Римские гладиаторы ⇐ История древнего мира

[Gosha]

Жизнь на грани смерти

И молит жалости напрасно мутный взор:
Надменный временщик и льстец его сенатор,
Венчают похвалой победу и позор...
Что знатным и толпе сраженный гладиатор?

Впрочем, как выяснилось позднее, знаменитая скульптура оказалась римской копией творения одного из греческих мастеров, работавших в конце III века до н. э. в Пергаме, столице эллинистического царства, занимавшего западную часть Малой Азии, и изображала вовсе не гладиатора, а побежденного варвара-галата.

Тогда же появилось первое научное исследование на русском языке, посвященное гладиаторам, — «Опыт о костюме и оружии гладиаторов в сравнении греческого и римского ратника» (СПб., 1835). Оно принадлежало перу А. Н. Оленина (1764—1843), президента Академии художеств и директора Публичной библиотеки, «тысяче-искусника», как его называл Александр I. Надо отдать должное этому весьма эрудированному человеку: проведя тщательный историко археологический анализ, он вполне справедливо упрекал отдельных итальянских ученых за некритичное отношение к устаревшей атрибуции «Умирающего гладиатора». Оценивая попытку приписать найденный в Помпеях гладиаторский шлем с изображением головы горгоны Медузы с двумя дельфинами воину-моряку, А. Н. Оленин обратил особое внимание на роль такой детали шлема, как забрало. Кроме того, он сделал обоснованные выводы относительно состава вооружения — трезубец, кинжал и сеть — выступавшего без щита и шлема гладиатора, именовавшегося ретиарием.

Неуклонному росту популярности образов гладиаторов в Европе способствовало появление в 1834 году произведения английского романиста Э. Булвер-Литтона «Последние дни Помпеи», куда он ввел сцены в амфитеатре, а со второй половины XIX века — творчество художников-помпьеристов. Таким названием последователи этого направления в европейской живописи обязаны своей любви к сюжетам, где гладиаторские шлемы блистали подобно пожарным каскам более поздних времен, из-за чего их и стали в шутку называть «пожарниками». Безусловным лидером помпьеристов был Жан Леон Жером (1824—1904), стремившийся на своих полотнах детально воссоздать атмосферу зрелищ Древнего Рима.

Его произведения — «Здравствуй, Цезарь! Идущие на смерть приветствуют тебя!», «Повернутые пальцы», «Большой цирк», «Мирмиллон», «Ретиарий», «Выход хищников на арену», «Последняя молитва христианских мучеников» — порой напоминают кадры из масштабных исторических кинофильмов. Особую известность получила картина «Pollice Verso» («Повернутые пальцы», 1872 год). Французский живописец изобразил здесь эпизод, связанный с играми, устроенными императором Титом по поводу открытия Колизея. Здесь мы видим гладиатора с полуобнаженным торсом, который смотрит на императора в ложе и ожидает знака: добить или пощадить поверженного противника. В свое время для многих школьников этот момент, а также детали зрительного зала амфитеатра и гладиаторского вооружения служили своего рода наглядным пособием при изучении истории Римской империи.

В России художественным исканиям помпьеристов во многом было созвучно творчество двух живописцев польского происхождения, увлекавшихся античными сюжетами, — Генрика Семирадского (1843—1902) и Степана Бакаловича (1857—1947). Первый из этих выпускников петербургской Академии художеств под впечатлением известного романа «Камо грядеши?» нобелевского лауреата Генрика Сенкевича (1846—1916) создал огромное полотно под названием «Христианская Дирцея в цирке Нерона» (1898, Национальный музей в Варшаве), второй — хранящуюся в Русском музее картину «Гладиаторы перед выходом на арену» (1891). Тот же роман послужил поводом для создания чешским композитором Юлиусом Фучиком (1872—1916) марша, аранжировка которого с начала XX века открывает парад-алле в любом российском цирке. Правда, мало кто помнит, что называется он «Выход гладиаторов». Первая часть марша иллюстрирует выход гладиаторов на арену, вторая — их схватку, а третья — шествие и уход победителей.

На волне подъема революционного и национально-освободительного движения в Европе в XIX веке многих привлекал такой эпизод из истории Древнего Рима, как восстание под предводительством гладиатора Спартака, особенно на фоне развернувшегося под началом Дж. Гарибальди движения за объединение Италии. Одним из его участников, итальянским писателем Р. Джованьоли, в 1874 году был опубликован роман «Спартак». Именно его появление на страницах журнала «Дело» (1880-1881 гг.) в переводе профессионального революционера С. М. Степняка-Кравчинского вызвало широкий интерес российской публики к римским гладиаторам и способствовало формированию в России романтических представлений об их вожде, поднявшем тысячи рабов на борьбу за свободу.

[Gosha]

Видимо, большей частью они происходили из принадлежавшей Цезарю гладиаторской школы в Капуе, где одновременно могли обучаться до пяти тысяч человек. Ведь таким образом можно было хоть немного уменьшить астрономические затраты на представление. На самом деле оно могло бы стать еще более грандиозным, но политические противники Цезаря испугались такого количества мастерски владевших оружием людей, и «поэтому было издано постанов-Дение, определявшее число гладиаторов, превышать которое никому в Риме не разрешалось» (Suet. Caes. 10. 2). Дополнительной реакцией на это событие стал принятый по предложению Цицерона закон 63 года до н. э., запрещавший кандидату в магистраты в течение двух лет, предшествующих избранию, «давать гладиаторов» (Cic. in Vat. 15. 37). Впрочем, надо думать, при использовании ряда юридических «лазеек» его обходили часто и умело. Ведь никто не мог запретить частному лицу «дать» игры под предлогом поминок по своему родственнику, особенно если последний включил его в свое завещание.

[Gosha]

Многие критически, если не отрицательно, относились к устроителям игр: «Расточительные — это те, кто проматывает свое состояние на пирушки, на раздачу мяса, на бои гладиаторов, на игры и травлю диких зверей — на все то, о чем память они оставят недолгую или вообще не оставят никакой» (Cic. Off. II. 55-57).

[Gosha]

Такая характеристика в полной мере подходит к одному из популярных римских политиков середины I века до н. э. — Титу Аннию Милону, который, по сообщению Цицерона, добиваясь консульства, истратил на театральные представления и гладиаторские бои целых три состояния (Asc. Ped. Comm, pro Mil. 3). Сам Цицерон не находил ни малейшего удовольствия в вынужденном созерцании ревущей вокруг арены толпы, иронично отмечая по поводу игр, организованных в честь его старого недруга Квинта Цецилия Метелла: «Я лично думаю, что большего стечения народа, чем то, какое было во время этих гладиаторских боев, не бывает никогда» (Cic. pro Sest. 125). Таким же скептическим было его отношение к схваткам с дикими зверями. Одному из друзей он признавался: «Они были великолепны, никто не отрицает; но что за удовольствие для образованного человека смотреть, либо как слабый человек будет растерзан могучим зверем, либо как прекрасный зверь пронзен охотничьим копьем?» (Cic. Epist. СХХѴІІ. 2-3).

[Gosha]

Между тем на травли диких зверей никакие ограничения не распространялись, и они проводились во все возрастающих масштабах. Эдилы и квесторы должны были устраивать их при своем вступлении в должность. Марк Эмилий Скавр, будучи эдилом 58 года до н. э., «вывел» перед народом 150 «африканских зверей», то есть пантер или леопардов (Рііп. Hist. Nat. VIII. 64). Бывший народный трибун Публий Ватиний, добиваясь новой государственной должности, выставил для народа одного льва и двести гладиаторов, назвав их бестиариями (Cic. pro Sest. 133). «Гвоздем» другой звериной травли, устроенной в 55 году до н. э. прославленным полководцем Гнеем Помпеем по случаю открытия в Риме возведенных им каменного театра и храма Венеры Победительницы, стали двадцать слонов. Римляне издавна питали слабость к этим животным, наделяя их высокими нравственными качествами, великодушием и чувством достоинства. Это впечатление усилилось, когда слоны после короткой схватки с «охотниками», метавшими в них копья, попытались убежать, а «потеряв всякую надежду на бегство», с жалобным ревом заметались по арене, «словно оплакивая себя и умоляя о сострадании». Особое сочувствие вызвал один из слонов: «с пронзенными ногами он на коленях полз на толпу своих врагов; вырывая щиты, бросал их вверх, так что они, к удовольствию зрителей, падали, описывая круг, как будто брошенные искусной рукой, а не яростным чудовищем» (Рііп. Hist.Nat. VIII. 7. 7). Но это только один из эпизодов данного тогда представления. Плиний Старший писал, что за первые четыре дня игр были убиты четыреста пантер и были показаны публике невиданные ранее животные: рысь, обезьяны из Эфиопии и носорог (Рііп. Hist. Nat. VIII. 7.20-21).

[Gosha]

Все же никакие, даже самые красочные звериные травли не могли затмить зрелища, где люди, проливая кровь, сражались друг с другом. Политикам по-прежнему приходилось проявлять чудеса изобретательности для привлечения на свою сторону симпатий изменчивой толпы римского плебса, жаждавшего новых ощущений. Некоторые из претендентов на власть фактически уже не ограничивали себя в реализации различного рода зрелищных проектов. Так, став диктатором, Юлий Цезарь отметил в 46 году до н. э. свой четверной триумф над Галлией, Египтом, Понтом и Нумидией представленным в Большом цирке масштабным сражением двух отрядов, в каждом из которых было по 500 пехотинцев, 300 всадников и 20 боевых слонов. Для их размещения па арене возвели два укрепленных лагеря, для чего даже снесли меты (поворотные столбы), использовавшиеся во время состязаний колесниц. Сражаться эти отряды должны были до полного уничтожения одной из сторон.

[Gosha]

Триумф великого римского полководца увенчало и совершенно необычное представление — своего рода гладиаторские игры на воде, получившие название «навмахия». Так же стали называть и специально возведенные с этой целью сооружения. Для первой навмахии, имитировавшей сражение между египетским и тирийским флотами, на Марсовом поле, представлявшем собой большую низменность к северу от городских стен Рима, было выкопано целое озеро.

[Gosha]

Выбор представленного исторического сюжета был не случайным, ведь не прошло и года, как Цезарь посадил на трон Египта молодую царицу Клеопатру VII (47-31 до н. э.), и она уже успела нанести официальный визит в Рим вместе с младенцем — его собственным сыном. Известие о готовящемся потешном морском сражении вызвало всеобщий ажиотаж: «...отовсюду стекалось столько народу, что много приезжих ночевало в палатках по улицам и переулкам; а давка была такая, что многие были задавлены до смерти, в том числе два сенатора» (Suet. Caes. 39. 4). В итоге жители Рима увидели впечатляющую схватку, в которой с обеих сторон сошлись на воде около двух тысяч гребцов и тысяча воинов. Правда, потом о таких развлечениях пришлось на время забыть, так как из-за гнилостных испарений озеро засыпали.

[Gosha]

Через год диктатор впервые почтил устройством игр память своей дочери Юлии, а ведь ранее никто не решился бы оказать подобную честь женщине. На этот раз всеобщее внимание привлекли не столько профессиональные гладиаторы, сколько смертельный поединок двух представителей известных римских фамилий — Фурия Лептина из преторского рода и Квинта Кальпена, бывшего сенатора и судебного оратора (Suet. Caes. 26. 2; 39. 1; Plut. Caes. 55). В свое время они встали на сторону Помпея, чем и вынесли себе смертный приговор. Цезарь решил сделать им предложение, от которого невозможно было отказаться. Единственным шансом сохранить жизнь стало участие в бою на арене. Видеть проливающими кровь двух столь знатных людей — такое зрелище было поистине незабываемым. Кстати, еще одну страницу в историю гладиаторских игр Юлий Цезарь вписал самой своей смертью, поскольку именно она положила начало официальному проведению их за счет государственных средств.

[Gosha]

Помимо этого, видимо, уже в то время появилась практика включения гладиаторских поединков в программу развлечений на пирах знатных римлян. У Николая Дамасского есть упоминание о том, что «друзей часто приглашали на обед для того, чтобы сверх всего прочего они посмотрели на две или три пары гладиаторов, которых вызывали, когда гости были уже сыты и пьяны от обеда. Когда гладиатор падал пронзенный, гости рукоплескали от удовольствия» (АШеп. IV. 153-155). В начале XX века этот сюжет использовал писатель Александр Грин для своего рассказа «Гладиаторы», в котором пресыщенный богач Авель Хоггей однажды говорит жене: «Пусть будет сегодня Рим», — и за большие деньги нанимает' двух атлетов, готовых развлечь его гостей смертельным поединком после ужина.

[Gosha]

Свой «золотой век» зрелища, связанные с пролитием крови, безусловно, переживают в период Римской империи, ведь лояльность народа по отношению к власти в известной мере оплачивалась удовлетворением потребностей толпы в «хлебе и зрелищах». В калейдоскопе событий столичной жизни постоянно сменяли друг друга пышные шествия, грандиозные театральные постановки, похоронные процессии и, конечно, гладиаторские бои. При установлении режима личной власти все это попало в сферу самого пристального внимания государства, активно вмешивавшегося в различные сферы жизни общества. Наконец дело дошло и до права свободно, по своему усмотрению, проводить игры с участием гладиаторов. Можно ли было оставить в руках сенатской аристократии это верное средство привлечь к себе людские сердца?

[Gosha]

Первая попытка взять его под полный государственный контроль предпринимается уже при создателе империи, Ок-тавиане Августе (31 до н. э. — 14 н. э.). В 22 году до н. э. вводится закон об ограничении гладиаторских выступлений в Риме, требовавший запрашивать соответствующее разрешение у сената. Теперь в роли единственных легальных организаторов гладиаторских боев остались лишь императоры и преторы, которые должны были рассчитывать только на собственные средства и проводить игры не менее двух раз в год — в декабре и марте, то есть в начале зимы и весны. Максимальное число гладиаторов не должно было превышать 120 человек (Dio Cass. LTV. 2). Больше мог позволить себе только император. В дальнейшем уже не преторы, а самые младшие магистраты — квесторы, имели право на свои деньги устраивать в Риме официальные игры. А так как теперь покупать голоса было ни к чему, а приобретать популярность опасно, то, надо думать, никто и не беспокоился о придании играм какого-то особого блеска.

[Gosha]

Поражающие воображение представления могли давать только императоры, у которых для этого были все возможности. Как правило, их проведение увязывалось со значимыми событиями в жизни государства, например, знаменательными годовщинами в императорской семье или открытием какого-либо общественного сооружения. Всей подготовкой зрелища обычно ведали императорские вольноотпущенники или особые «кураторы игр» (curatores munerum). Из проведенных ими от имени Августа игр можно отметить грандиозное представление 7 года до н. э., данное в память о его зяте, выдающемся полководце Марке Випсании Агриппе.

[Gosha]

При Августе проводится четкое разделение гладиаторов на отдельные типы с определенным набором вооружения (мирмиллоны, ретиарии, секуторы, фракийцы и др.) и разрабатываются правила проведения боев. Регламентации подверглось даже распределение зрительских мест в амфитеатрах: «На всяких общественных зрелищах первый ряд сидений всегда оставался свободным для сенаторов... Солдат он отделил от граждан. Среди простого народа он отвел особые места для людей женатых, отдельный клин — для несовершеннолетних и соседний — для их наставников, а на средних местах воспретил сидеть одетым в темные плащи. Женщинам он даже на гладиаторские бои не дозволял смотреть иначе, как с самых верхних мест, хотя по старому обычаю на этих зрелищах они садились вместе с мужчинами» (Suet. Aug. 44, 1—2).

[Gosha]

Такое распределение мест в амфитеатрах потребовалось, поскольку простой народ особенно не утруждал себя соблюдением каких-либо правил. Известен эпизод, когда один сенатор приехал в Путеолы на игры, и для него не нашлось места, так как свое не пожелал уступить никто из присутствовавшей там толпы. Порядок в этом отношении навел император Август, при котором законодательно утвержденные привилегии соблюдались достаточно строго. Однажды в его присутствии «воин, не имея собственного места, прошел на так называемые места всадников; народ обратил на это внимание, и Цезарь [Август. — прогнал воина» (Арр. Bell. Civ. V. 15). Позднее потребовалось еще одно постановление на этот счет: как отмечает Тацит, в 63 году император Нерон отвел римским всадникам «места... впереди простого народа, тогда как до этого... они не имели никаких преимуществ» (Тас. Ann. XV. 32).

[Gosha]

Так был вооружен гладиатор-скиссор

Подводя итоги деятельности императора Августа, Светоний писал: «...он превзошел всех предшественников: его зрелища были более частые, более разнообразные, более блестящие. По его словам, он давал игры четыре раза от своего имени и двадцать три раза от имени других магистратов...» (Suet. Aug. 43. 1). Те же цифры фигурируют в автобиографичной надписи, известной под названием «Деяния божественного Августа», где имеется ряд дополнительных сведений по интересующему нас вопросу. В частности, о количестве участников восьми больших гладиаторских состязаний, устроенных Августом от себя лично, а также от сыновей и внуков, говорится, что их было до десяти тысяч человек, то есть в каждом из представлений участвовало больше тысячи гладиаторов. Не менее роскошными были устроенные двадцать шесть раз травли африканских животных, «во время которых убито было зверей около 3500» (Res gaestae. 22). О всепоглощающем увлечении подобными массовыми представлениями свидетельствует сообщение о том, что в такие дни по Риму расставляли «стражу, чтобы уберечь обезлюдевший город от грабителей» (Suet. Aug. 43. 1).

[Gosha]

Рудис меч свободы (обладатель получал личную свободу).

Преемники Августа, независимо от собственных вкусов, продолжали его политику в отношении гладиаторских игр, понимая их значение для поддержания своей популярности в народе. Конечно, нельзя было лишить людей права устраивать гладиаторские игры на поминках, но пасынок Августа Тиберий (14—37 н. э.) и для них сократил число гладиаторов. Он устраивал игры редко, но если принимал такое решение, то денег не жалел, предлагая уже получившим свободу опытным гладиаторам-профессионалам до 100000 сестерциев, чтобы они порадовали публику своим искусством (Suet. Tib. 34. 1). В этот период население Италии стремилось восполнить недостаток зрелищ всеми возможными способами: использовался любой повод потребовать от состоятельных людей проведения игр.
Бедные считали, что богатые должны их развлекать. В городе Полленции, как писал Светоний, «чернь не выпускала с площади процессию с прахом старшего центуриона до тех пор, пока силой не вынудила наследников потратить большие деньги на гладиаторские зрелища» (Suet. Tib. 37).

[Gosha]

Спикулус - триумфатор
Короткое правление Гая Калигулы (37—41 н. э.) было отмечено триумфальным возвращением в Рим массовых развлечений. Среди них гладиаторским играм отводилось особое место. Свидетельством этого стала попытка возвести первый большой амфитеатр, под который снесли многие большие здания, но строительство так и не было доведено до конца (Suet. Cal. 21). Страстно любивший игры Калигула часто превращал их в демонстрацию своего произвола по отношению к гражданам. Человека, который обещал биться в качестве гладиатора, если император выздоровеет, он заставил исполнить обет, а сам смотрел, как тот сражается, и отпустил его лишь победителем, да и то после долгих просьб. Возненавидев некоего Эзия Прокула, за огромный рост и привлекательный вид прозванного Колосс-эротом, Калигула «...во время зрелищ вдруг приказал согнать его с места, вывести на арену, стравить с гладиатором легковооруженным, потом с тяжеловооруженным, а когда тот оба раза вышел победителем — связать, одеть в лохмотья, провести по улицам на потеху бабам и, наконец, прирезать» (Suet. Calig. 35. 2).

[Gosha]

Он очень ревниво относился к вниманию и реакции зрителей. Так, «когда Порий, колесничный гладиатор, отпускал на волю своего раба-победителя и народ неистово рукоплескал, Гай бросился вон из амфитеатра с такой стремительностью, что наступил на край своей тоги и покатился по ступеням. негодуя и восклицая, что народ, владыка мира, из-за какого-то пустяка оказывает гладиатору больше чести, чем обожествленным правителям и даже ему самому!» (Suet. Calig. 35. 3). За плохой отзыв о его зрелищах можно было угодить на каторжные работы, подвергнуться клеймению раскаленным железом или перепиливанию пилой. Даже царственные особы не могли чувствовать себя в безопасности в его присутствии. Мавретанского царя Птолемея он принял в Риме с большим почетом, а затем умертвил только потому, что тот, явившись однажды на бой гладиаторов, привлек взгляды зрителей блеском своего пурпурного плаща. Молодой император, детство которого прошло в военных лагерях, иногда сам выходил покрасоваться перед публикой в вооружении се-кутора или фракийца, особенно когда был полностью уверен в собственной безопасности. Однажды он бился с мирмиллоном из гладиаторской школы на деревянных мечах, и тот нарочно упал перед ним, тогда император прикончил противника железным кинжалом и с пальмовой ветвью в руках обежал победный круг. В конечном итоге увлечение Калигулы фракийцами стоило ему расположения толпы, которого он так ревностно добивался. Ему так и не простили смерти любимца публики, гладиатора по прозвищу Голубь, который победил на арене фракийца, но в отместку был отравлен самим императором.

[Gosha]

Клавдий (41—54 н. э.) любил удивить плебс пышным дорогостоящим представлением, своего рода «закуской», как он говаривал, имея в виду «неожиданное и неподготовленное угощение». Гладиаторские игры император устраивал много раз и во многих местах. В годовщину дня рождения он давал их в лагере своей гвардии — преторианцев, но без диких зверей и богатого убранства, а вот в городе — полностью и по обычной программе. Клавдий часто заигрывал с простыми людьми, называя их «хозяевами», и вместе с ними громко отсчитывал золотые монеты победителям (Suet. Claud. 21.4-5). Однажды на Марсовом поле он повелел представить «взятие и Разграбление города, а потом покорение британских ца-Реи, и сам распоряжался, сидя в плаще полководца» (Suet. Claud. 21.6). Как повод для очередных гладиаторских игр император использовал и малый триумф — овацию, дарованную в 47 году Авлу Плавтию за «его умелое и успешное ведение войны в Британии» (Cass. Dio. LX. 30). Многие из захваченных в ней пленников окончили тогда свою жизнь на арене.

[Gosha]

Когда в 52 году стало известно о завершении под Римом многолетних работ по подготовке спуска воды Фуцинского озера, Клавдий не мог упустить представившуюся возможность устроить грандиозную навмахию. На этот раз предварительная рекламная кампания по поводу инсценировки сражения была проведена на должном уровне, и несметные толпы зрителей заполнили берега озера, холмы и вершины окрестных гор, расположившись так, будто это был огромный театр. Вот как описывает последовавшую затем битву на воде Тацит: «Клавдий снарядил триремы и квадриремы, посадив на них девятнадцать тысяч человек; у берегов озера со всех сторон были расставлены плоты, чтобы сражающимся некуда было бежать, но внутри этого ограждения оставалось довольно простора для усилий гребцов, для искусства кормчих, для нападений кораблей друг на друга и для всего прочего, без чего не обходятся морские бои. На плотах стояли манипулы преторианских когорт и подразделения конницы, на них же были возведены выдвинутые вперед укрепления с готовыми к действию катапультами и баллистами, тогда как остальную часть озера стерегли моряки на палубных кораблях...

[Gosha]

И, хотя сражение шло между приговоренными к смерти преступниками, они бились как доблестные мужи» (Тас. Ann. XII. 56). Именно перед началом этого представления из уст осужденных прозвучала знаменитая фраза: «Здравствуй, Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя!» Согласно традиционным представлениям, ее всегда произносили гладиаторы, выходившие на арену в присутствии императора. На самом деле никаких подтверждений существования такой формулы приветствия найти невозможно. В навмахии же Клавдия эти слова сыграли роковую роль. Услышав их, император прокричал в ответ: «А может быть, и нет». Она была воспринята как помилование, и люди отказались занять свои места на кораблях. На потеху толпе Клавдию с угрозами и уговорами пришлось вприпрыжку бегать вдоль берега, чтобы заставить их выйти на бой. Судя по тому, что «после длительного кровопролития оставшимся в живых была сохранена жизнь», именно это стало условием продолжения представления.

[Gosha]

Далеко не все римляне, жившие в то время, находили удовольствие в подобных развлечениях. «Нет ничего гибельнее для добрых нравов, чем зрелища, ведь через наслаждение еще легче прокрадываются к нам пороки», — писал философ Сенека к своему другу Луцилию, делясь впечатлениями от гладиаторских боев (Sen. Epist. VII. 2). Относительно Клавдия это наблюдение применимо в полной мере. Со временем в его характере обнаружились те же отвратительные черты, что и у Калигулы, которому он приходился дядей. «На гладиаторских играх, своих или чужих (то есть на тех, где формально он не имел права распоряжаться), он всякий раз приказывал добивать даже тех, кто упал случайно, особенно же ретиариев: ему хотелось посмотреть в лицо умирающим...

[Gosha]

Звериными травлями и полуденными побоищами увлекался он до того, что являлся на зрелища ранним утром и оставался сидеть, даже когда все расходились завтракать. Кроме заранее назначенных бойцов, он посылал на арену людей по пустым и случайным причинам — например, рабочих, служителей и тому подобных, если вдруг плохо работала машина, подъемник или еще что-нибудь. Однажды он заставил биться даже одного своего раба-номенклатора14, как тот был, в тоге» (Suet. Claud. 34. 1-2). Только однажды Клавдий поступил «уместно и хорошо: одному колесничному гладиатору он дал почетную отставку по просьбе его четверых сыновей 11 Под шумное одобрение всех зрителей, а потом тут же вывесил объявление, указывая народу, как хорошо иметь детей, если даже гладиатор, как можно видеть, находит в них защитников и заступников» (Suet. Claud. 26. 5). Каждый, кто оказывался на троне империи, старался хоть в чем-то превзойти своих предшественников в отношении привлечения симпатий толпы, всякий раз жаждавшей и требовавшей какого-нибудь чуда. Надо было только изобрести нечто совершенно необычное, чего раньше никто не делал.

[Gosha]

Нерон (54-68 н. э.), например, издал указ, разрешающий свободным женщинам становиться гладиатрисами, и сразу «большое число знатных женщин... запятнало себя выходом на арену» (Тас. Ann. XV. 32). Когда и это приелось, по велению императора зрителям показали сражающихся женщин-эфиопок. Подтверждением реального существования гладиатрис служит хранящийся в Британском музее рельеф из Малой Азии, где представлены в вооружении мирмиллонов две сражающиеся женщины и рядом их имена — Амазонка и Ахиллия.

[Gosha]

Скоро стремление ублажить толпу зашло слишком далеко, были сняты вообще все запреты. На арену деревянного амфитеатра на Марсовом поле выходили биться до четырехсот сенаторов и шестисот всадников, многие с нетронутым состоянием и незапятнанным именем. Из тех же сословий император набирал венаторов и служителей арены. Впрочем, тогда он не позволил убить ни одного бойца, даже из числа преступников (Suet. Ner. 12. 1). Тяга к личному участию в захватывающем зрелище однажды побудила самого Нерона, вооружившегося охотничьим копьем, вступить в схватку со львом. Правда, ходили упорные слухи о том, что хищника предварительно подготовили к этой встрече: вырвали зубы и порвали главные мышцы.