Эволюция Пьянства ⇐ Авторские темы

[Gosha]

Природой так заведено, закон ее гласит,
Что повсеместно должен в ней содержаться спирт.
В деревьях, листьях и плодах его не занимать –
А значит, есть резон и нам слегка на грудь принять.

А. П. Херберт (1956)

Мы употребляли спиртное еще до того, как стали людьми. Алкоголь встречался и встречается в природе в естественном состоянии. Четыре с чем-то миллиарда лет назад, когда жизнь только зарождалась, одноклеточные микроорганизмы, плававшие в первичном бульоне, поглощали простые сахара и выделяли этанол и углекислый газ. То есть, по сути, мочились пивом.

К счастью, жизнь не стояла на месте – появились деревья, а на них фрукты, которые, перегнивая, естественным образом сбраживаются. В процессе брожения выделяется сахар и спирт – главное лакомство плодовых мушек дрозофил. Неизвестно, пьянеют ли дрозофилы в нашем, человеческом понимании. Они, увы, не разговаривают, не поют и не садятся за руль. Однако доподлинно установлено, что самец дрозофилы, жестоко отвергнутый заносчивой самкой, резко увеличивает дозу потребляемого спирта.
К сожалению для животных, алкоголь в природе образуется не в таких больших объемах, чтобы устраивать грандиозные попойки. Хотя бывают и исключения. Колумбийским ревунам – обезьянам, обитающим на одном из островов у побережья Панамы, – случается наесться перезревших паданцев пальмы тукум (содержание алкоголя – 4,5 % об.). Сначала они шумят и буянят, потом соловеют и шатаются, потом нередко валятся с деревьев и калечатся. В пересчете на массу тела обезьяны это все равно что выхлебать две бутылки вина за полчаса. Но колумбийские ревуны – особая статья. Большинству животных накваситься просто нечем (разве что какой ученый поспособствует – отловит, посадит в лабораторную клетку и начнет накачивать спиртосодержащими продуктами).

Наблюдать за пьяным животным – такая умора! Наверняка ученые, выясняя в ходе тщательно продуманных экспериментов, как воздействует алкоголь на мозг и поведение братьев наших меньших, с трудом удерживаются от смеха. Что будет, если подпоить крысу? А если предоставить ей неограниченный доступ к алкоголю? А если устроить гулянку за счет заведения для целой колонии крыс?

На самом деле они ведут себя вполне прилично. За исключением первых нескольких дней. В эти первые дни крысы не знают удержу, но потом большинство начинают прикладываться к спиртному всего пару раз в сутки – перед едой (ученые называют это аперитивом) и отправляясь спать («рюмочка перед сном»). Раз в три-четыре дня наблюдается резкий всплеск употребления алкоголя – крысы собираются на скромные вечеринки. Вроде бы сплошная идиллия, и, если вы уже начали жалеть, что не родились крысой, это простительно. Но не забывайте о двух нюансах: во-первых, не каждой крысе везет стать участницей экспериментов, и, во-вторых, у пьянства в семействе мышиных есть и обратная сторона медали. У крысиной стаи, как правило, имеется вожак – крысиный король. И он трезвенник. Наиболее высокий уровень потребления алкоголя отмечается у самцов с самым низким иерархическим статусом. Они пьют, чтобы успокоить нервы, чтобы забыться, да и, кажется, просто потому, что жизнь не задалась.

Это одна из основных проблем в изучении алкогольных пристрастий у животных. Когда тебя держат в клетке и при этом постоянно теребят и дергают, ты приложишься к любому одурманивающему веществу, какое тебе подсунут. Впрочем, поменять нас и животных местами – и будет то же самое. Если стая орангутанов утащит меня под полог тропического леса на Борнео и примется накачивать сухим мартини, я наверняка налакаюсь за милую душу – не в последнюю очередь потому, что боюсь высоты.
Потому ученым приходится изыскивать хитрые способы подпоить животное, не вгоняя его в стресс. Особенно это касается слонов: пьяный слон в панике смертельно опасен. Он впадает в ярость. В 1985 году в Индии был случай, когда стадо слонов вломилось на спиртовой завод. Ничего хорошего из этого не вышло. Сто пятьдесят гигантов устроили пьяный дебош и, круша все на своем пути, разнесли семь бетонных зданий и затоптали насмерть пять человек. Честно говоря, и один пьяный слон – уже много, а сто пятьдесят – чистая катастрофа.

Такие эксперименты лучше проводить в заповеднике, там проще контролировать ситуацию. Гру́зите пару бочек пива в пикап, подвозите поближе к слонам, снимаете крышки – гуляем, ребята! После недолгой потасовки почти все пиво уговаривают крупные самцы – вам же остается только потешаться над тем, как серая громадина путается в ногах, а потом заваливается спать. Однако и здесь может получиться накладка. Одному ученому, который позволил доминирующему самцу заметно перебрать, пришлось разнимать его с носорогом. Обычно слоны к носорогам не лезут, но от пива их тянет на подвиги.

Куда безопаснее иметь дело с муравьями. Одно время рассматривалась гипотеза о существовании у них системы паролей: уже было известно, что эти насекомые живут колониями и чужака из другой колонии в муравейник не пропустят, осталось только разобраться, как они отличают своих от чужих. Гипотеза о паролях была довольно странная, но у чудаковатых викторианских естествоиспытателей пользовалась популярностью, пока ее окончательно не развенчал сэр Джон Леббок, 1-й барон Эйвебери, проведя в 1870-х годах серию опытов:

Эксперимент может показаться чудачеством и глупостью, однако параллели между пьянством у человека и у животных, отражение «голого» в «шерстистом», способствовали величайшему прорыву в викторианской биологии. Чарльз Дарвин находил пьяную обезьяну забавной. Этого у нее не отнять. Но смех смехом, а он тоже придавал серьезное значение обезьяньему пьянству. Вот, например, заинтриговавший ученого способ поимки павиана:
Коль скоро человек и обезьяна пьянеют схожим образом, они наверняка состоят в родстве, рассудил Дарвин. Это был не единственный его довод, однако он тоже лег в основу теории, согласно которой принадлежность папе римскому примата над остальными епископами не отменяет принадлежности самого папы к приматам.
К тому же Дарвин предвосхитил одну гораздо более позднюю версию доказательства того, что человек произошел от животных.

Гипотеза «пьяной обезьяны»

Склонность к употреблению спиртного заложена в человеке природой. И мы в этом деле несказанные мастера. Здесь нам нет равных среди млекопитающих – ну, кроме разве что малайской тупайи. Никогда не пытайтесь перепить малайскую тупайю – а если и ввяжетесь в состязание, не ведитесь на уговоры сделать поправку на массу тела. Тупайя может спокойно оприходовать девять стаканов вина – и ей хоть бы что. В ходе эволюции у нее выработалась способность питаться забродившим пальмовым нектаром: миллионы лет естественный отбор выявлял среди тупай лучших потребителей спиртного, и теперь любая тупайя может претендовать на чемпионство.

Но и мы такие же. Мы тоже эволюционировали в области пития. Десять миллионов лет назад наши предки слезли с деревьев. Зачем – вопрос открытый, вполне возможно, что их влекли чудесные перезрелые плоды, усыпа́вшие лесную подстилку. В таких плодах больше сахара и спирта. Соответственно, у нас развивалось чутье на спирт – способность улавливать его запах на расстоянии. Где спирт, там и сахар, усваивали мы.

С этой способностью связан так называемый «эффект аперитива»: вкус или запах алкоголя пробуждают желание поесть. И это, если задуматься, довольно странно. Алкоголь и так достаточно калориен, почему же его потребление провоцирует нас «продолжить банкет»?

Считается, что стаканчик джин-тоника стимулирует пищеварение, но это не так. Алкоголь можно ввести внутривенно, эффект будет тот же. И срывы диет после приема горячительного тоже происходят не от слабоволия. Алкоголь воздействует на определенный нейрон головного мозга, вызывающий жуткое чувство голода, – этот же нейрон срабатывает, когда мы и в самом деле зверски хотим есть. Для нашего далекого предка, жившего десять миллионов лет назад, все складывалось правильно и логично. Вот вы копошитесь в лесной подстилке, с ностальгическим вздохом вспоминая о жизни в кронах, и вдруг чуете ласкающий ноздри аромат перезрелого плода. Вы идете на запах – и вот она, огромная прекрасная дыня или еще какое-нибудь чудо. Осилить ее в один присест трудновато, но отступать не следует. Все эти калории можно запасти в виде жира и сжечь позже. Таким образом у вас формируется обратная связь: с каждым проглоченным куском в организм поступает доза алкоголя, который воздействует на мозг и усиливает чувство голода, вы откусываете еще и только разжигаете аппетит, а в результате 500 000 поколений спустя ваш потомок, который заплетающейся походкой тащится домой из бара, готов продать душу за шаурму.

Но вернемся обратно – на десять миллионов лет назад. Алкоголь привел нас к пище, алкоголь пробудил у нас желание ее доесть, но теперь организм должен этот алкоголь переработать, иначе мы сами пойдем кому-нибудь на корм. С доисторическим хищником и на трезвую-то голову биться трудновато, а уж когда тебя штормит и качает, замахиваться на саблезубого тигра и вовсе гиблое дело.

Коль скоро ко вкусу алкоголя мы привыкли, пора переходить к следующему эволюционному этапу – вырабатывать механизм расщепления. Как раз десять миллионов лет назад мы пережили некую генную мутацию, позволившую нам справляться с этанолом не хуже малайской тупайи. Связана эта мутация с производством определенного фермента[4]. Человек (или его предок) получил неожиданную возможность перепить всех остальных высших приматов. У современного Homo sapiens за переработку алкоголя в энергию отвечают 10 % ферментов печени.

Однако в этой эволюционной цепочке было еще одно звено, самое важное для нас, – манера употребления алкоголя. Человек пьет в компании. Мы разливаем на всех. Размякнув, мы признаемся в любви каждому встречному, клянемся в дружбе и гоним сентиментальную пургу. Самое интересное в гипотезе «пьяной обезьяны», что все это запрограммировано эволюцией. Нам нравится алкоголь, поскольку он – наша награда за поглощение тонны калорий. Мы делимся им с близкими, поскольку, с точки зрения высших приматов, рационально кормить семью и стаю. Мы пьем сообща, поскольку так проще обороняться от хищников. Один пьяный – добыча, толпа из двадцати пьяных – это даже для обезумевшего от голода саблезубого тигра повод подумать дважды.

Последнее утверждение – самое умозрительное во всей теории, но вроде бы вполне правдоподобное. Мы, люди, умеем пить как никто, и гипотеза «пьяной обезьяны» объясняет почему. Однако далеко не каждый биолог готов под ней подписаться. А ведь есть еще и те, кто считает теорию эволюции бредом, поскольку мир создан неким всеблагим творцом. Креационисты и дарвинисты готовы перегрызть друг другу глотки, но при всей непримиримости у них есть точка соприкосновения.

Как известно, Бенджамин Франклин, отец-основатель Соединенных Штатов, назвал вино «доказательством того, что Господь любит нас и хочет, чтобы мы были счастливы». Однако в том же письме он сделал важное замечание по поводу человеческой анатомии:
Кроме того, Франклин доказывал, что Всемирный потоп – это кара за питье воды: дескать, вот вам, хоть залейтесь. Но в каком разрезе ни взгляни, в эволюционном или Божественном, мы созданы, чтобы пить.
 

[Gosha]

История спирта

История спирта — предмет запутанный, но нам желательно осветить ее хотя бы вкратце. Вот вопросы, на которые нужно ответить:
Если не вдаваться в подробности, то древние греки более 2000 лет назад совершенно точно занимались дистилляцией, но нигде нет никаких указаний на то, что они перегоняли спирт. Они тратили ценное умение на производство обычной питьевой воды.
Большинство исследователей приписывают изобретение перегонки спирта различным североафриканским ученым-арабам X века н. э. Однако все эти ученые были химиками, и их не интересовало, чем бы напиться (скорей всего), — их интересовала химия. Споры на этот счет не утихают: существует в том числе мнение, что спирт упоминается и у Абу Нуваса. Но наверняка никто утверждать не может. И идея совершенно определенно не прижилась ни в Африке, ни в Европе.

[Gosha]

Затем у нас появляется масса многообещающих зацепок, когда в исторических текстах упоминаются вещества, по описанию очень похожие на спиртное, но так ли это — доподлинно не установишь. Например, в XII веке англичане из войска Генриха II, радостно разоряя ирландский монастырь, нашли несколько бочонков с неизвестным напитком, обжигающим горло и невероятно забористым. Очень похоже на спирт. В конце концов, монастыри были средоточием и наук, и пития, так что почему бы нет. Но с таким же успехом это мог оказаться очень крепкий и очень пряный эль. Истину мы уже не узнаем.

[Gosha]

Дело осложняется еще и тем, что средневековые трактаты по алхимии и медицине написаны шифром или просто очень туманны. Однако примерно с XV века уже встречаются упоминания об использовании дистиллированного спирта в лекарственных целях в очень малых дозах. Судя по всему, некоторые больные, обнаружив, что лекарство недурно на вкус да еще и пьянит, были не прочь принимать его почаще и побольше. Но спирт пока еще стоил слишком дорого.

[Gosha]

В 1495 году король Шотландии Яков IV купил у одного монастыря несколько бочонков виски — «аква вита», как его тогда называли. Заказ немаленький, примерно эквивалентный нескольким сотням бутылей — для лечебных целей это явно чересчур. Но Яков IV был королем и мог себе такое позволить, а монастырь был специализированным учреждением и, вероятно, одним из очень и очень немногих мест, где спирт производили в больших объемах.

[Gosha]

Сотню лет спустя аква вита подавали в одном питейном заведении где-то в непосредственной близости от Лондона. Напиток по-прежнему был диковинкой, о которой большинство даже не слыхивало. А потом, во второй половине XVII столетия, в Западной Европе начался бум на крепкое спиртное. Французы внезапно увлеклись бренди, а голландцы — женевером. Англичане тем временем были сперва заняты гражданской войной, а потом оказались под властью пуритан, которые спиртное не жаловали.

[Gosha]

Затем наступила Реставрация, и английская аристократия хлынула из Франции домой с привитым на чужбине вкусом ко всевозможным забавным новинкам — шампанскому, вермуту и бренди. Напитки приобрели статус аристократических. Однако офранцуженная аристократия встала Англии поперек горла, и в 1688 году англичане отправили монарха обратно за Ла-Манш, а на трон посадили голландцев — Вильгельма и Марию. Вильгельм-то и привез в Англию джин.

[Gosha]

Джин

Популярности джина в Англии способствовали четыре фактора — монархия, военные, религия и спасение мира от голода. Факторы все как один вполне себе достойные и веские. Некоторые историки добавляют еще «ненависть к французам», и тогда всего причин получается пять.
Итак, пункт первый — монархия. Король Вильгельм III любил джин, потому что был голландцем, а голландцы поголовно любили джин.
Пункт второй — военные. Голландские военные любили джин по двум причинам: потому что были голландцами, и потому что джин наделял голландских военных особой храбростью, благодаря которой в английском языке хмельную удаль по сей день зовут «голландской».

[Gosha]

Третий пункт — религия. В этот период европейские страны вели бесконечные войны — в основном на религиозной почве, между католиками и протестантами. Англия и Голландия были протестантскими, так что английские солдаты сражались бок о бок с голландцами, пили с ними вместе и возвращались домой с похмельем и привычкой к джину. Поэтому джин был сразу и военным, и протестантским напитком.

[Gosha]

В-четвертых, спасение мира от голода. С незапамятных времен, а возможно и дольше, любая страна сталкивалась с проблемой неурожаев. В обычный, урожайный год земледельцы выращивали ровно столько зерна, чтобы хватило в пищу, но не больше, потому что иначе его невозможно было продать и оно залеживалось. Однако время от времени случались неурожаи. Тогда зерно оказывалось в дефиците, но земледельцев это совершенно не печалило.

[Gosha]

Занятная особенность аграрной экономики заключается в том, что неурожай — это значит меньше зерна; меньше зерна значит повышение цен; повышение цен значит, что в неурожайный год земледельцы выручают от продажи зерна столько же, сколько в урожайный, при этом с меньшими хлопотами. Страдали от неурожая бедняки и нуждающиеся, а также власти. Власти страдали больше всех, поскольку им приходилось бороться с ропотом и недовольством бедняков и нуждающихся, которые устраивали бунты.

[Gosha]

И вот Вильгельм III нашел, как ему казалось, отличный выход. Джин делается из зерна, причем не особенно важно, насколько качественного: после сбраживания и перегонки разницу на вкус не заметишь. Соответственно, если удастся приучить Англию к джину, появится обширный рынок сбыта для излишков зерна в урожайные годы, а в неурожайный год эти излишки покроют недостачу. Зерно будет хоть и не лучшего качества, но все же съедобное. Так с голодом можно покончить навсегда. Но для этого джин должен завоевать безоговорочную популярность.

[Gosha]

Вильгельм III решил сделать джин доступнее пива, полностью освободить его от пошлин и ограничений и позволить перегонять любому, кто пожелает. Кроме того, нужно было запретить импорт французского бренди. Но его Вильгельм III и так уже запретил, поскольку, как любой здравомыслящий английский монарх, вступил с Францией в войну. Вот так мадам Женева, ксенофобски настроенная дочь голландки и английского пехотинца, пришла покорять огромный и пугающий Лондон.

[Gosha]

Лондон

На рубеже XVII–XVIII веков Лондон был крупнейшим городом Европы. Это создавало массу сложностей. Английское общество отличалось выраженной дисциплинированностью — в условиях жизни небольшими группами, предпочтительно деревенскими. Полиции как таковой там не существовало, но в деревне в ней никто и не нуждался. Все и так были друг у друга на виду. Общегосударственных законов тоже, по нашим меркам, принимали немного, но и в них почти не было необходимости. В деревне, где всем и каждому полагалось сунуть нос в любое ваше дело, для поддержания общественного порядка хватало общественного мнения, то есть худой молвы и косых взглядов. Никто не мог прыгнуть выше головы, притвориться кем-то другим, сбежать от своего прошлого.

[Gosha]

В деревне была даже система социального обеспечения — приход. Любой бедный прихожанин, оказавшись в отчаянном положении, имел право уповать на милость прихода, и ему оказывали помощь. Небольшую. Однако абсолютной нищеты все же удавалось избежать. А потом все двинулись в Лондон. Не все разом, конечно, но для нас это несущественно. Поговаривали, что в Лондоне улицы вымощены золотом, деньги сами идут в руки, а богачи просятся в мужья. В Лондоне открывалась бездна возможностей, каждый получал шанс стать кем угодно. Лондон не знал себе равных.

[Gosha]

Справедливости ради, Лондон действительно не знал себе равных. Кроме Лондона в Англии было всего два города с населением свыше 20 000 человек. В Лондоне жило 600 000. Ничего подобного никто прежде не видывал. Жизнь там строилась совершенно иначе. Можно было сохранять анонимность. Разве не изумительно: идешь по улице — а среди прохожих ни одного знакомого. Настолько изумительно, что об этом писали целые газетные статьи.

[Gosha]

Можно было одеться побогаче. И если вы одеты как джентльмен, в вас не заподозрят никого иного, что тоже изумляло. А еще подрывало и расшатывало все устои общественного порядка. Вот этот человек, на вид истинный джентльмен, может оказаться плебеем, зато вон тот, в лохмотьях, может быть вчерашним джентльменом — как раз на это время пришелся большой обвал рынка ценных бумаг, крах «Компании Южных морей». Кроме того, Лондон наводняли герои бесчисленных сражений, готовые поколотить любого, кто обратится к ним не по званию. Можно было строить из себя кого и что угодно, ни одна живая душа не знала, кто вы на самом деле, вам все сошло бы с рук. В любом деле был шанс продвинуться невероятно далеко — и в обнищании тоже. Рассчитывать на приходскую систему социального страхования мог лишь тот, кто сидел в родном приходе. В Лондоне бедняк оставался один-одинешенек.

[Gosha]

Ну то есть не совсем. Вокруг полно было других бедняков. Они жили в трущобах и скоплениях лачуг в Ист-Энде и окрестностях Вестминстера. Там обитали отчаявшиеся и опустившиеся. Они жаждали забыться. Им нужен был свободно продаваемый напиток, который пьянил бы мертвецки и влет, а стоил бы гроши, поскольку не облагался никакими пошлинами. Им нужно было пить до отключки на своем бедняцком тюфяке. Им хотелось утолить печаль, припадая к утешительной мадам Женеве — или, как сулили надписи над входом в притон: «За пенни — набраться, за два пенса — надраться, чистая солома — бесплатно».

[Gosha]

Питье джина

В каждой главе я стараюсь как можно скорее переходить к конкретике. Так что вся приведенная выше социально-экономическая подоплека — это хорошо, но где в конечном счете добывал джин пресловутый лондонский бедняк? И когда? И у кого? Как выясняется, где угодно, в любое время и у кого угодно. Чтобы открыть джинную лавку, не требовалось практически ничего. Ну, кроме джина. Для этого нужно было обратиться к кому-нибудь из крупных перегонщиков (на солодовую винокурню) и купить галлон-другой спирта-сырца. Его несли домой и перегоняли по второму разу. Это важно, поскольку в результате джин становился гораздо крепче современного. Единого мнения у исследователей нет, но примерная крепость составляла около 80 градусов, то есть вдвое выше нынешней. При повторной перегонке можно было подмешать что-нибудь в спирт для вкуса. Главным образом можжевельник (но, как мы еще увидим, случалось обходиться и без него), а к нему — на что фантазии хватит. Чтобы позабористее. Популярностью пользовался скипидар, а еще серная кислота. Не самые полезные для здоровья добавки. Но это неважно. Теперь вы торгуете джином.

[Gosha]

Джинная лавка обычно представляла собой небольшую каморку в бедняцком доме. И ничего более. По свидетельству журнала , в бедных кварталах «его продают почти в каждом доме, где только найдется свободный закуток, — часто в подвалах, иногда на чердаке». Это не преувеличение. По некоторым подсчетам, в Сент-Джайлсе (чуть южнее того места, где сейчас располагается Британский музей) джином торговали в каждом пятом помещении. Туда битком набивалась немытая беднота и глушила спиртное, а потом окрестности глохли от ее пьяного храпа.

[Gosha]

Если же вам неохота лезть на чердак или в подвал, джином можно разжиться и на улице. Где угодно. У кого угодно.

[Gosha]

Нынешняя чернь жить не может без милого ее сердцу лекарства, настоянного на безделье, — женевы, безотказного противоядия от бережливости и умеренности, которое при многократном приеме притупляет боль трезвого рассуждения и как рукой снимает мучительные мысли о нехватке самого насущного. Торгуют им в толпе по таким случаям самые гнусные представители обоих полов, но чаще всего это люди опустившиеся, бездарно растратившие свои лучшие годы. Вот один старый неряха в полусгнившем парике — вжался в угол и каждому проходящему мимо предлагает тяпнуть.

[Gosha]

А вот другой, в обносках, затесался с корзиной позвякивающих бутылок туда, где толпа пореже, и дерет глотку, расхваливая товар. А вон там вдалеке виднеется макушка третьего — этот сунулся на самую стремнину и знай себе торгует, лавируя в беспорядочном потоке [речь идет о лодочнике на Темзе]. Еще чуть выше дряхлая старуха похрапывает над запасами утешительного пойла, которые в два счета распродаст забулдыгам ее хамка-дочь в солдатской шинели. Из членораздельных звуков с той стороны доносится только брань и сквернословие, пересыпанные проклятиями, — так общаются и меж собой, и с окружающими, ничуть не заботясь о том, чтобы сменить тон.