Эволюция Пьянства ⇐ Авторские темы

[Gosha]

Природой так заведено, закон ее гласит,
Что повсеместно должен в ней содержаться спирт.
В деревьях, листьях и плодах его не занимать –
А значит, есть резон и нам слегка на грудь принять.

А. П. Херберт (1956)

Мы употребляли спиртное еще до того, как стали людьми. Алкоголь встречался и встречается в природе в естественном состоянии. Четыре с чем-то миллиарда лет назад, когда жизнь только зарождалась, одноклеточные микроорганизмы, плававшие в первичном бульоне, поглощали простые сахара и выделяли этанол и углекислый газ. То есть, по сути, мочились пивом.

К счастью, жизнь не стояла на месте – появились деревья, а на них фрукты, которые, перегнивая, естественным образом сбраживаются. В процессе брожения выделяется сахар и спирт – главное лакомство плодовых мушек дрозофил. Неизвестно, пьянеют ли дрозофилы в нашем, человеческом понимании. Они, увы, не разговаривают, не поют и не садятся за руль. Однако доподлинно установлено, что самец дрозофилы, жестоко отвергнутый заносчивой самкой, резко увеличивает дозу потребляемого спирта.
К сожалению для животных, алкоголь в природе образуется не в таких больших объемах, чтобы устраивать грандиозные попойки. Хотя бывают и исключения. Колумбийским ревунам – обезьянам, обитающим на одном из островов у побережья Панамы, – случается наесться перезревших паданцев пальмы тукум (содержание алкоголя – 4,5 % об.). Сначала они шумят и буянят, потом соловеют и шатаются, потом нередко валятся с деревьев и калечатся. В пересчете на массу тела обезьяны это все равно что выхлебать две бутылки вина за полчаса. Но колумбийские ревуны – особая статья. Большинству животных накваситься просто нечем (разве что какой ученый поспособствует – отловит, посадит в лабораторную клетку и начнет накачивать спиртосодержащими продуктами).

Наблюдать за пьяным животным – такая умора! Наверняка ученые, выясняя в ходе тщательно продуманных экспериментов, как воздействует алкоголь на мозг и поведение братьев наших меньших, с трудом удерживаются от смеха. Что будет, если подпоить крысу? А если предоставить ей неограниченный доступ к алкоголю? А если устроить гулянку за счет заведения для целой колонии крыс?

На самом деле они ведут себя вполне прилично. За исключением первых нескольких дней. В эти первые дни крысы не знают удержу, но потом большинство начинают прикладываться к спиртному всего пару раз в сутки – перед едой (ученые называют это аперитивом) и отправляясь спать («рюмочка перед сном»). Раз в три-четыре дня наблюдается резкий всплеск употребления алкоголя – крысы собираются на скромные вечеринки. Вроде бы сплошная идиллия, и, если вы уже начали жалеть, что не родились крысой, это простительно. Но не забывайте о двух нюансах: во-первых, не каждой крысе везет стать участницей экспериментов, и, во-вторых, у пьянства в семействе мышиных есть и обратная сторона медали. У крысиной стаи, как правило, имеется вожак – крысиный король. И он трезвенник. Наиболее высокий уровень потребления алкоголя отмечается у самцов с самым низким иерархическим статусом. Они пьют, чтобы успокоить нервы, чтобы забыться, да и, кажется, просто потому, что жизнь не задалась.

Это одна из основных проблем в изучении алкогольных пристрастий у животных. Когда тебя держат в клетке и при этом постоянно теребят и дергают, ты приложишься к любому одурманивающему веществу, какое тебе подсунут. Впрочем, поменять нас и животных местами – и будет то же самое. Если стая орангутанов утащит меня под полог тропического леса на Борнео и примется накачивать сухим мартини, я наверняка налакаюсь за милую душу – не в последнюю очередь потому, что боюсь высоты.
Потому ученым приходится изыскивать хитрые способы подпоить животное, не вгоняя его в стресс. Особенно это касается слонов: пьяный слон в панике смертельно опасен. Он впадает в ярость. В 1985 году в Индии был случай, когда стадо слонов вломилось на спиртовой завод. Ничего хорошего из этого не вышло. Сто пятьдесят гигантов устроили пьяный дебош и, круша все на своем пути, разнесли семь бетонных зданий и затоптали насмерть пять человек. Честно говоря, и один пьяный слон – уже много, а сто пятьдесят – чистая катастрофа.

Такие эксперименты лучше проводить в заповеднике, там проще контролировать ситуацию. Гру́зите пару бочек пива в пикап, подвозите поближе к слонам, снимаете крышки – гуляем, ребята! После недолгой потасовки почти все пиво уговаривают крупные самцы – вам же остается только потешаться над тем, как серая громадина путается в ногах, а потом заваливается спать. Однако и здесь может получиться накладка. Одному ученому, который позволил доминирующему самцу заметно перебрать, пришлось разнимать его с носорогом. Обычно слоны к носорогам не лезут, но от пива их тянет на подвиги.

Куда безопаснее иметь дело с муравьями. Одно время рассматривалась гипотеза о существовании у них системы паролей: уже было известно, что эти насекомые живут колониями и чужака из другой колонии в муравейник не пропустят, осталось только разобраться, как они отличают своих от чужих. Гипотеза о паролях была довольно странная, но у чудаковатых викторианских естествоиспытателей пользовалась популярностью, пока ее окончательно не развенчал сэр Джон Леббок, 1-й барон Эйвебери, проведя в 1870-х годах серию опытов:

Эксперимент может показаться чудачеством и глупостью, однако параллели между пьянством у человека и у животных, отражение «голого» в «шерстистом», способствовали величайшему прорыву в викторианской биологии. Чарльз Дарвин находил пьяную обезьяну забавной. Этого у нее не отнять. Но смех смехом, а он тоже придавал серьезное значение обезьяньему пьянству. Вот, например, заинтриговавший ученого способ поимки павиана:
Коль скоро человек и обезьяна пьянеют схожим образом, они наверняка состоят в родстве, рассудил Дарвин. Это был не единственный его довод, однако он тоже лег в основу теории, согласно которой принадлежность папе римскому примата над остальными епископами не отменяет принадлежности самого папы к приматам.
К тому же Дарвин предвосхитил одну гораздо более позднюю версию доказательства того, что человек произошел от животных.

Гипотеза «пьяной обезьяны»

Склонность к употреблению спиртного заложена в человеке природой. И мы в этом деле несказанные мастера. Здесь нам нет равных среди млекопитающих – ну, кроме разве что малайской тупайи. Никогда не пытайтесь перепить малайскую тупайю – а если и ввяжетесь в состязание, не ведитесь на уговоры сделать поправку на массу тела. Тупайя может спокойно оприходовать девять стаканов вина – и ей хоть бы что. В ходе эволюции у нее выработалась способность питаться забродившим пальмовым нектаром: миллионы лет естественный отбор выявлял среди тупай лучших потребителей спиртного, и теперь любая тупайя может претендовать на чемпионство.

Но и мы такие же. Мы тоже эволюционировали в области пития. Десять миллионов лет назад наши предки слезли с деревьев. Зачем – вопрос открытый, вполне возможно, что их влекли чудесные перезрелые плоды, усыпа́вшие лесную подстилку. В таких плодах больше сахара и спирта. Соответственно, у нас развивалось чутье на спирт – способность улавливать его запах на расстоянии. Где спирт, там и сахар, усваивали мы.

С этой способностью связан так называемый «эффект аперитива»: вкус или запах алкоголя пробуждают желание поесть. И это, если задуматься, довольно странно. Алкоголь и так достаточно калориен, почему же его потребление провоцирует нас «продолжить банкет»?

Считается, что стаканчик джин-тоника стимулирует пищеварение, но это не так. Алкоголь можно ввести внутривенно, эффект будет тот же. И срывы диет после приема горячительного тоже происходят не от слабоволия. Алкоголь воздействует на определенный нейрон головного мозга, вызывающий жуткое чувство голода, – этот же нейрон срабатывает, когда мы и в самом деле зверски хотим есть. Для нашего далекого предка, жившего десять миллионов лет назад, все складывалось правильно и логично. Вот вы копошитесь в лесной подстилке, с ностальгическим вздохом вспоминая о жизни в кронах, и вдруг чуете ласкающий ноздри аромат перезрелого плода. Вы идете на запах – и вот она, огромная прекрасная дыня или еще какое-нибудь чудо. Осилить ее в один присест трудновато, но отступать не следует. Все эти калории можно запасти в виде жира и сжечь позже. Таким образом у вас формируется обратная связь: с каждым проглоченным куском в организм поступает доза алкоголя, который воздействует на мозг и усиливает чувство голода, вы откусываете еще и только разжигаете аппетит, а в результате 500 000 поколений спустя ваш потомок, который заплетающейся походкой тащится домой из бара, готов продать душу за шаурму.

Но вернемся обратно – на десять миллионов лет назад. Алкоголь привел нас к пище, алкоголь пробудил у нас желание ее доесть, но теперь организм должен этот алкоголь переработать, иначе мы сами пойдем кому-нибудь на корм. С доисторическим хищником и на трезвую-то голову биться трудновато, а уж когда тебя штормит и качает, замахиваться на саблезубого тигра и вовсе гиблое дело.

Коль скоро ко вкусу алкоголя мы привыкли, пора переходить к следующему эволюционному этапу – вырабатывать механизм расщепления. Как раз десять миллионов лет назад мы пережили некую генную мутацию, позволившую нам справляться с этанолом не хуже малайской тупайи. Связана эта мутация с производством определенного фермента[4]. Человек (или его предок) получил неожиданную возможность перепить всех остальных высших приматов. У современного Homo sapiens за переработку алкоголя в энергию отвечают 10 % ферментов печени.

Однако в этой эволюционной цепочке было еще одно звено, самое важное для нас, – манера употребления алкоголя. Человек пьет в компании. Мы разливаем на всех. Размякнув, мы признаемся в любви каждому встречному, клянемся в дружбе и гоним сентиментальную пургу. Самое интересное в гипотезе «пьяной обезьяны», что все это запрограммировано эволюцией. Нам нравится алкоголь, поскольку он – наша награда за поглощение тонны калорий. Мы делимся им с близкими, поскольку, с точки зрения высших приматов, рационально кормить семью и стаю. Мы пьем сообща, поскольку так проще обороняться от хищников. Один пьяный – добыча, толпа из двадцати пьяных – это даже для обезумевшего от голода саблезубого тигра повод подумать дважды.

Последнее утверждение – самое умозрительное во всей теории, но вроде бы вполне правдоподобное. Мы, люди, умеем пить как никто, и гипотеза «пьяной обезьяны» объясняет почему. Однако далеко не каждый биолог готов под ней подписаться. А ведь есть еще и те, кто считает теорию эволюции бредом, поскольку мир создан неким всеблагим творцом. Креационисты и дарвинисты готовы перегрызть друг другу глотки, но при всей непримиримости у них есть точка соприкосновения.

Как известно, Бенджамин Франклин, отец-основатель Соединенных Штатов, назвал вино «доказательством того, что Господь любит нас и хочет, чтобы мы были счастливы». Однако в том же письме он сделал важное замечание по поводу человеческой анатомии:
Кроме того, Франклин доказывал, что Всемирный потоп – это кара за питье воды: дескать, вот вам, хоть залейтесь. Но в каком разрезе ни взгляни, в эволюционном или Божественном, мы созданы, чтобы пить.
 

[Gosha]

Помимо питейных состязаний викинги развлекались похвальбой. В ней не видели ничего предосудительного. Викингу положено было хвастаться разбойничьей удалью, а другому викингу — стремиться его перещеголять. История, увы, не знает скромных скандинавских воинов, стыдливо насилующих и робко грабящих жителей английского побережья. Викинги любили превозносить свои подвиги, кричать о них на каждом углу и затыкать соседа за пояс.

[Gosha]

Причем похвальба не сводилась к перебрасыванию короткими репликами. Это было целое мероприятие с лирико-поэтическим уклоном, торжественное, крупное, напоминающее современные рэперские баттлы — как я их себе представляю по рассказам.

[Gosha]

Мало того, похвальбу полагалось принимать всерьез, а похваляющемуся — отвечать за свои слова, неважно, относились они к деяниям прошлого или к планам на будущее. Откреститься поутру от сказанного, как сделали бы мы — дескать, чего не сболтнешь по пьяни, — не вышло бы. Даже наоборот. Существовал специальный кубок под названием bragarfull, кубок Браги, обетная чаша. Отпивая из него, вы скрепляли обет намертво. Пути назад не было. Обетная чаша определяла вашу дальнейшую судьбу. А чтобы вы уж точно не отступились от обязательства, в чертог приводили священного кабана, и вы должны были дать клятву, положив руку ему на спину. Кабана затем закалывали, его дух возносился к богине Фрейе и передавал ей ваш пьяный зарок.

[Gosha]

Возьмем, к примеру, сказание о человеке по имени Хедин. Когда на пиру у конунга по кругу пускают обетную чашу, Хедин, возложив руку на кабана, нечаянно обещает жениться на супруге своего брата. На следующий день у него на душе закономерно скребут кошки, поэтому он идет к брату с повинной.
Реакция брата, если коротко:
«Что ж, обет есть обет — обещание, данное над кубком, тебе придется исполнить».

[Gosha]

[Хедин,] себя не вини!
Может быть, станет
правым обет твой
для нас обоих.

Что в очередной раз говорит о ценности женщины в обществе викингов. Впрочем, несколько дней спустя брат погибает в поединке, не имеющем отношения к делу, и проблема благополучно разрешается.

[Gosha]

Теперь становится чуть понятнее, почему женщин называли «пряхами мира» и почему вообще возникала необходимость в миротворчестве. Жестокое и склонное к насилию общество, полный зал воинов, пьющих залпом, церемониальная похвальба и взаимные оскорбления — и все участники при оружии.

[Gosha]

О закономерном исходе таких пиров можно судить по тому эпизоду англосаксонской эпической поэмы «Беовульф», где поэт превозносит главного героя. Среди многочисленных дифирамбов высочайшая похвала — «он в медовых застольях не губил друзей». Для викинга это было явное достижение — свойство характера настолько неординарное, что заслуживало отдельного упоминания в поэме.

[Gosha]

Мед поэзии

На протяжении всего пира слух приглашенных услаждали поэты и музыканты. А поэзия, в понимании викингов, возникла не в последнюю очередь благодаря спиртному. По преданию, в незапамятные времена между богами вспыхнула война. В конце концов они помирились и в знак этого договорились плевать в котел. На первый взгляд как-то странно и негигиенично, однако не надо забывать, что во многих первобытных культурах процесс брожения пивного сусла запускали сплевыванием туда пережеванного замоченного ячменя.

[Gosha]

Как бы то ни было, у древних образовался целый котел божественной слюны, и из нее возник Квасир — мудрейший из людей или богов, когда-либо сотворенных слюной. В своих странствиях по земле Квасир щедро делился с человечеством всевозможными знаниями и мудростью, пока не повстречал двух гнусных карликов, которые убили его и слили кровь в горшок. Потом к этой крови в котле добавили немного пчелиного меда — так получился Одрерир, мед поэзии.

[Gosha]

Затем явился некий великан и, похитив Одрерир у карликов, унес в свои горные чертоги. Один, прослышав о меде, возжелал его попробовать. Увы, теперь мед находился в замке великана, денно и нощно охраняемый великановой дочерью. Но Одину очень хотелось его отведать — поразительно, на что только не пойдешь ради выпивки, когда сильно приспичит. Поэтому Один проник в замок, обратившись в змею.

[Gosha]

Но оставалась еще великанова дочь. Ее он не мудрствуя лукаво соблазнил и пообещал жениться, если она даст ему отведать меда. Возможно, здесь есть связь с иногда встречавшимся у викингов обычаем: если девушка поднесет мужчине особый напиток, он обязан на ней жениться. Неизвестно, был ли обычай широко распространен, поскольку большинство бракосочетаний совершалось по сговору, но так или иначе перед нами очередной пример из серии «приняв выпивку, вы становитесь родственником/дружинником/супругом того, кто вам ее поднес».

[Gosha]

Но Одина голыми руками не возьмешь. Осушив чашу одним глотком (как водится), он обернулся орлом и улетел прочь, унося в желудке мед поэзии. Великан, узнав о пропаже, тоже немедля обернулся орлом и помчался в погоню.

[Gosha]

Погоня был жаркой. Другие боги, завидев возвращающегося в Асгард Одина, приготовили сосуд, в который он должен был отрыгнуть Одрерир. Великан уже почти нагнал Одина, но тот успел спикировать и извергнуть чистейшее искусство в сосуд. Однако в горячке, распираемый клокочущей внутри поэзией, он выпустил немного меда через задний проход. С тех пор содержимое сосуда питает всех великих поэтов. А субстанции, вытекшей из заднего прохода, мы обязаны появлением плохих стихов. Так что теперь мы знаем, как объяснить существование и Шекспира, и Уильяма Генри Дэйвиса.

[Gosha]

Эль

Жизнь викинга была сосредоточена вокруг эля. Спиртное приносили в жертву Одину, ради него жили, им вдохновлялись поэты, за него убивали воины. В одной из саг о героях конунг, чтобы прекратить распри между двумя своими женами, решает оставить себе ту, от которой по возвращении из военного похода получит более вкусный эль.

[Gosha]

К концу вечера в пиршественном чертоге наверняка воцарялась кутерьма и неразбериха. Не хватало только двух составляющих. Неуемные попойки заканчиваются, как правило, рвотой и сексом (хорошо бы все-таки не одновременно) — для древнего египтянина к этому все в итоге и сводилось. Но викинги, даром что предпочитали питьевые рога другой посуде, ни о рвоте, ни о сексе не упоминают ни словом. Они попросту отрубались.

[Gosha]

По преданию, к пирующим слетало прелестное мифическое существо — цапля забвения (понятия не имею, почему цапля), которая вилась над чертогом, пока все не засыпали. По домам никто не расходился. Все оставались в пиршественном чертоге у конунга, пока держались на ногах, а потом заваливались спать на лавках, на столах, везде, где только можно было прикорнуть.

[Gosha]

Момент довольно опасный. Вся дружина мертвецки пьяна и защищаться не в состоянии. На этом, собственно, завязан сюжет «Беовульфа» — чудовище из года в год пробирается в чертог по ночам и пожирает людей, пока главному герою не приходит в голову светлая мысль не усердствовать с выпивкой.

[Gosha]

Положа руку на сердце, риск закончить жизнь в брюхе у чудовища все-таки был для викинга статистически минимальным — в отличие от вероятности сгореть. По преданию, в VIII веке шведский конунг по имени Ингьяльд созвал соседей-правителей на коронацию и, когда принесли обетную чашу, поклялся расширить свои земли вдвое во все стороны света. Все гости пили. Все напились. Когда цапля забвения сделала свое дело и все заснули, Ингьяльд вышел, запер двери снаружи и поджег свой пиршественный зал вместе с оставшимися там конунгами.

[Gosha]

Я бы рад сказать, что это единичный случай, но увы. О сгоревших со всеми гостями пиршественных чертогах в исторических источниках упоминается не раз — в том числе о конунге, которого сожгла собственная жена. Видимо, было за что.

[Gosha]

Впрочем, смерть не особенно страшила викингов. В какой-то степени они ее предвкушали. Смерть — это просто перенос в Вальгаллу, а Вальгалла — это бесконечный пир, это сумбл, длящийся целую вечность. Там бушует хмельной Один, там ждут все старые друзья, с которыми вы пили обетную чашу, и там есть священная коза Хейдрун, которая непрестанно доится чистым крепким медом. Вот он, рай для викинга — бражничать в Вальгалле вечно.

[Gosha]

Средневековая пивная

Средневековую таверну мы все прекрасно себе представляем. Откуда у нас это представление — бог весть. Может, из фильмов о Робин Гуде и его веселых стрелках, которые пробирались под покровом Шервудского леса в деревенский кабак во времена доброго короля Ричарда. Там румяные молодцы прихлебывали Настоящий Английский Эль из увенчанных шапками пены кружек, которые подносила пышнотелая хозяйка. Чем живее у нас воображение, тем пышнее формы у хозяйки и тем веселее молодцы. В углу пиликает скрипач, легкий ночной ветерок покачивает аккуратно нарисованную вывеску.

Ничего подобного не было и в помине.

Чтобы объяснить почему, нужно сперва уточнить кое-какие термины, намеренно употребленные неправильно в предыдущем абзаце. В наши дни можно открыть бар и назвать его «Корабельным двором», «Корабельной таверной» или просто «Кораблем» — разницы никто не уловит. Но в Средневековье и позже, вплоть до конца XVIII века, существовало четкое отличие между постоялым двором, таверной и пивной.

[Gosha]

Постоялый двор

Постоялый двор представлял собой гостиницу, причем довольно дорогую. Там, как и следует из названия, имелись комнаты для ночлега и конюшни для лошадей. Останавливалась на постоялых дворах путешествующая знать, а также купцы и прочий зажиточный люд. Бедняков дальше порога обычно не пускали. С одной стороны, это делалось для поддержания марки заведения, а с другой — в силу своеобразной ценовой политики на постоялых дворах. Сам ночлег стоил довольно дешево, а зарабатывал хозяин на различных дополнительных услугах — хорошем угощении, вине, стирке, заботе о лошадях и так далее.

[Gosha]

Такого явления, как деревенский постоялый двор, не существовало в принципе — как не существует в наше время деревенского «Гранд-отеля». Гостиницы такого класса встречались только в городах, как правило крупных. Это было внушительное здание на рыночной площади, с просторным двором. Там же иногда проводились судебные слушания — пожалуй, только благодаря этому обстоятельству Робин Гуд и мог побывать на постоялом дворе.

[Gosha]

В предместьях Лондона, правда, попадались постоялые дворы и попроще, потому что с наступлением темноты городские ворота закрывали и запоздавшим путникам приходилось ночевать «под стеной». В британской школе можно услышать от слегка увлекшегося учителя, что английская литература началась с паба, поскольку в завязке «Кентерберийских рассказов» действие происходит в харчевне «Табард» у Лондонского моста.

[Gosha]

Однако «Табард» все же был не пабом, а постоялым двором. Как раз таким, где могли разместиться нагрянувшие без предупреждения двадцать девять паломников с лошадьми. Как отмечает Чосер, «конюшен, комнат в “Табарде” немало - И никогда в нем тесно не бывало». Постояльцев у Чосера принимает и размещает Гарри Бэйли, хозяин «Табарда», и многие читатели видят в нем просто добродушного трактирщика, обслуживающий персонал. Но это не так. Гарри Бэйли владел постоялым двором, а значит, принадлежал к кругу весьма преуспевающих предпринимателей. Кроме того, он был членом парламента и собирал недавно введенную подушную подать.
Английская литература начинается не в пабе, она начинается в гостинице.