Падение Римской империи ⇐ Авторские темы

[Gosha]

«Несмотря на то что контракт на данную работу я (Питер Хизер) подписал всего около четырех лет назад, однако в некотором — и весьма важном для меня — смысле я писал эту книгу в течение почти двадцатипятилетнего срока, т. е. все те годы, что я занимался проблемами истории Рима и варваров. В связи с этим есть множество людей, которым мне хочется выразить свою признательность, начиная от руководителей моей докторской диссертации Джеймса Говард-Джонсона и Джона Мэтьюза и кончая студентами (спасибо им за долготерпение!), которые с радостью встречали как разнообразнейшие доказательства, на которых построена эта книга (хотя вариантов было множество), так и мою любовь к самым ужасным каламбурам. И хотя мне хотелось бы заявить авторские права на некоторые ключевые наблюдения и взаимосвязи, объединяющие материал в книге в одно целое, текст также отражает мое понимание общей традиции, в рамках которой я работаю, а иногда и частных вопросов. Я очень многим обязан учености и интеллекту других и хочу заявить об этом здесь, так как из-за ограничений, вызванных тем, что книга писалась для широкой аудитории, в примечаниях мне не всегда удавалось в полной мере выразить это. Я вполне осознаю, что в долгу перед ними, и в особенности хотел бы поблагодарить коллег и друзей, общество которых оказало на меня столь стимулирующее воздействие в первой половине 1990-х гг., когда мне посчастливилось обогатить свои знания в результате участия в проекте Европейского научного фонда «Трансформация римского мира». Также мне бы хотелось поблагодарить Джейсона Купера, моего редактора в издательстве «Макмиллан», поддерживавшего меня своими мудрыми советами, Сью Филпотт, редактора текста, проделавшую огромную работу, и всех моих друзей, которым довелось стать моими советчиками, слушателями и читателями предлагаемой книги в целом или отдельных ее частей. Не в последнюю очередь я обязан своей семье, причем столь многим, что это не поддается исчислению: когда я в отчаянии, близкие подбадривают меня, чтобы я продолжал работу. То же относится к моей собаке и кошкам: необходимость оплачивать счета за их корм удерживает меня за письменным столом, не то я давно бы сбежал оттуда».
 
Предисловие

Римская империя была самым крупным государством, которое когда-либо существовало в Западной Евразии. В течение четырехсот лет простиралась она от Адрианова вала до реки Евфрат, влияя на жизнь всех, кто обитал в ее пределах, и господствовала над ландшафтом и народами на сотни километров вокруг. Взаимосвязанные системы укреплений, сеть стратегических дорог и профессиональная, прекрасно обученная армия символизировали и обеспечивали это господство, и римские войска не остановились бы перед уничтожением любого, кто пересек бы границу империи. В основе первых сцен фильма «Гладиатор» — победы Марка Аврелия над маркоманнами, германским племенем на юге Центральной Европы, в третьей четверти II в. н. э. Двумя столетиями позже римляне были еще столь же сильны. В 357 г. 12 тысяч римских воинов императора Юлиана разгромили тридцатитысячную армию алеманнов в сражении под Страсбургом.

Однако в течение одного поколения римский порядок пошатнулся до самого основания, а римские армии, как заметил современник, «исчезли, словно тени». В 376 г. орда беженцев-готов прибыла на дунайскую границу империи, попросив убежища. Хотя они не были покорены, им, вопреки всем принципам римской политики, разрешили это. Через два года они разгромили и убили императора Валента — того самого, который принял их, — вместе с двумя третями его армии в битве при Адрианополе. 4 сентября 476 г., ровно через сто лет после перехода готов через Дунай, последний римский император Ромул Августул был низложен, и именно потомки беглецов-готов стали военной основой одного из главных преемников Римской империи — Вестготского королевства. Это королевство на юго-западе Франции и в Испании было одним из нескольких, основанных на военной силе чужеземных переселенцев, которые возникли на развалинах Римской империи. Падение Рима и вместе с ним западной половины империи стало одной из революций в европейской истории, имевших созидательное значение, и традиционно рассматривается как символ конца античного мира и начала истории Средних веков. Подобно Ренессансу, Реформации и промышленному перевороту, оно навсегда изменило мир.

Начиная с многотомной эпопеи Гиббона, опубликованной в 1776–1788 гг., продолжают выходить сотни трудов, посвященных этому вопросу или его отдельным аспектам, и тем не менее непохоже, чтобы тема была исчерпана. В 1990-х гг. Европейский научный фонд выделил средства для пятилетнего исследовательского проекта «Трансформация римского мира», и выпущенные в его рамках тома продолжают выходить в свет. Как всегда в таких случаях, историки не пришли к согласию по вопросу о том, должны это быть труды общего характера или — чего следовало бы ожидать скорее — посвященные конкретным темам. В центре дискуссии стоит вопрос о том, что же стало причиной падения Рима. Учитывая военную мощь новых королевств, очевидно, что вооруженные иноземцы — варвары — имели к этому определенное отношение. Однако историки как до, так и после Гиббона чувствовали, что такая мощная держава, как Рим, не могла оказаться в столь плачевном состоянии из-за людей невежественных, чей уровень развития в политическом, социальном, экономическом, культурном смысле даже в малой степени не мог сравниваться с уровнем римского мира, которого тот достиг в некоторых отношениях на удивительно ранних стадиях развития. У римлян существовали центральное отопление, различные формы банковского дела, основывавшиеся на капиталистических принципах, оружейные заводы, даже политтехнологи, тогда как варвары были простыми земледельцами, которых восхищала даже застежка с украшениями.

Таким образом, варвары, оказавшись лицом к лицу с империей, вряд ли могли стать подлинной причиной ее падения. Скорее всего они просто извлекли выгоду из множества трудностей, одолевавших римский мир.

Но воспользовались ли они ими? Задача этой книги — заново обратиться к одной из величайших загадок мировой истории, каковой является странная кончина римской Европы.
Оправданием моего замысла являются причины как общего, так и частного порядка. В целом период от 300 до 600 г. н. э., когда пала Западная Римская империя и возникли ее преемники — раннесредневековые королевства, стал темой нескольких новаторских исследований за истекшие сорок лет. Традиционно это время воспринималось как «черная дыра», была как бы ничейная территория, в промежутке между древностью и Средневековьем, и потому не изучавшаяся ни сточки зрения одного периода, ни другого. Начиная с 1960-х гг. было немало сделано для гораздо лучшего понимания многих аспектов этого времени, получившего название поздней античности. Многие из этих открытий ныне уже общеизвестны среди специалистов, но необходимо теперь сделать их достоянием широкой публики, чьи представления (судя по крайней мере по предрассудкам, во власти которых пребывает кое-кто из моих студентов, рассуждая об этой теме) по-прежнему обусловливаются старыми традициями, восходящими к Гиббону. В последние сорок лет преподаватели и студенты впервые перестали смотреть на позднюю Римскую империю как на государство, доведенное до крайнего социального, экономического и морального упадка, а на мир за ее пределами — как на нечто примитивное, статичное и варварское. Два поколения ученых со времен Второй мировой войны революционизировали наши представления о Римской империи и об окружавшем ее мире, который римляне называли barbaricum, «земля варваров». Эта книга имеет своей задачей серьезно поддержать новые взгляды.

Если же говорить более конкретно, то это восторженное «открытие» поздней античности произошло в интеллектуальной ситуации, когда ученые, изучающие различные периоды, поняли, что надо гораздо больше внимания уделять истории, чем экономике, высокой политике, войнам и дипломатии, которые традиционно находятся в центре внимания. Поздняя античность — это богатейшие письменные и археологические источники, ее развитие во многом определяла характерная для высокообразованной элиты утонченная литература, поэтому она оказалась благодатным полем для исследований в сфере различных дисциплин: тендерной истории и истории культуры, истории народных верований, например. Она также дает богатые возможности для исследований в соответствии с нынешними тенденциями в историографии, когда бросается вызов неявно выраженным предрассудкам, составляющим сущность «большого нарратива» традиционной истории. Образ «цивилизованных», но постоянно терпящих поражение в войне с чужеземцами-«варварами» римлян — первый пример такого нарратива в действии. В последнее время ученые предприняли вполне разумные попытки вырваться из тисков этой традиции, указав на многочисленные примеры сотрудничества римлян и варваров и их мирного взаимодействия, которые содержат наши источники. Акцент на чтении оригинальных текстов с установкой на понимание идеологического видения мира, которое лежит в их основе, также оказал серьезное влияние. Такой способ интерпретации требует от историка взгляда на античных авторов не как на тех, кто сообщает факты, но скорее как на продавцов подержанных автомобилей, при общении с которыми требуется большая осторожность.

Интеллектуальное воздействие этих тенденций на исследование поздней античности было ошеломляющим, однако оно было направлено на сужение тематики, побуждая ученых заниматься не синтезом, а детальным изучением частных аспектов. Таким образом, они стремились уйти от попыток связного изложения того, что произошло на самом деле, и сосредоточиться на том, как в умах людей и в источниках воспринималось и отображалось происходившее. В последнее десятилетие или около того появились монографии на многие важные темы и об отдельных авторах, но не предпринималось попытки написать общий обзор кризиса Рима. Я не сомневаюсь, что такое более глубокое исследование составляющих вопроса было и остается совершенно необходимым. Но детальная реинтерпретация отдельных аспектов, связанных с этим периодом, может позволить лучше понять целое, и, как мне кажется, настало время начать сводить хорошо проработанные фрагменты воедино и добиться того, чтобы они поведали нам о падении Рима. Читатели сами рассудят, насколько правилен такой подход.

Я также хочу показать, что при принятом ныне особом внимании к вопросам идеологии и восприятия (во многом благодаря недавним тенденциям в литературной критике) жизненно важно не терять из виду общую картину. Некоторые ученые, учитывая характер наших источников, даже начали сомневаться в возможности постичь «подлинные события», пройдя сквозь оболочку изображения реальности в источниках. Иногда это действительно невозможно. Я намерен, однако, показать, что методы мыслительного процесса, подходящие для литературной критики, не всегда годятся для исторических исследований. Средства литературного анализа очень ценны применительно к отдельному источнику, однако мне представляется, что аналогия с правом куда более уместна при описании исторического процесса в целом, все наши источники суть свидетели. Многие пытаются обосновать, каждый по собственным причинам, свой взгляд на события. Однако все же они не изображают — по крайней мере не всегда — конструкты, созданные воображением их авторов, наподобие того, как это происходит в литературных текстах. История, подобно судебной системе, до известной степени имеет дело с похищенной собственностью и настоящими трупами, даже если понимание этого вытекает из источников, созданных на основе идеологического подхода. В Римской державе, как будет показано, сосуществовало множество идеологий и сформировался чрезвычайно своеобразный взгляд на мир. Но империя также использовала бюрократию, принимала законы, собирала налоги, готовила армию. И в течение V в. западная половина Римской империи вместе со всеми структурами и порядками, которые она сохраняла в течение веков, прекратила свое существование, оставив после себя, образно говоря, мертвое тело, которому и посвящена эта книга.

Затем последует попытка понять с помощью нарративной реконструкции эту гигантскую революцию в европейской истории таким образом, чтобы дать справедливую оценку множеству сложных исследований, которые появились в последние годы. Мое внимание будет обращено как на поздний Рим, так и на варварский мир. В своей преподавательской деятельности и научных публикациях я рассматриваю равным образом положение дел по обе стороны границы. И хотя я использую работы о других народах, те выводы по частным вопросам, которые имеются в данной книге, принадлежат мне, равно как и некоторые ключевые идеи и наблюдения, на которых она базируется.

Помимо реконструкции истории падения Рима, насколько я могу ее осуществить, и изложения представляющихся мне убедительными интерпретаций по частным вопросам, у меня есть еще одна цель, которую ставлю перед собою в этой книге. Постижение прошлого — это всегда детективная история. Чтобы лучше понять то, что же в действительности происходило, мы приглашаем читателя стать как бы членом жюри присяжных — продолжая аналогию с судом, чтобы принять участие в оценке и синтезе разного рода свидетельств, которые будут здесь представлены. Структура книги способствует такому подходу. Это не просто повествование об упадке Западной империи в V в., но также аналитическое исследование. Поэтому в первой части дается картина того, в каком состоянии находились империя и ее европейские соседи в конце IV в. Без этого подлинное понимание последовавшего крушения оказалось бы невозможным. Анализ также является неотъемлемой стороной второй и третьей частей, носящих более повествовательный характер. На протяжении всей книги я старался сделать так, чтобы читатель полностью отдался занятию детектива, а не просто слушал ответы оракула. Равным образом там, где концы спрятаны, а тропинка теряется, как это случается, я не пытаюсь изобразить, что дело обстоит иначе. Одной из главных причин, по которой я выбрал темой этой книги середину I тысячелетия, если не считать того очарования от древних руин, живущего во мне с тех пор, когда я в детстве со своей матерью разглядывал римские виллы, бани и укрепления, является тот интеллектуальный вызов, который бросает нам эта эпоха. Я люблю загадки, тем более что потеряно так много сведений и столько зашифровано в силу специфики римских литературных жанров (в этом одна из причин того, что здесь так полезна постмодернистская литературная критика), что на поверхности остается очень мало. Одних это просто раздражает и отвлекает от того, что при ином отношении они могли бы счесть весьма интересным периодом. Других (и меня в том числе) это захватывает, и по их бессознательной реакции на скудость источников я всегда могу сказать, кто из моих студентов займется или нет первым тысячелетием.

Излагая историю, а это в самом деле история, я хотел бы дать читателю представление о процессах, затрагивавших людей того времени, и, следовательно, вскрыть основные пласты доступных свидетельств. Имея это в виду, я говорю об истории настолько, насколько это возможно, прямо и косвенно, словами очевидцев, людей, подхваченных вихрем событий, который навсегда изменил Европу. И их много больше, и самого разного рода, чем можно было бы ожидать. Правильно прочитанные, эти тексты делают эпоху падения Западной Римской империи одним из наиболее ярко освещенных периодов античной истории.
 

[Gosha]

Едва ли можно яснее показать, что бытовавшие в XIX в. представления о древних германцах были неправильными. Временные союзы и вожди, обладавшие властью более значительной, чем обычно, могли на какое-то время объединять два или более племен, но обитатели древней Германии не могли сформулировать и осуществить на практике принципы политического единства.

[Gosha]

Почему в ходе римской экспансии этот чрезвычайно разобщенный мир не оказался поглощен, как то произошло с кельтами? Остановку продвижения легионов часто связывают с великой победой Арминия, но так же, как и уничтожение легиона под командованием Котты и Сабина в 54 г. до н. э., истребление войска под командованием Вара оказалось единичным событием, за которое римляне сумели должным образом отомстить. Прибытие Германика в Тевтобургский лес в 15 г. н. э. являлось частью более крупной кампании против херусков во главе с Арминием.

[Gosha]

В ходе ее другой римский корпус попал в засаду, устроенную воинами Арминия, но на сей раз результат оказался иным. Хотя римлянам какое-то время приходилось туго, они в конце концов загнали неприятелей в ловушку, что имело предсказуемые последствия: «Германцы гибнут, столь же беспомощные при неудаче, насколько бывают дерзкими при успехе. Арминий вышел из боя целый и невредимый… [но] остальных римляне истребляли, пока длился день и не была утолена жажда мщения» (Tac. Ann. 1. 68. 4–5).

[Gosha]

Римлянам помогал Сегест, второй предводитель херусков, который, подобно многим кельтским вождям во времена Юлия Цезаря, считал, что присоединение земель его племени к Римской империи принесет значительные преимущества. Но даже херуски, не говоря уже обо всех остальных германцах, не были едины в своем сопротивлении Риму, и поражение в Тевтобургском лесу не остановило продвижения римлян по тропинкам Германии. В 16 г. римляне одержали еще несколько побед, а три года спустя Арминий пал жертвой интриг со стороны группы соплеменников. Его сын воспитывался в Равенне. Арминий одержал большую, важную победу, но глубинные причины того, что римские легионы остановились на окраинах Германии I в. н. э., оказались в значительной степени иными.

[Gosha]

* * *

В соответствии с соображениями стратегии римские рубежи в Европе на всем их протяжении пролегали по рекам. Они облегчали снабжение многочисленных войск, размещавшихся на границе. На легион времен ранней империи, состоявший из 5 тысяч человек, требовалось примерно 7500 кг зерна и 450 кг фуража в сутки, или 225 т и 13,5 т в месяц соответственно{52}. Бо́льшая часть римских войск в это время располагалась на границе или рядом с нею, а условия в большинстве приграничных районов, прежде всего уровень их экономического развития, не обеспечивали удовлетворения всех нужд за счет местных ресурсов. Войска, располагавшиеся вдоль Рейна, обладали еще одним значительным преимуществом в большей степени, чем части, дислоцировавшиеся вдоль других рек, которые текли с юга на север и которых было немало в Центральной и Западной Европе, в их числе и Эльба. При использовании Роны и Мозеля (наиболее краткий путь для перевозок) снабжение могло производиться по воде из Средиземного моря до Рейна без риска, связанного с путешествием по неспокойным водам.

[Gosha]

Истинные причины того, почему Рейн стал в конце концов границей, заключаются в сочетании мотивов, обусловливавших римскую экспансию, и разницы в уровне социально-экономического развития доримской Европы. Римская экспансия осуществлялась в результате борьбы за власть между республиканскими олигархами вроде Цезаря и стремления первых императоров к славе. Экспансия как путь к власти в Риме определяла положение в тот момент, когда все еще оставалось немало незавоеванных богатых общин Средиземноморья, чье покорение напрашивалось само собой.

[Gosha]

Подвергшись аннексии, они становились новыми источниками налоговых поступлений в Рим, а также делали имя тем полководцам, которые их покорили. Со временем, однако, наиболее богатые из них оказались захвачены, и в начале императорской эпохи римская экспансия стала поглощать территории, которые не приносили прибылей, способных покрыть расходы на их завоевание. В частности, Британию, как подчеркивается в античных источниках, император Клавдий начал покорять только ради славы. С учетом всего этого пределы римской экспансии на севере приобретали особое значение, если наложить их на карту экономического развития неримской Европы.

[Gosha]

Римская экспансия остановилась непосредственно в зоне между ареалами двух материальных культур — латенской и ясторфской (см. карту № 2). В общем характере их жизни можно выделить два ключевых различия. До римского завоевания на территории распространения латенской культуры появлялись не только деревни, но и более крупные поселения, иногда идентифицируемые как города (по-латински oppida, поэтому другое ее наименование — «культура oppida»). Кое-где в областях латена использовались монеты, а некоторые народы латенской культуры имели письменность. Цезарь в «Записках о галльской войне» описывает комплекс политических и религиозных институтов, существовавших по крайней мере у нескольких племен, которые он завоевывал, в частности у эдуев на юго-западе Галлии.

[Gosha]

У них все основывалось на экономике, способной производить достаточное количество прибавочного продукта, чтобы обеспечивать военных, жрецов и ремесленников, не занятых непосредственно сельскохозяйственным трудом. В отличие от латинской уклад жизни в ясторфской Европе был куда более суровым, с куда большим упором на скотоводство и с куда меньшим количеством излишков. Ее население не чеканило монету, не имело письменности и к началу нашей эры не создавало сколь-либо крупных поселений — даже деревень. Таким образом, то, что осталось от этой культуры, не дает почти никаких свидетельств о специализированной экономической деятельности.

[Gosha]

Во времена, когда господствовали взгляды Коссинны и зоны распространения тех или иных культур связывались с «народами», латинская и ясторфская культуры обычно отождествлялись с кельтами и германцами соответственно, но столь упрощенная идентификация неверна. Зоны, сходные в археологическом отношении, отражают образцы материальной культуры, а материальную культуру можно усвоить. Люди не рождаются с оружием, горшками и украшениями определенного вида, которые сохраняются у них, пройдя огонь и воду.

[Gosha]

Хотя образцы латинской культуры впервые появляются на территории народов, говоривших на кельтских языках, а их ясторфские эквиваленты — у народов германской группы, нельзя отсюда делать общий вывод относительно того, что последние не могли усвоить некоторые элементы материальной культуры латина. И к тому времени, когда римская власть распространилась к северу от Альп, у некоторых германских племен на окраине кельтского мира, в частности тех, которые жили вокруг устья Рейна, развилась культура, гораздо больше похожая на латинскую, чем на ясторфскую.

[Gosha]

Таким образом, римское продвижение останавливалось не там, где проходили те или иные этнические границы, а там, где происходили разрывы в социально-экономической организации Европы. В результате основная часть более развитой латинской Европы вошла в состав империи, тогда как ясторфская в целом осталась за ее пределами.

[Gosha]

Это касается не только Рима. Как можно видеть на примере Китая, здесь в приграничных районах империи должно было господствовать пахотное земледелие, чтобы обеспечить стабильность в промежуточной зоне с ее наполовину земледельческим, наполовину скотоводческим хозяйством, где способность местной экономики к производству оказывалась недостаточной для обеспечения имперской армии. Идеология экспансии и стремление к славе тех или иных правителей могли привести к тому, что эти армии оказывались за пределами указанной линии, однако в конце концов трудности, связанные с удержанием новых территорий и вдобавок с малой выгодой, которую можно было извлечь из них, делали дальнейшие завоевания бессмысленными.

[Gosha]

Европа двух систем — явление не новое, и римляне делали соответствующие выводы. Преемник Августа Тиберий увидел, что Германия просто не стоит того, чтобы ее завоевывать. Народы, рассеянные на обширном пространстве по глухим лесным углам, можно было завоевать поодиночке, но в районах распространения ясторфской культуры оказывалось гораздо труднее удерживать стратегическое господство, чем над организованными народами латинской культуры, компактно проживавшими в городах. Именно удобная для тылового обеспечения ось Рейн — Мозель и расчеты издержек с учетом ограниченных возможностей экономики районов распространения ясторфской культуры вынуждали легионы оставаться на своих местах. Германия как целое была также слишком разобщена в политическом отношении, чтобы представлять собой серьезного соперника для более богатых и уже завоеванных стран. Вполне естественно, что памятник Арминию стоял не в том месте, где надлежало, — поскольку германские националисты XIX в. неправильно оценивали подлинное значение германского вождя. Речь должна идти не о доблести в бою, которая позволила германцам остаться вне пределов Римской империи, а об их бедности.

[Gosha]

В итоге защищенная приграничная римская зона в середине I в. н. э., чтобы более или менее стабилизироваться вдоль определенной линии, проходила по рекам Дунай и Рейн. Если не считать некоторых небольших изменений, она сохранялась три столетия. Это имело значительные последствия. Европейские народы к западу и югу от этих речных границ, будь то латинские или ясторфские по своей культуре, оказывались вовлеченными в процесс, в результате которого они усвоили латинский язык и городской образ жизни, надели тоги и, наконец, приняли христианство. Взирая на то, как изменяются под воздействием романизации соседние народы, находившаяся под властью германцев Северная и Восточная Европа никогда не становилась частью римского мира. По представлениям римлян, Германия оставалась обиталищем неотесанных варваров. Тот же ярлык навешивался на персов на Востоке. Однако эти последние представляли собой угрозу совершенно иного уровня.

[Gosha]

Персия и кризис III века.

В Накше-Рустаме, в 7 километрах к северу от Персеполя, находятся гробницы великих древнеперсидских царей ахеменидской династии, Дария и его сына Ксеркса, от недружелюбного внимания которых были вынуждены отбиваться афиняне и их союзники при Марафоне и при Саламине в 490 и 480 гг. до н. э. В 1936 г. здесь на месте зороастримского храма огня также была обнаружена вырезанная на трех языках надпись с исполненными бахвальства гордыми речами позднеперсидского царя:
«Я — почитающий Мазду божественный Шапур, царь царей… из рода богов, сын почитавшего Мазду божественного Ардашира, царя царей… Когда я первым установил власть над народами, цезарь Гордиан [император в 238–244 гг.] со всей Римской империи… собрал войско и выступил… против нас. Великая битва произошла близ ассирийской границы в Мешике. Цезарь Гордиан был разгромлен, а его армия уничтожена. Римляне объявили цезарем Филиппа. И цезарь Филипп пришел просить мира, и за свою жизнь он заплатил выкуп в пятьсот тысяч денариев и стал нашим данником… И Цезарь вновь совершил обман и причинил несправедливость Армении. Мы выступили против Римской империи и уничтожили шестидесятитысячную римскую армию при Барбалиссе. Сирийцев и все какие ни есть народы и земли, которые лежат за ними, я предал огню, опустошил и дочиста разорил. И во время похода [мы овладели]… тридцатью семью городами с прилегающей к ним территорией. В эту третью войну… Цезарь Валериан выступил против нас. С ним шло войско в семьдесят тысяч человек… Большая битва произошла за Каррами и Эдессою между нами и Цезарем Валерианом, и мы взяли его в плен своими руками, так же как и других предводителей его армии… Во время этого похода мы также завоевали… тридцать шесть городов с окружающими их землями».

[Gosha]

Это фрагмент из Res Gestae Divi Saporis, «Деяний божественного Шапура». Речь о стратегическом переломе, который начался в III в. н. э. и изменил Римскую империю.
До сих пор Риму приходилось сражаться на Востоке с парфянской династией Аршакидов, пришедшей к власти примерно в 250 г. до н. э. Аршакиды управляли миром, который чрезвычайно отличался от мира лесных хижин германцев на севере Европы. Эта династия происходила из Парфии и начала все активнее распространять свое владычество на Ближнем Востоке в III в. до н. э., быстро подчинив себе территории от Евфрата до Инда. Таким образом, множество народов и ареалов окружало ее, но ядром Парфянского государства вскоре стала Месопотамия. И опять-таки, в отличие от Германии, история этих краев определялась взлетом и падением великих империй, таких как Ахеменидская держава Кира, Дария и Ксеркса, которая владела не только Ближним Востоком, но и Египтом, Западной Турцией и Плодородным Полумесяцем и чуть не поглотила саму Грецию.

[Gosha]

Аршакиды одержали несколько крупных побед над римлянами в эпоху поздней республики, когда власть Рима впервые распространилась так далеко на Восток. Наиболее известным был разгром армии отца и сына Крассов в 53 г. до н. э.. Но во II в. н. э. способность династии оказывать серьезное сопротивление Риму уменьшилась, и несколько императоров одержали крупные победы на персидском фронте. Самая поздняя из них имела место в 190-х гг. н. э., когда Септимий Север создал две новые провинции, Осроену и Месопотамию, продвинув границу империи на юг и восток.

[Gosha]

Эти поражения ввергли парфянский мир в кризис. Различные представители династии вели борьбу за власть, и некоторые отдаленные районы добились самостоятельности. В 205–206 гг. н. э. началось восстание в провинции Фарс рядом с Индийским океаном. Им предводительствовал Сасан, самый видный из региональных магнатов. По смерти последнего борьбу продолжил его сын, отец Шапура Ардашир I (правил в 224–240 гг.), истинный основатель династии Сасанидов. В 224–225 гг. он разгромил двух соперничавших аршакидских правителей и установил контроль над другими провинциальными властителями, которые уже успели сбросить господство Аршакидов. После этого он короновался в качестве царя царей в Персеполе в сентябре 226 г.

[Gosha]

Как ясно следует из Res Gestae Divi Saporis, приход к власти династии Сасанидов был не просто важным эпизодом во внутренней истории нынешних Ирака и Ирана. Поражения, понесенные от нескольких римских императоров во II в. н. э., стали важнейшей причиной крушения гегемонии Аршакидов, и Сасаниды сумели быстро и эффективно добиться превосходства и удерживать его. Начало этому процессу положил Ардашир I. Вторгнувшись впервые в Римскую Месопотамию между 237 и 240 г., он захватил ее крупнейшие города — Карры, Нисибис и Хатру. Рим ответил на вызов тремя энергичными контрударами, последовавшими в течение двадцати лет царствования сына Ардашира, Шапура I (правил в 240–272 гг.).

[Gosha]

Результатом стало то, о чем рассказывается в надписи Шапура. Римляне потерпели три тяжелых поражения, два императора погибли, третий, Валериан, попал в плен. Шапур продолжал таскать Валериана за собой в цепях как символ своего величия — картина, сохраненная для потомства в виде рельефа Бишапура. После смерти императора Шапур велел содрать с него кожу и выдубить, сделав ее своим трофеем. Позднее еще один римский император, Нумериан, также попал в плен, но был убит на месте: «С него содрали кожу и сделали из нее мешок. И они смазали ее миррой [для сохранности] и держали ее как исключительно великолепную вещь». Такова ли была судьба Валериана, пребывал он в почете или в унижении, источники умалчивают.

[Gosha]

Ничто лучше не символизировало новый мировой порядок. Возвышение Сасанидов разрушило то, что существовало на Востоке в течение столетия римской гегемонии на Востоке. Повсюду и неожиданно стратегическая ситуация для Рима внезапно и серьезно ухудшилась, поскольку сверхдержава Сасанидов, новой династии, не собиралась исчезать — несмотря на усилия Рима, которые он не прекращал прилагать в середине III в. Сасаниды использовали ресурсы Месопотамии и иранского плато куда более эффективно, чем это делали их предшественники Аршакиды. Используя свою власть, они сформировали единую политическую структуру, тогда как труд римских пленных использовался для осуществления масштабных ирригационных проектов, в результате чего на 50 процентов увеличилась численность населения и улучшилась обработка земель между Тигром и Евфратом. Начало этому, очевидно, было положено при Шапуре, если не при его отце. В итоге выросшие налоговые поступления распределялись усилившейся бюрократией и направлялись на содержание профессиональной (по крайней мере частично) армии. В своих дипломатических декларациях Шапур недаром заговорил о претензиях на всю старую империю Ахеменидов: он хотел заполучить не только Иран и Ирак, но и Египет, земли Плодородного Полумесяца и Западную Турцию.

[Gosha]

Прежде римляне действовали в условиях, когда они обладали превосходством по всему периметру границ. Неприятели могли добиваться локальных успехов, но они легко сводились на нет в результате мобилизации наличных ресурсов империи. Теперь же появление противоборствующей сверхдержавы имело тяжелые последствия стратегического характера. Это отозвалось не только на восточных границах, подвергавшихся нападениям и опустошению со стороны персов, как о том повествуется в надписи Шапура, но и на империи в целом. Ей не только пришлось вступить в борьбу с могучим врагом на восточных рубежах, но и, кроме того, держать оборону по всему периметру границ. Для их успешной защиты требовалось значительное увеличение военной мощи. К IV в. это привело к серьезной и многосторонней реорганизации вооруженных сил.

[Gosha]

Как говорилось в первой главе, римская армия эпохи ранней империи делилась на легионы, каждый из которых представлял собой маленький экспедиционный корпус численностью в 5 и более тысяч человек, рекрутировавшихся исключительно из римских граждан, со вспомогательными частями (пехотные cohortes и кавалерийские alae), набиравшимися из неграждан. К IV в. легионы распались на множество более мелких боевых единиц. В известной степени это узаконило обычную практику, поскольку отдельные когорты численностью в 500 человек нередко действовали в отрыве от всего легиона. Кроме того, подверглись реорганизации различные виды соединений.

[Gosha]

Вместо легионов и вспомогательных войск позднеримская армия состояла теперь из приграничных гарнизонных частей (limitanei) и мобильных полевых войск (comitatenses), размещавшихся на трех основных границах: на Рейне, Дунае и на Востоке. Полевые войска имели более тяжелое вооружение и несколько лучше оплачивались, но и гарнизонные части также были внушительны, отнюдь не являясь, как то иногда изображалось, воинами-крестьянами, которые делили время между службой и сельскохозяйственными работами. В некоторых кампаниях они участвовали бок о бок с полевой армией.