Древние славяне ⇐ История древнего мира

[UranGan]

Религиозные верования человека, проистекая из особенностей его миросозерцания и понятия жизни, отражают необходимо в себе постепенное развитие его разумного самосознания и, проникая во все отрасли его семейной и гражданской жизни, являются нам краеугольным камнем не только частных обычаев и нравов домашнего быта, но и общим основным началом его исторических преданий, его народности, просвещения и развития его гражданской и политической жизни.

У нас в России куда ни заглянем, в темные ли предания старины или в волшебный мир песен и сказок; в исторические ли скрижали нашей славной родины или в ежедневный быт нашей простонародной жизни; везде встречаем более или менее явственные следы язычества – язычества, не искорененного и не изглаженного десятью веками христианства и образования. Вот что побудило меня обратить внимание на мифы древних славян, сохранившиеся до сих пор в праздниках и обрядах, суевериях и сказках, песнях и пословицах нашего народа, и исследовать внутреннюю силу этих призраков народной фантазии, охранившую их так долго от забвения времени и от света просвещения и истины.

Такая высокая сила внутреннего значения наших мифов поражает нас тем более, что никакие вещественные памятники языческого богослужения: храмы, кумиры и пр. не устояли против всеразрушающего времени и религиозной ревности проповедников первых веков христианства и не дошли до нас. Таким образом, изучение славянской мифологии должно ограничиваться одними изустными преданиями и перечнем имен богов, сохра–нившихся в наших песнях, припевах и поговорках. Кроме того, до нас дошли некоторые сведения о капищах, кумирах и обрядах славян в летописях как туземных, так и иноплеменных писателей средних веков. Но, исполненные враждебного пристрастия к язычеству, они не обращали внимания на истинное значение описываемых ими предметов и только по необходимости и вскользь упоминают об этих богомерзких требах и бесовских сборищах, так что эти темные намеки наших летописцев на богов и на обряды нашего язычества скорее сами нуждаются в объяснении посредством мифологии, чем могут дать нам о ней верные сведения.

К этой бедности материалов присовокупляется в конце XVII века еще новое затруднение, происшедшее из нелепого направления тогдашних ученых Германии – заменять собственными выдумками то, что не передала им история. Это ложное направление довершилось, наконец, постыдным обманом двух золотых дел мастеров (мекленбургского городка Ней–Бранденбурга): Пелька и Шпонгольца, которые, сочинив басню об открытии древней Ретры близ села Прильвиц, продали мекленбургскому герцогу собрание металлических божеств и священных сосудов, будто происходящих от древней Ретры; но вернее всего, они были вылиты и украшены выдуманными ими славянскими руническими надписями.

Естественно, что такое направление в изучении наших древностей надолго затемнило истинный путь развития религиозных верований славян и низвергло нашу мифологию в мрачный хаос имен, символов и атрибутов не только сомнительного существования, но часто совершенно противоположных всем понятиям нашего язычества и всем основам нашего народного быта и миросозерцания. Все внимание было обращено только на внешние формы кумиров и их атрибуты; и мифографы, не сознавая, что кумир есть уже высшая степень развития понятия о каком–нибудь божестве, старались все фантастические образы народного суеверия превратить в объективные кумиры, когда достоверно можно сказать, что они большею частию до этой степени своего развития дойти не успели. Но если бы и можно было предположить, что они развились до этой степени, тем не менее нелепо судить о таком кумире, о котором ничего не известно.

Вот, однако же, главная цель наших самонадежных мифологов конца XVIII и начала XIX века. Так признается чистосердечно Григорий Глинка в предисловии к «Древней религии славян» (Митава, 1804 г.). «Описывая произведение фантазии или мечтательности, я думаю, что не погрешу, если при встречающихся пустотах и недостатках в ее произведениях буду наполнять собственною, под древнюю стать, фантазиею… Я переселяюсь в пространные разнообразные области фантазии древних славян и проч.». Эта выписка показывает нам всю скудность взгляда и понятия наших мифографов, старавшихся собственным воображением заменять недостатки наших преданий. К счастию, эта жалкая страсть к педагогической классификации прекратилась с сочинениями Кайсарова и Глинки; но тем не менее останутся еще долго между нами следы данного ими направления и долго еще слепая вера в истину прильвицких древностей найдет своих защитников и поклонников между нашими учеными; даже сам знаменитый наш историограф Карамзин не в силах был оторваться от этих предубеждений.

По диалектическому развитию всякая крайность производит другую, ей противоположную, крайность; вот почему наши мифологи из этой слепой веры ко всем произвольным их предшественникам бросились вдруг в систему отрицания, отвергая все, чего не знали, – легкий способ не читая и не трудившись на двух страницах определить целую науку. Этот новый путь открыл у нас Строев (в своей «Мифологии славян российских», Москва, 1815 г.); но, кроме Приезжего, не имел он других последователей. Однако же Строев впервые обратил внимание на изыскание внутреннего значения наших мифов, возвысив голос против привязанности к пустым внешним формам нашего язычества.

Не удовлетворяясь более одною компиляцией фактов, наши ученые обратились к изучению иноземных мифологий, дабы через сравнение с ними объяснить себе наши темные предания. Этой сравнительной системе следовал Данковский в Песте и Руссов в Москве, оба старались доказать происхождение наших мифов от богов Греции и Рима. Почти подобное значение, хотя по цели своей совершенно противоположное, имеют сочинения Венелина, также исключительно основанные на филологических сближениях и выводах. Гануш, Юнгман и Колар, следуя тому же направлению, с большею справедливостью обратили свои изыскания на Восток, эту общую колыбель всех племен, языков и верований нынешней Европы. Много здесь удачных сравнений и остроумных догадок, но в целом эти сочинения неудовлетворительны, потому что автор, приступая к труду своему с готовыми вперед понятиями, подчиняет им невольно самое изложение фактов, которое из главной цели сочинения делается таким образом второстепенным средством для доказательства принятой системы, лишающей сочинение конкретного единства изложения и цели – фактов и значения. Еще следует упрекнуть этих чешских сочинителей в излишней доверенности к авторитету Маша и Потоцкого и в совершенном незнании богатых материалов, сокрытых в недрах нашей русской простонародной жизни, в ее песнях, обычаях и суевериях.

На эти, доселе скрытые, сокровища древнего быта славян обратили впервые наше внимание Сахаров и, в особенности, Снегирев, а за ними Срезневский и в 1848 году Терещенко, труд которого при совершенном отсутствии всякой системы останется, однако же, еще надолго полнейшим сборником материалов. Эти сочинения бросили совершенно новый свет на науку нашей мифологии и отложили, наконец, в сторону тщетное желание полного фактического изучения всех подробностей форм и обрядов богослужения, замысловатых филологических выводов и сравнений, мы обратились наконец к истинному началу всех наших народных верований и к философскому воззрению на глубокое значение основной идеи наших мифов, соединяющей все разнородные материалы в одно целое здание религиозного миросознания славянина. В этом новом направлении изменилось и самое понятие фактов, под которыми прежде разумелась одна только мертвая внешность кумиров, тогда как, напротив, главные материалы для воссоздания нашего язычества хранятся в живом источнике самобытной народности славянских племен.

Положительно сказать можно, что наука достигла наконец до истинного понятия нашей мифологии, видя в ней один бесконечный ряд поэтических олицетворений, законов, сил и явлений природы, – олицетворений, созданных пышною народною фантазией и проникнутых духом глубокого миросознания славянина. Вот почему понятия и образные представления язычества, изгнанные христианством из сферы религии в фантастическую область сказок и суеверий, в ней не погибли и, внедрившись в простонародный быт славянина, пустили в нем глубокие неискоренимые корни и роскошной жизнию расцвели в его сельских занятиях, нравах, песнях и празднествах.

[Gosha]

Поутру поднялся Садко с зарею, разбудил свою дружину, дал ей казны без счету и разослал добрых молодцов по всем улицам скупать товары, а сам пошел в гостиный двор.
На первый раз скупил Садко все новгородские товары; но наутро навезли отовсюду новых. И эти забрал Садко. На третье утро пошел он в гостиный двор – опять навезено товаров видимо–невидимо.
Призадумался Садко:
«Не закупить мне всех товаров в Новгороде: скуплю товары московские, привезут товары заморские – приходится сознаться, что Новгород богаче меня».
И отдал Садко купцам проигранный заклад.

[Gosha]

Построил Садко на свою бессчетную золотую казну тридцать богатых кораблей, серебром и золотом разукрашенных, нагрузил их разными новгородскими товарами, поехал по Волхову в Ладожское озеро, а оттуда на Неву–реку и выехал в синее море. Распродал Садко за морем все свои товары, нажил несметные барыши, везет домой сорок бочек, нагруженных красным золотом, да три сорока – чистым серебром. Едет Садко по морю, а в море бушует непогодушка, разыгралась великая буря, бьют волны о корму корабля, палубу заливают, рвут паруса, ломают крепкие мачты.

[Gosha]

Говорит Садко дружине:
– Видно, рассердился на нас морской царь за то, что ездим мы по морю целый век – никогда царю морскому дани не плачивали. Возьмите–ка вы самую большую бочку чистого серебра, спустите ее в синее море.
Не унимается буря. Недоволен данью морской царь. Опустили тогда в воду большую бочку красного золота – а все бушует непогода, разыгрывается – тонут богатые корабли.
– Видно, живой жертвы требует морской царь, – говорит Садко, – не миновать одному из нас лютой смерти. Давайте бросим жребий, кому из нас идти на дно морское. Сделайте себе жеребья ивовые, а я свой сделаю на золоте: на каждом надпишем имена свои и пустим жеребья в волны; чей пойдет ко дну – тому отправляться к царю морскому.
И выплыли наверх все жеребья, кроме жеребья Садка, идет он ко дну. Опечалился Садко.
– Неправильно, братцы, мы кинули жребий: ведь мой–то всех тяжелее, оттого и ко дну идет. Сделайте себе жеребья из красного золота (медь), а я себе сделаю ивовый, посмотрим, что будет.

[Gosha]

Сказано – сделано; только опять тонет Садкин жребий, идет ко дну, и сколько ни пытал Садко судьбу свою, все ему самому выходит в морское царство отправляться…
– Требует самого меня царь морской, – промолвил Садко, – и делать тут нечего… несите мне мою чернильницу, перо лебединое, гербовую бумагу – напишу я свое завещанье.
И разделил Садко свое имущество на четыре части: одну часть отписал на Божии церкви, а вторую – на нищую братью, третью же оставил родным, а четвертую распределил храброй своей дружине.
– Теперь, – говорит Садко, – принесите мне мои гусельки яровчатые, поиграю я, потешусь в последний раз: не видать мне больше света белого, не играть мне на моих золотых гусельках.
И опустили Садка в синее море, привязали его на дощечку дубовую, чтобы не так страшно было ему носиться по волнам, захватил он с собою и свои яровчатые гусельки: жалко ему было расставаться с ними.

[Gosha]

Долго носили Садка морские волны, долго его с волны на волну перекидывало, закрыл он глаза со страху, да тут же и заснул крепким сном. Очнулся Садко – понять не может, что с ним такое приключилось: видит себя на самом дне морском; кругом него вода зеленая, всякой рыбы и гадов морских видимо–невидимо; едва сквозь воду светит красное солнышко, как в тумане едва видна заря алая да небо чистое. На дне моря видит Садко перед собой белокаменные палаты.

[Gosha]

Вошел Садко в терем: сидит в нем царь морской – косматое страшное чудище, в бороде запутались морские травы. – Здравствуй, добрый молодец, – говорит морской царь своему гостю, – долго ты по морю езживал, дани мне не плачивал, за то и хотел я тебя самого повидать. Хорошо играешь ты на золотых гусельках! Хочу я твою игру послушать: потешь меня, позабавь хорошенько, сыграй мне свои сладкие песни. Заиграл Садко на гусельках, развеселилось косматое чудище, пошло плясать – всколыхнуло все море.

[Gosha]

Играет Садко и слышит – кто–то тронул его тихонько за правое плечо. Обернулся Садко – стоит за ним седой старик, величавый и строгий с виду.
– Будет тебе играть, добрый молодец, в гусли, – говорит он Садко, – уймись, и так много бед натворил ты своей игрою.
– Я не виноват, Божий человек, – возразил Садко, – играю не по своей воле, по приказу морского царя – не смею ослушаться.
– Повырви струны, – сказал ему святой, – поотломай гвозди, скажи царю, что нет у тебя с собою других струн – играть больше не на чем. Да слушай, что еще скажу тебе: станет предлагать тебе царь морской, чтобы ты в синем море женился на душе–девице, и покажет тебе всех морских красавиц: все пройдут перед тобою, и пропусти ты мимо первых триста прекрасных девиц, не выбирай себе из них жены; пройдет и еще триста, а позади всех пойдет девушка Чернавушка, непригожая, невидная: возьми ее за себя замуж и вернешься в Новгород, а вернувшись, построй церковь Николе Можайскому.

[Gosha]

Изломал Садко гусельки, а царь морской упрашивает его:
– Поиграй еще, Садко, – больно развеселила меня твоя игра!
– Рад бы играть, да изломались струны, а других я не взял с собою в море!
Успокоился царь, отдохнул; говорит Садко:
– Не хочешь ли здесь у меня жениться, добрый молодец?

[Gosha]

И стал царь показывать Садко невест: одна другой прекрасней проходят красные девицы. Но взял Садко за себя по совету Николы Чудотворца самую некрасивую и невидную девушку Чернавушку. За то, как наутро после свадебного пира проснулся Садко – увидел он себя в Новгороде на берегу реки Чернавы, смотрит, а по Волхову бегут его кораблики, один другого краше, один другого богаче.

[Gosha]

Горько плакала жена Садка, не видя так долго любимого мужа, кручинилась по нем его дружинушка.
А подъехав к Волхову, видят добрые молодцы – жив и невредим Садко!
– Как это ты тут очутился? – спрашивают они его.
Тогда Рассказал им Садко все, что с ним приключилось. И стала упрашивать его молодая жена, чтобы не ездил он больше торговать за море.
Возвратясь домой, состроил Садко в Новгороде богатую церковь святому Николе Можайскому, своему заступнику и покровителю. Как жар горели ее золотые маковки, весь иконостас сиял драгоценными камнями. И стал Садко жить себе поживать лучше прежнего – бросил с тех пор ходить в синее море.

[Gosha]

ПОВЕСТЬ О ГОРЕ–ЗЛОСЧАСТЬЕ

Зародилось горюшко от сырой земли, вышло из–под серого камушка, из–под ракитова кустика, в шелковые лапотки горе обулось, в рогожу горе нарядилось, лыком подпоясалось, пришло горе к доброму молодцу.
Едет добрый молодец в дальние страны, людей посмотреть, себя показать; снаряжают его отец с матерью в дальний путь, наказывают доброму молодцу:
– Дитя наше любимое, как будешь на чужой стороне, не ходи в царев кабак, а как будешь на людях – не садись на большее место, выберешь место похуже – на лучшее тебя сами хозяева попросят, а как сядешь на большее место – станут над тобой смеяться добрые люди.

[Gosha]

Не послушал добрый молодец родительского наказа, зашел по дороге в царев кабак, крестится молодец по писаному, поклон отдает по–ученому; выходит к нему хозяин, наливает чару зелена вина, говорит ласковые речи:
– Выпей, молодец, добрую чару, развесели свою душу.

[Gosha]

Взял молодец чару: от края до края чара огнем кипит, посреди чары дым стоит. Выпил молодец чару и заснул крепким сном. Проснулся, глядь – нет на нем дорогой шубы, сапожек сафьяновых, шапки черного соболя, пропали и денежки его, оставили ему воры одну старую рогожу, прикрыть грешное тело.

[Gosha]

Закручинился тут добрый молодец, а горе на подмогу из–за печки выскакивает, пляшет горюшко по горнице, само приговаривает:
– Не кручинься, добрый молодец; в горе жить – некручинну быть! Научило его горе надеть кафтан из рогожи, лыком подпоясаться, да так и идти на пир.

[Gosha]

Увидели на пиру доброго молодца – не знают хозяева, что с ним делать: по одеже – надо бы посадить его на малое место, там бы и кусочек ему какой–нибудь перепал из милости, а по роду–племени надо бы посадить его на место большое – так другим гостям обидно покажется… И посадили его на среднее место; тут поел и попил добрый молодец досыта, после пира тут же и выспался.
Наутро говорят ему добрые люди:
– Послушай–ка добрых советов: наймись служить к богатому купцу на двенадцать лет: наживешь и шубу бархатную, и сапожки сафьяновые, и денег пятьдесят рублей.

[Gosha]

Послушался добрый молодец, прослужил у купца двенадцать лет, воротил назад все, что порастерял.
Опять советуют молодцу добрые люди:
– Не ходи, молодец, в царев кабак, не пируй, не гуляй, женись лучше – выбери себе по сердцу красную девицу, будешь жить–поживать, от горя навек избавишься.
А горе молодцу свое толкует:
– Эх, не живи чужим разумом – не женись, не продавай своей волюшки, пойдем лучше разопьем добрую чару вина, потешим молодецкую душу.

[Gosha]

И послушался опять горя добрый молодец, прогулял все свое имущество, нажил себе неизбываемой беды, и связалось с ним горе с той поры на целый век: некуда молодцу от горя укрыться; молодец от горя в чистое поле, а горе за ним тенета несет – стой, не уйдешь, добрый молодец! Молодец от горя в быструю речку, а горе за ним невода тащит; молодец от горя в постель укрывается, а горе в ногах сидит.
– Не на час я к тебе, горе, привязалось – на целый век!

[Gosha]

Молодец от горя в сырую землю, в гробовые доски, а горе за ним вслед лопату несет, тележку везет. Положили молодца в сырую землю – сидит горе на могилке, присказывает: – Хорош ты был, добрый молодец, ладно мы с тобой век прожили, а пойду по свету, найду и другого – получше тебя!

[Gosha]

ОТЧЕГО ПЕРЕВЕЛИСЬ ВИТЯЗИ НА РУСИ?

Однажды на закате солнца выехало на Сафат–реку семеро русских богатырей, названых братьев; был тут и Илья Муромец, и Добрыня, и Алеша Попович.
Видят богатыри перед собою широкое, чистое поле, а среди поля вырос развесистый дуб, дуплистый, старый; около дуба сходятся три дороги: первая ведет к Новгороду, вторая к старому Киеву, а третья к синему морю – последняя дорога широкая, прямая, только нельзя по ней ездить: уже три года, как залегла она, заняли ее разбойники–татары.
Остановились под дубом русские витязи, разложили тут шатер полотняный, коней пустили на зеленый луг, а сами легли отдыхать. Поутру проснулся Добрыня с зарею, чистой росой умылся, Господу Богу помолился и оглянулся кругом. Видит Добрыня – за Сафат–рекою стоит белый полотняный шатер: залег в нем злой татарин, не дает проезду конному, не дает дороги пешему.

[Gosha]

Оседлал Добрыня своего доброго коня, положил потнички на потнички, войлочки на войлочки, а сверх всего на коврик надел черкасское седельце, взял свое оружие, сел на коня и ударил своего бурушку по крутым бедрам; конь от земли отделился, перескочил на другой берег Сафат–реки. Кричит Добрыня татарину:
– Выходи, злой татарин, со мной на честный бой!

[Gosha]

Не два ветра в поле слетались, не две тучки в небе сходились: сходились, слетались два удалые витязя, сломались в этой сшибке их острые копья, в куски рассыпались булатные мечи.
Сошли тогда витязи с коней, стали биться рукопашным боем; размахнулся Добрыня правой рукою, поскользнулась у него правая нога, упал Добрыня на сырую землю, и разрубил татарин грудь его белую, вынул из нее молодецкое, богатырское сердце.
Встал и Алеша, росой умылся, Богу помолился, вышел из шатра, видит – стоит у шатра конь Добрыни, стоит невесел, копытом землю роет, очи потупил, тоскует по хозяину.

[Gosha]

Поскакал тогда Алеша к татарскому шатру, видит он – лежит Добрыня в чистом поле убитый; очи ясные закатились, опустились руки сильные, на груди запеклась богатырская кровь.
Кричит Алеша:
– Злой татарин–бусурманин! Выходи со мною на честный бой!
Отвечает татарин:
– Худо тебе, Алеша, бороться со мною, из твоего рода все в бою не крепки – не устоишь и ты!
– А ты, молодец, не хвались раньше времени, хвались потом, как одолеешь меня в бою.

[Gosha]

Но в бою одолел Алеша татарина; уже заносит меч свой, чтобы срубить ему голову, как, откуда ни возьмись, прилетает черный ворон и говорит Алеше:
– Послушайся меня, добрый молодец, не убивай татарина; слетаю я за синее море, принесу тебе мертвой и живой воды. Вспрыснешь ты Добрыню мертвой водой – срастется его белое тело, вспрыснешь живой – очнется добрый молодец. Послушался Алеша ворона. Принес ворон живой и мертвой воды, и ожил Добрыня, а татарина богатыри отпустили на волю.