпускали на арену преступников, которые охотились на диких зверей» (Ael. Lampr. Geliogab. XXV. 7—8). В этот период только немногие богатые провинциалы вроде принадлежавшего к древнему роду будущего императора Гордиана I могли позвонить себе ежемесячные игры, в которых участвовали от ста пятидесяти до пятисот пар гладиаторов и от сотни африканских зверей до тысячи германских медведей (lui. Capit. Gord. ІИ- 5).

[Gosha]

Обычно большие официальные игры были приурочены к какому-либо конкретному значимому событию. Например. Юлий Капитолина сообщает о возобновленном — в связи с избранием сенатом в 238 году двух новых императоров, Пупиена Максима и Бальбина, и отправкой одного из них на войну — древнем обычае, согласно которому перед походом «устраивали гладиаторские бои и охоты». Объяснялось это тем, что «готовившиеся идти на войну римляне должны были видеть битвы, раны, оружие и обнаженных людей, нападающих друг на друга, — чтобы на войне не бояться вооруженных врагов и не приходить в ужас от ран и крови» (lui. Capit. Max. et Balb. VIII. 5—7).

[Gosha]

С прежними временами, пожалуй, могли сравниться только проведенные императором Филиппом Арабом (244—249) игры 248 года, посвященные 1000-летию основания Рима. Тогда в дело были пушены все зрелищные ресурсы, накопленные в Вечном городе: «...тридцать два слона, десять лосей, десять тигров, шестьдесят прирученных львов, тридцать прирученных леопардов, десять бельб — то есть гиен, тысяча пар казенных гладиаторов, шесть гиппопотамов, один носорог, десять косматых львов, десять жирафов, двадцать диких ослов, сорок диких лошадей и бесчисленное количество всевозможных других животных» (lui. Capit. Gord. XXXIII. 1).

[Gosha]

В меньших масштабах отметил десятилетие своего правления император Галлиен (253—268), и все же его игры были названы «небывалыми» из-за невиданных дотоле торжественных предварительных шествий, в которых участвовали десять слонов, прирученные дикие животные разных пород и тысяча двести гладиаторов в пышных золоченых одеяниях римских матрон (Treb. Poll. Gall. VII. 4; VIII. 1 -3).

[Gosha]

Последнее обстоятельство связано со склонностью Галлиена к различного рода шуткам. Известны две из них, имеющие отношение к тому, что происходило на арене амфитеатра. «Когда однажды он велел выпустить на арену огромного быка и вышел охотник, который должен был поразить его, но после десяти выходов так и не смог убить, Галлиен послал охотнику венок. Так как все стали вполголоса выражать недоумение, почему такой в высшей степени неумелый человек получает венок, Галлиен велел объявить через глашатая:
“Не суметь поразить быка столько раз — дело трудное”. Когда кто-то продал его жене вместо настоящих драгоценных камней — стеклянные... Галлиен велел схватить продавшего как бы для того, чтобы отдать его на растерзание льву, а затем распорядился выпустить из клетки каплуна. Когда все удивились такой смешной выходке, он велел сказать через глашатая: “Он подделал, и с ним поступили также”, а затем отпустил торговца» (Treb. Poll. Gall. XII. 3-5).

[Gosha]

В этот сложный период, когда государство со всех сторон подвергалось нападениям врагов, императоры не упускали случая сэкономить на организации публичных зрелищ. Так, Проб (276—282) по случаю триумфа над германцами и африканским племенем блеммиев показал римлянам на арене Большого цирка звериные травли и поединки трехсот пар гладиаторов, набранных исключительно среди пленников (FI. Vop. Prob. XIX. 8). Последние грандиозные гладиаторские игры в духе прежних традиций устраивал император Диоклетиан (284—305), при котором число христианских мучеников, в том числе и принявших смерть на арене, увеличилось почти вдвое.

[Gosha]

Понятно, что христиане не могли испытывать симпатий к гладиаторским играм и подвергали их активному осуждению. Уже «Апостольское поучение», приписываемое Ипполиту, Римскому папе конца II века, отлучало от жизни христианских общин гладиаторов и их наставников. Наиболее благоприятной почвой для распространения таких взглядов стала Греция. Историк Плутарх, достигший высоких должностей в период правления императора Траяна, рекомендовал наместникам провинций наложить запрет на гладиаторские поединки. Когда их попытались организовать в Афинах, считавшихся «школой Эллады», один из афинских граждан, Демонакс, выступил с речью, где прозвучали такие слова: «Жители Афин, чтобы принять эту традицию, вы должны разрушить храм Сострадания».

[Gosha]

У ранних христиан было •вое понимание гуманности: каждый человек достоин уважения и милосердия. Против кровопролития на арене выступил и Тертуллиан, уроженец Северной Африки, подвизавшийся в Риме в качестве адвоката. Став христианином, он обрушил на любителей кровавых зрелищ гневные обличительные речи: «Если я войду в Капитолий или Серапей для жертвоприношений и молитв, то изменю Богу точно так же, как если войду в цирк или театр в качестве зрителя... Амфитеатр посвящен еще большему числу демонов, чем Капитолий, — это поистине храм всех демонов.

[Gosha]

Там столько же нечистых духов, сколько зрителей... Если можно доказать, что жестокость, свирепость, варварство нам позволительны, тогда пойдем в амфитеатр. Если мы таковы, как о нас говорят, то станем наслаждаться человеческой кровью. Мне могут возразить, что преступники заслуживают наказания. Кто станет спорить, исключая разве самих злодеев? Я согласен, но согласитесь и вы, что доброму человеку нельзя любоваться казнью злого: он должен скорбеть о том, что подобный ему человек имел несчастье впасть в преступление, заслуживающее строгого наказания.

[Gosha]

Впрочем, можно ли ручаться за то, чтоб одни только виновные предавались на растерзание зверям и подвергались другим казням? Не приговаривают ли иногда к казни невинных по злобе судьи, небрежению адвоката или из-за пристрастного следствия? Лучше не видеть, как карают злодеев, чем видеть, как с ними гибнут и добрые люди, если, конечно, они понимают, в чем благо. Ведь среди гладиаторов есть и невинные люди, приносимые в жертву удовольствию публики... Кто не выносит вида покойников, тот в амфитеатре с удовольствием смотрит на тело, плавающее в луже крови. Кто пришел посмотреть на казнь преступников. тот сам плетьми и розгами толкает гладиатора, против его воли, на убийство.

[Gosha]

Кто требует опасного убийцу отдать на съедение льву, тот просит свободы свирепому гладиатору, а в случае его смерти подбегает и с близкого расстояния сочувственно разглядывает того, чьей гибели требовал издалека» (Tert. De spect. 8; 12; 19; 21). Тертуллиан утверждал, что не сможет учить милосердию тот, кто «с удовольствием смотрит на разъяренных медведей и щитки ретиариев. Да избавит Бог служителей своих от желания участвовать в столь гибельных увеселениях... и устами, произносившими в храме “Аминь”, рассуждать о достоинствах гладиатора» (Tert. De spect. 25).

[Gosha]

Конечно, несмотря на все свое возмущение, христианские писатели были не в силах остановить кровопролитие, поощрявшееся властями. Максенций (306—312), известный гонитель христиан, давал гладиаторские игры в честь своего дня рождения, даже когда его соперник, будущий Константин I Великий (312—337), со своим войском стоял у стен Рима. Да и сам Константин, позднее признанный церковью равноапостольным, отметил свою победу над Максенцием гладиаторскими играми, на проведение которых он и в дальнейшем выделял деньги. Ситуация начала меняться, только когда император стал открыто поддерживать христианскую церковь. Под ее влиянием был принят эдикт о наказании преступников, где, в частности, указываюсь, что магистраты не должны посылать осужденных преступников в гладиаторские школы, вводился запрет на организацию самих игр, а казни заменялись принудительным трудом в каменоломнях.

[Gosha]

Впрочем, этот закон не касался Рима и ряда других городов, которым в этом отношении были даны особые привилегии. Но в любом случае масштаб выступлений на арене был уже далеко не тот, что раньше, хотя римлянам было трудно отказаться от укоренившихся привычек, и к 357 году, несмотря на очередной запрет для солдат и офицеров добровольно поступать в гладиаторские школы, волна игр вновь захлестнула всю территорию империи. Как раз в тот год в Рим из Константинополя прибыл император Констанций II (337—361), который не преминул посетить амфитеатр Флавиев, и это сооружение показалось ему столь высоким, что его вершины «едва достигает человеческий взор» (Amm. Marc. XVI. 10. 14).

[Gosha]

«Высочайший» интерес к играм проявлялся и позднее. Император Валентиниан I (364-375 годы), несмотря на подтверждение эдикта Константина, исключавшего возможность вынесения приговоров «к арене», настолько полюбил двух участниц представлений — свирепых медведиц по клич - Золотая Крошка и Инноценция (Невинность), что «клетки их поместил возле своей спальни, приставил к ним надежных сторожей, которые должны были следить за тем, чтобы злобная ярость этих зверей не ослабевала по какой-нибудь случайности, Инноценцию в конце концов за ее заслуги он выпустил на свободу в лес, после того как на его глазах совершено было погребение немалого числа трупов растерзанных ею людей» (Amm. Marc. XXIX. 3. 9). В то же самое время соправителя Валентиниана I, императора Грациана (367—383), настолько захватила страсть к истреблению животных, что, «убивая стрелами зубастых зверей», он каждый раз испытывал неподдельный восторг (Amm. Marc. XXXI. 10. 18).

[Gosha]

Тем не менее идея проведения игр ради развлечения народа постепенно угасала. Этот процесс распространялся с греческого Востока на латинский Запад. Последний гладиаторский бой (мунус, как его называли римляне) в восточных провинциях Римской империи состоялся в 392 году в Антиохии. В западной части государства ситуация была совершенно иная. На увлечение местного населения играми не могли повлиять никакие военно-политические катастрофы. В одном из сочинений Сальвиана, церковного писателя начала V века. повествуется об уцелевших жителях Трира, четыре раза подряд разграбленного варварами, которые признавались, что совершенно примирились бы со своей участью, если бы им оставили их привычные зрелища.