Римские гладиаторы ⇐ История древнего мира

[Gosha]

Жизнь на грани смерти

И молит жалости напрасно мутный взор:
Надменный временщик и льстец его сенатор,
Венчают похвалой победу и позор...
Что знатным и толпе сраженный гладиатор?

Впрочем, как выяснилось позднее, знаменитая скульптура оказалась римской копией творения одного из греческих мастеров, работавших в конце III века до н. э. в Пергаме, столице эллинистического царства, занимавшего западную часть Малой Азии, и изображала вовсе не гладиатора, а побежденного варвара-галата.

Тогда же появилось первое научное исследование на русском языке, посвященное гладиаторам, — «Опыт о костюме и оружии гладиаторов в сравнении греческого и римского ратника» (СПб., 1835). Оно принадлежало перу А. Н. Оленина (1764—1843), президента Академии художеств и директора Публичной библиотеки, «тысяче-искусника», как его называл Александр I. Надо отдать должное этому весьма эрудированному человеку: проведя тщательный историко археологический анализ, он вполне справедливо упрекал отдельных итальянских ученых за некритичное отношение к устаревшей атрибуции «Умирающего гладиатора». Оценивая попытку приписать найденный в Помпеях гладиаторский шлем с изображением головы горгоны Медузы с двумя дельфинами воину-моряку, А. Н. Оленин обратил особое внимание на роль такой детали шлема, как забрало. Кроме того, он сделал обоснованные выводы относительно состава вооружения — трезубец, кинжал и сеть — выступавшего без щита и шлема гладиатора, именовавшегося ретиарием.

Неуклонному росту популярности образов гладиаторов в Европе способствовало появление в 1834 году произведения английского романиста Э. Булвер-Литтона «Последние дни Помпеи», куда он ввел сцены в амфитеатре, а со второй половины XIX века — творчество художников-помпьеристов. Таким названием последователи этого направления в европейской живописи обязаны своей любви к сюжетам, где гладиаторские шлемы блистали подобно пожарным каскам более поздних времен, из-за чего их и стали в шутку называть «пожарниками». Безусловным лидером помпьеристов был Жан Леон Жером (1824—1904), стремившийся на своих полотнах детально воссоздать атмосферу зрелищ Древнего Рима.

Его произведения — «Здравствуй, Цезарь! Идущие на смерть приветствуют тебя!», «Повернутые пальцы», «Большой цирк», «Мирмиллон», «Ретиарий», «Выход хищников на арену», «Последняя молитва христианских мучеников» — порой напоминают кадры из масштабных исторических кинофильмов. Особую известность получила картина «Pollice Verso» («Повернутые пальцы», 1872 год). Французский живописец изобразил здесь эпизод, связанный с играми, устроенными императором Титом по поводу открытия Колизея. Здесь мы видим гладиатора с полуобнаженным торсом, который смотрит на императора в ложе и ожидает знака: добить или пощадить поверженного противника. В свое время для многих школьников этот момент, а также детали зрительного зала амфитеатра и гладиаторского вооружения служили своего рода наглядным пособием при изучении истории Римской империи.

В России художественным исканиям помпьеристов во многом было созвучно творчество двух живописцев польского происхождения, увлекавшихся античными сюжетами, — Генрика Семирадского (1843—1902) и Степана Бакаловича (1857—1947). Первый из этих выпускников петербургской Академии художеств под впечатлением известного романа «Камо грядеши?» нобелевского лауреата Генрика Сенкевича (1846—1916) создал огромное полотно под названием «Христианская Дирцея в цирке Нерона» (1898, Национальный музей в Варшаве), второй — хранящуюся в Русском музее картину «Гладиаторы перед выходом на арену» (1891). Тот же роман послужил поводом для создания чешским композитором Юлиусом Фучиком (1872—1916) марша, аранжировка которого с начала XX века открывает парад-алле в любом российском цирке. Правда, мало кто помнит, что называется он «Выход гладиаторов». Первая часть марша иллюстрирует выход гладиаторов на арену, вторая — их схватку, а третья — шествие и уход победителей.

На волне подъема революционного и национально-освободительного движения в Европе в XIX веке многих привлекал такой эпизод из истории Древнего Рима, как восстание под предводительством гладиатора Спартака, особенно на фоне развернувшегося под началом Дж. Гарибальди движения за объединение Италии. Одним из его участников, итальянским писателем Р. Джованьоли, в 1874 году был опубликован роман «Спартак». Именно его появление на страницах журнала «Дело» (1880-1881 гг.) в переводе профессионального революционера С. М. Степняка-Кравчинского вызвало широкий интерес российской публики к римским гладиаторам и способствовало формированию в России романтических представлений об их вожде, поднявшем тысячи рабов на борьбу за свободу.

[Gosha]

Когда хотели утешить человека, потерявшего сына, то говорили, что его ожидало неопределенное и, может быть, мрачное будущее: а вдруг он стал бы гладиатором?21 Это бросавшееся в глаза противоречие подчеркивал Тертуллиан, когда писал: «Устроители и распорядители игр наказывают бесчестием и лишением прав тех самых возниц, актеров, атлетов, гладиаторов, которым зрители отдают свои симпатии, а зрительницы, сверх того, и тело, рискуя погубить свое доброе имя и репутацию: им закрыт доступ в Курию и на Ростры, в сенаторское и всадническое сословие, к каким-либо почетным должностям и наградам. Какое извращение! Они любят тех. которых наказывают; презирают тех, кого одобряют; хвалят исполнение, а исполнителя позорят».

[Gosha]

Любой человек, попавший в гладиаторскую школу, обрекал себя на суровую жизнь, постоянно балансируя на грани смерти. Провинившиеся попадали в карцер, за серьезные проступки их беспощадно наказывали. Большинство гладиаторов терпели такой порядок вещей, ведь за попытку побега в назидательных целях полагалось распятие на кресте, но в отдельных случаях людьми полностью овладевала мысль о самоубийстве. Как правило, это касалось непрофессионалов. скажем, осужденных на смерть преступников. Так, взятые в плен участники второго восстания рабов на Сицилии 8 104-101 годах до н. э., не желая выступать на арене, перебили друг друга фіосі. Біс.XXXVI). Сенека сохранил рассказ о гладиаторе, который на пути к амфитеатру, где должно было состояться венацио, сломал шею, засунув голову между спин вращавшегося колеса. Другой нанес себе смертельный удар, вонзив в горло острую шепку, а один германец покончил счеты с жизнью, засунув в горло губку из уборной, которую использовали в тех же целях, что и современную туалетную бумагу.

[Gosha]

В какой-то мере чувства человека, испытывавшего страх перед ареной, передает сохранившийся отрывок из риторического упражнения о юноше, случайно попавшем в гладиаторскую школу: «И вот наступил этот день. Публика уже собралась на спектакль, чтобы взглянуть на наши страдания, и люди, обреченные на верную смерть, вышли на арену амфитеатра, образуя процессию в преддверии собственных похорон. Устроитель спектакля, который надеялся снискать себе популярность за счет нашей невинной крови, опустился на свое место... Наставник был невысокого мнения обо мне, и я, несомненно, считался уже покойником. В ожидании своего выхода на арену я с ужасом озирался. Один человек точил меч, другой — нагревал полоски металла (для проверки, не симулирована ли смерть?), третий возился с кнутами, видимо, приготовленными для травли зверей... Трубы заливались от радости, предвкушая мою погибель, появились носилки, чтобы выносить с арены убитых, — меня ждал неотвратимый конец».

[Gosha]

В научно-популярной литературе часто встречается мнение о том, что гладиаторские игры в ходе представления превращались в какую-то «кровавую баню». Возьмем для примера такие строки: «Со щемящей ясностью можно представить себе, что творится на арене; от этих ручьев крови, от этих сотен трупов становится физически плохо». Пожалуй, это справедливо только по отношению к порой неуклюжим массовым сражениям, в которых заставляли принимать участие осужденных на смерть преступников или военнопленных, недавних врагов Рима. Это была своего рода разновидность массовой казни, где никто, собственно, и не стремился «отпустить» победителей. Для таких бойцов, в подготовку и экипировку которых не было вложено почти никаких средств, существовал особый термин — грегарии. Именно о них Сенека писал: «Все прежнее было не боем, а сплошным милосердием, зато теперь — шутки в сторону — пошла настоящая резня! Прикрываться нечем, все тело подставлено под удар, ни разу ничья рука не поднялась понапрасну. И большинство предпочитает это обычным парам и самым любимым бойцам! А почему бы и нет?.. Зачем доспехи? Зачем приемы? Все это лишь оттягивает миг смерти. Утром люди отданы на растерзание львам и медведям, в полдень — зрителям. Это они велят убившим идти под удар тех, кто убьет их, а победителей щадят лишь для новой бойни. Для сражающихся нет иного выхода, кроме смерти. В дело пускают огонь и железо, и так покуда не опустеет арена... Бичи гонят их на меч, чтобы голой грудью встречали противники удар. В представлении перерыв? Так пусть тем временем убивают людей, лишь бы что-нибудь происходило» (Sen. Epist. Vil. 3-4).

[Gosha]

В отличие от грегариев смерть гладиаторов, обладавших большим опытом выступлений на арене, была слишком дорогим удовольствием. К тому же каждый тип гладиаторов, очевидно, имел широкий круг «фанатов», активно выступавших в защиту своих любимцев, если их выход заканчивался случайным поражением. Не избежали этого увлечения и многие императоры. Светоний сообщает, что Калигула покровительствовал фракийцам и даже убавил вооружение их обычным противникам — мирмиллонам, «а когда один из них, по прозванию Голубь, одержал победу и был лишь слегка ранен, он положил ему в рану яд и с тех пор называл этот яд “голубиным”» (Suet. Cal. 55. 2).

[Gosha]

Тит, не скрываясь, также объявил себя «поклонником гладиаторов-фракийцев, из-за этого пристрастия нередко перешучивался с народом и словами и знаками, однако никогда не терял величия и чувства меры» (Suet. Tit. 8. 2). Совсем по-другому вел себя, достигнув императорского достоинства, младший брат Тита — Домициан. Он открыто «болел» за мирмиллонов и, услышав однажды слова уважаемого человека, отца семейства, который сказал, что гладиатор-фракиец не уступит противнику, а уступит распорядителю игр (то есть фракиец уступит мирмиллону не потому, что он слабее, а потому, что мирмиллонов император любит больше), он приказал вытащить его на арену и бросить собакам, выставив надпись: «Щитоносец (еще одно название фракийцев) — за дерзкий язык» (Suet. Domit. 10. 1). Видимо, не избежал этого увлечения и император Адриан, который нередко упражнялся с гладиаторским оружием и сам часто смотрел на гладиаторские бои (Ael. Spart. Hadr. XIV. 10; XIX. 8). Еще один высокопоставленный «болельщик» — император Коммод — покровительствовал секуторам.

[Gosha]

В данном случае рассуждать на тему о «падении римских нравов» с позиций сегодняшнего дня бессмысленно. Видимо, индустрия гладиаторских игр в Риме была настолько отработана, что практически невозможно было сопротивляться всеобщему опьянению захватывающим зрелищем, которое действовало как наркотик. То, что происходило две тысячи лет назад на арене амфитеатра, увлекало порой даже людей изначально добродетельных. В этом отношении показательна история, рассказанная одним из так называемых отцов церкви Августином (354—430) в сочинении под названием «Исповедь».

[Gosha]

Среди его учеников был некто Алипий, в характере которого отмечались «врожденные задатки ко всему доброму». Он отправился в Рим изучать право, и там захватила его невероятная страсть к гладиаторским играм, хотя сначала подобные зрелища были ему отвратительны и ненавистны. «Однажды он случайно встретился по дороге со своими друзьями и соучениками, возвращавшимися с обеда, и они, несмотря на его резкий отказ и сопротивление, с ласковым насилием увлекли его в амфитеатр. Это были как раз дни жестоких и смертоубийственных игр. “Если вы тащите мое тело в это место и там его усадите, — сказал Алипий, — то неужели вы можете заставить меня впиться душой и глазами в это зрелище? Я буду присутствовать, отсутствуя, и таким образом одержу победу и над ним, и над вами”.

[Gosha]

Услышав это, они тем не менее повели его с собой, может быть, желая как раз испытать, сможет ли он сдержать свои слова. Придя, они расселись, где смогли; все вокруг кипело свирепым наслаждением. Он, сомкнув глаза свои, запретил душе броситься в эту бездну зла; о, если бы заткнул он и уши! При каком-то случае боя, потрясенный неистовым воплем всего народа и побежденный любопытством, он открыл глаза, готовый как будто пренебречь любым зрелищем, какое бы ему ни представилось. И душа его была поражена раной более тяжкой, чем тело гладиатора, на которого он захотел посмотреть...

[Gosha]

Как только увидел он эту кровь, он упился свирепостью; он не отвернулся. а глядел, не отводя глаз; он неистовствовал, не замечая того; наслаждался преступной борьбой, пьянел кровавым восторгом. Он был уже не тем человеком, который пришел, а одним из толпы, к которой пришел, настоящим товарищем тех, кто его привел. Чего больше? Он смотрел, кричал, горел и унес с собой безумное желание, гнавшее его обратно. Теперь он не только ходил с теми, кто первоначально увлек его за собой: он опережал их и влек за собой других» (Aug. Conf. VI. 8. 12-13).

[Gosha]

А собственно как часто поединок на арене завершался кровавым финалом и какие шансы выжить были у гладиатора во времена Римской империи? Это во многом зависело от степени его профессионализма и отношения публики к побежденным, ведь по правилам, установленным Августом, бои с установкой на смерть одного из участников надолго попали под запрет. Потерпевший поражение, если рана не была смертельна, имел право просить пощады у народа.

[Gosha]

Исполнение этой просьбы называлось missio. Случалось, что противники оказывались равны по силе и ловкости, тогда опять могли вмешаться зрители и потребовать, чтобы оба бойца были отпущены. О них говорилось, что они stantes missi, то есть избавлены от смерти, когда еще стояли на ногах и могли продолжать бой. В таком финале не было позора поражения. Между тем преступников, осужденных на смерть, если они выступали в роли гладиаторов, помиловать было нельзя.

[Gosha]

Результаты ста поединков I века н. э., проанализированные французским ученым Ж. Виллем, дали следующую картину: шансы остаться в живых, выйдя на арену, примерно 9:1, у проигравшего — 4. Получается, что в тот период помилование фактически было обычным явлением. Кроме то-то, при подборе сражающихся пар учитывался опыт участников: запрещалось выставлять ветерана против новичка. Об одном из отступлений от правил рассказывают помпейские траффити. Речь идет о подвигах некоего Марка Аттилы, который, будучи дебютантом, в вооружении мирмиллона сразился с профессионалом, четырнадцатикратным победителем на арене, и заставил его просить пощады. История повторилась через некоторое время с двенадцатикратным победителем Луцием Феликсом. Спустя двести лет, видимо, как реакция на сокращение числа выступлений, жестокие нравы снова возобладали. Шансы сохранить жизнь в ходе боя снизились до 3:1, а для проигравших составили и вовсе в лучшем случае 1:1.

[Gosha]

Известных гладиаторов, расставшихся с жизнью на арене, хоронили согласно римским традициям, с соблюдением всех необходимых религиозных обрядов. О судьбе и жизненном пути многих из прославленных профессиональных бойцов мы знаем по надгробным стелам с пространными эпитафиями. Обычно в них отмечали обладание одной или несколькими победными пальмовыми ветвями.
Часто там излагалась вся «боевая биография», например, «сражался 34 раза; одержал 21 победу, 9 раз “был отпущен стоящим на ногах”, 4 раза помилован». Другими наградами могли быть лавровый венок, ожерелье (торквес) или почетное копье (гаста).

[Gosha]

О чем умалчивали надгробные надписи, так это о полагавшихся за победы приличных денежных суммах, считавшихся личной собственностью гладиатора даже в том случае, если он был рабом. Другое дело, что величина их зависела от статуса участника игр: получит ли он деньги в размере не более одной пятой (раб) или одной четвертой (волонтер) своей рыночной стоимости. Иногда деньги подносили на дорогих подносах, которые тоже шли в дар победителю. Особой щедрости можно было ждать только от императора. Так, однажды Нерон одарил мирмиллона Спикула домами и землями (Suet. Ner. 30).

[Gosha]

Самой дорогой, в полном смысле этого слова, и редкой наградой являлся деревянный меч (рудис), дававшийся по требованию публики за великолепное зрелище и доставленное удовольствие или за неоднократные победы после трех лет выступлений на арене. Этот меч означал свободу, и в таком случае эдитор (организатор) игр должен был возместить ланисте полную стоимость гладиатора. Рудиарий чаще всего оставался при гладиаторской школе как учитель фехтования или устраивался на такую же должность в какой-нибудь богатый дом. Бывало, эти профессионалы вновь нанимались для игр, но уже за большую плату и именовались тогда «ауктораты» (Suet. Tib. 7).

[Gosha]

Средняя продолжительность жизни гладиатора, при том, что обычно он выступал на арене два-три раза в год, безусловно, отличалась от соответствующего показателя для простого римлянина. Если взять в качестве точки отсчета возраст семнадцать лет, в котором большая часть молодых людей попадала в гладиаторскую школу, то римский гражданин имел все шансы прожить еще лет тридцать, а они в лучшем случае десять. Конечно, не всем удавалось достигнуть и этого возрастного предела. В надписях, связанных с гладиаторами, обычно указывали имя, тип вооружения, родину, число поединков и годы жизни.

[Gosha]

Как правило, они скупы на выражение чувств, например «Македону, фракийцу, новобранцу из Александрии, весь отряд фракийцев. Жил 20 лет, 8 месяцев, 12 дней» или «Юлий Валериан, ретиарий, хорошо прожил 20 лет, умер в свой день рождения. Хороший, любимый товарищ, друг до гроба». Гладиатор Главкон закончил свою карьеру на восьмом поединке, когда ему было двадцать три года. Жена по имени Аврелия и «те, кто любил его», поставили памятник, на котором, судя по всему, приведены последние сказанные им слова: «Мой совет: найди себе собственную звезду. Не доверяй Немезиде. Она обманула меня». Надгробная надпись из Флоренции рассказывает о гладиаторе, который после тринадцати выступлений на арене погиб в возрасте 22 лет, оставив жену и двоих детей, а товарищам напоследок дал еще один практический совет: «Убивай каждого, кого бы ни победил».

[Gosha]

Надо сказать, что многие из профессиональных гладиаторов были женатыми людьми и имели детей. Их семьи, как правило, разделяли все тяготы казарменной жизни, часто связанной с переездами из одного города в другой. Например, одна эпитафия гласит, что погребенный был воспитанником школы в Аквилее, потом начал выступать в соседних провинциальных амфитеатрах, а нашел свою смерть в Далмации, решив помериться силами с гладиаторами школы в Спалато (совр. Сплит).

[Gosha]

В коллекции Эрмитажа есть мраморное надгробие гладиатора, также погибшего во время выездного турне:
Путник, здесь я лежу Мирмиллон, прославивший Смирну,
Пав, пораженный насмерть в кулачном бою с Гиаканфом. Дравшись одиннадцать раз,
Никогда я не знал пораженья, —
Мойры ж меня погубили: так предназначено было.
Здесь, во фракийской земле Адрианополитов лежу я.
Из довольно пространной надписи ясно, что этот гладиатор специализировался сразу в двух видах состязаний.

[Gosha]

Редко кто проявлял такое благоразумие, как ретиарий Веян, который сразу после освобождения посвятил свои сеть и трезубец в храм, а на заработанные деньги купил поместье, где и умер в собственной постели спустя много лет. Например, удачливый боец по имени Фламма из Сирии за тридцать лет своей жизни участвовал в тридцати восьми поединках, из которых четыре проиграл, но получил тіbaіо. В описании его судьбы цифра «4» фигурирует еще один раз. Четырежды Фламме вручали деревянный меч как символ освобождения, но он снова и снова возвращался на арену, пока не погиб в схватке. Таким людям нравилось показывать во всем блеске свою отвагу, ловкость, мастерство и хладнокровие. Сенека вспоминал мирмиллона Триумфа, недовольного тем, что при императоре Тиберии редки гладиаторские игры и зря пропадают лучшие годы. Младший современник Сенеки философ-стоик Эпиктет (ок. 50-120 н. э.) в своих беседах упомянул, как императорские гладиаторы жаловались, что слишком редко принимают участие в поединках, и «молили бога и наставников, чтобы им чаще предоставляли возможность показать себя в деле». Видимо, ветераны чувствовали себя на арене достаточно уверенно. В описании боев одного гладиатора из Кампании отмечено, что, выступая в пределах этой области, он за четыре дня провел двадцать два поединка с лучшими местными бойцами.

[Gosha]

Своего рода гладиаторскую элиту готовили четыре существовавшие в Риме императорские школы. Одну из них, так называемую «Большую школу», итальянские археологи обнаружили рядом с Колизеем, куда можно было пройти по подземному переходу. Она вполне оправдывала свое название, так как ежегодно здесь обучались ремеслу гладиаторов сотни молодых людей. Построенное из кирпича здание, по всей вероятности, насчитывало в высоту три этажа. В центре этого комплекса находился огромный двор с портиком и четырьмя фонтанами по углам. В него был встроен небольшой амфитеатр, на девяти рядах сидений которого могло разместиться до 1200 зрителей.

[Gosha]

Когда наступал момент выхода на арену Колизея, она уже не пугала обучавшегося здесь гладиатора своим непривычным видом. На северной и южной сторонах учебного амфитеатра располагались трибуны для императора или особо почетных гостей. На перпендикулярной оси находились два входа, ведущие на арену. В каморках-кубикулах по другим сторонам здания, как считается, могло разместиться единовременно до тысячи гладиаторов. Это здание оказалось обозначено на обнаруженных при раскопках фрагментах карты Рима, высеченной на мраморной плите во времена императора Септимия Севера.

[Gosha]

Другие столичные гладиаторские школы отличались конкретной специализацией. В Утренней школе, называвшейся так соответственно времени выступлений, готовили будущих «звероборцев»: бестиариев и венаторов. Последних учили умело действовать копьем, рогатиной или широким и коротким кинжалом — ведь их жизнь постоянно зависела от меткого глаза и твердой руки.
Хорошо обученный венатор порой легко расправлялся со своими страшными противниками, например, молодой Карпофор убил за один день 20 зверей и был прославлен за это поэтом Марциалом в следующих стихах:
Высшая честь, Мелеагр, которой ты славен в преданье, Для Карпофора — пустяк: трудно ли вепря убить?
Он на рогатину взял и медведя в стремительном беге, Что под арктическим был небом сильней всех зверей;
Он ведь и льва поразил невиданных раньше размеров,
Что Геркулесовой мог быть бы достоин руки;
Он и пантере нанес быстролетной смертельную рану —
Подвигов столько свершив, был он по-прежнему бодр.
(Mart. Sped. IS)

[Gosha]

Иногда «охотникам» помогали сильные, хорошо выдрессированные собаки. Тот же Марциал посвятил отдельные стихи собаке Лидии, «обученной в амфитеатре» и погибшей «славною смертью» на арене от «молниеносного удара» дикого кабана. Специализированные школы профессиональных венаторов существовали во II—III веках и в Африке, где звериные травли были особенно популярны.