Древние славяне ⇐ История древнего мира

[UranGan]

Религиозные верования человека, проистекая из особенностей его миросозерцания и понятия жизни, отражают необходимо в себе постепенное развитие его разумного самосознания и, проникая во все отрасли его семейной и гражданской жизни, являются нам краеугольным камнем не только частных обычаев и нравов домашнего быта, но и общим основным началом его исторических преданий, его народности, просвещения и развития его гражданской и политической жизни.

У нас в России куда ни заглянем, в темные ли предания старины или в волшебный мир песен и сказок; в исторические ли скрижали нашей славной родины или в ежедневный быт нашей простонародной жизни; везде встречаем более или менее явственные следы язычества – язычества, не искорененного и не изглаженного десятью веками христианства и образования. Вот что побудило меня обратить внимание на мифы древних славян, сохранившиеся до сих пор в праздниках и обрядах, суевериях и сказках, песнях и пословицах нашего народа, и исследовать внутреннюю силу этих призраков народной фантазии, охранившую их так долго от забвения времени и от света просвещения и истины.

Такая высокая сила внутреннего значения наших мифов поражает нас тем более, что никакие вещественные памятники языческого богослужения: храмы, кумиры и пр. не устояли против всеразрушающего времени и религиозной ревности проповедников первых веков христианства и не дошли до нас. Таким образом, изучение славянской мифологии должно ограничиваться одними изустными преданиями и перечнем имен богов, сохра–нившихся в наших песнях, припевах и поговорках. Кроме того, до нас дошли некоторые сведения о капищах, кумирах и обрядах славян в летописях как туземных, так и иноплеменных писателей средних веков. Но, исполненные враждебного пристрастия к язычеству, они не обращали внимания на истинное значение описываемых ими предметов и только по необходимости и вскользь упоминают об этих богомерзких требах и бесовских сборищах, так что эти темные намеки наших летописцев на богов и на обряды нашего язычества скорее сами нуждаются в объяснении посредством мифологии, чем могут дать нам о ней верные сведения.

К этой бедности материалов присовокупляется в конце XVII века еще новое затруднение, происшедшее из нелепого направления тогдашних ученых Германии – заменять собственными выдумками то, что не передала им история. Это ложное направление довершилось, наконец, постыдным обманом двух золотых дел мастеров (мекленбургского городка Ней–Бранденбурга): Пелька и Шпонгольца, которые, сочинив басню об открытии древней Ретры близ села Прильвиц, продали мекленбургскому герцогу собрание металлических божеств и священных сосудов, будто происходящих от древней Ретры; но вернее всего, они были вылиты и украшены выдуманными ими славянскими руническими надписями.

Естественно, что такое направление в изучении наших древностей надолго затемнило истинный путь развития религиозных верований славян и низвергло нашу мифологию в мрачный хаос имен, символов и атрибутов не только сомнительного существования, но часто совершенно противоположных всем понятиям нашего язычества и всем основам нашего народного быта и миросозерцания. Все внимание было обращено только на внешние формы кумиров и их атрибуты; и мифографы, не сознавая, что кумир есть уже высшая степень развития понятия о каком–нибудь божестве, старались все фантастические образы народного суеверия превратить в объективные кумиры, когда достоверно можно сказать, что они большею частию до этой степени своего развития дойти не успели. Но если бы и можно было предположить, что они развились до этой степени, тем не менее нелепо судить о таком кумире, о котором ничего не известно.

Вот, однако же, главная цель наших самонадежных мифологов конца XVIII и начала XIX века. Так признается чистосердечно Григорий Глинка в предисловии к «Древней религии славян» (Митава, 1804 г.). «Описывая произведение фантазии или мечтательности, я думаю, что не погрешу, если при встречающихся пустотах и недостатках в ее произведениях буду наполнять собственною, под древнюю стать, фантазиею… Я переселяюсь в пространные разнообразные области фантазии древних славян и проч.». Эта выписка показывает нам всю скудность взгляда и понятия наших мифографов, старавшихся собственным воображением заменять недостатки наших преданий. К счастию, эта жалкая страсть к педагогической классификации прекратилась с сочинениями Кайсарова и Глинки; но тем не менее останутся еще долго между нами следы данного ими направления и долго еще слепая вера в истину прильвицких древностей найдет своих защитников и поклонников между нашими учеными; даже сам знаменитый наш историограф Карамзин не в силах был оторваться от этих предубеждений.

По диалектическому развитию всякая крайность производит другую, ей противоположную, крайность; вот почему наши мифологи из этой слепой веры ко всем произвольным их предшественникам бросились вдруг в систему отрицания, отвергая все, чего не знали, – легкий способ не читая и не трудившись на двух страницах определить целую науку. Этот новый путь открыл у нас Строев (в своей «Мифологии славян российских», Москва, 1815 г.); но, кроме Приезжего, не имел он других последователей. Однако же Строев впервые обратил внимание на изыскание внутреннего значения наших мифов, возвысив голос против привязанности к пустым внешним формам нашего язычества.

Не удовлетворяясь более одною компиляцией фактов, наши ученые обратились к изучению иноземных мифологий, дабы через сравнение с ними объяснить себе наши темные предания. Этой сравнительной системе следовал Данковский в Песте и Руссов в Москве, оба старались доказать происхождение наших мифов от богов Греции и Рима. Почти подобное значение, хотя по цели своей совершенно противоположное, имеют сочинения Венелина, также исключительно основанные на филологических сближениях и выводах. Гануш, Юнгман и Колар, следуя тому же направлению, с большею справедливостью обратили свои изыскания на Восток, эту общую колыбель всех племен, языков и верований нынешней Европы. Много здесь удачных сравнений и остроумных догадок, но в целом эти сочинения неудовлетворительны, потому что автор, приступая к труду своему с готовыми вперед понятиями, подчиняет им невольно самое изложение фактов, которое из главной цели сочинения делается таким образом второстепенным средством для доказательства принятой системы, лишающей сочинение конкретного единства изложения и цели – фактов и значения. Еще следует упрекнуть этих чешских сочинителей в излишней доверенности к авторитету Маша и Потоцкого и в совершенном незнании богатых материалов, сокрытых в недрах нашей русской простонародной жизни, в ее песнях, обычаях и суевериях.

На эти, доселе скрытые, сокровища древнего быта славян обратили впервые наше внимание Сахаров и, в особенности, Снегирев, а за ними Срезневский и в 1848 году Терещенко, труд которого при совершенном отсутствии всякой системы останется, однако же, еще надолго полнейшим сборником материалов. Эти сочинения бросили совершенно новый свет на науку нашей мифологии и отложили, наконец, в сторону тщетное желание полного фактического изучения всех подробностей форм и обрядов богослужения, замысловатых филологических выводов и сравнений, мы обратились наконец к истинному началу всех наших народных верований и к философскому воззрению на глубокое значение основной идеи наших мифов, соединяющей все разнородные материалы в одно целое здание религиозного миросознания славянина. В этом новом направлении изменилось и самое понятие фактов, под которыми прежде разумелась одна только мертвая внешность кумиров, тогда как, напротив, главные материалы для воссоздания нашего язычества хранятся в живом источнике самобытной народности славянских племен.

Положительно сказать можно, что наука достигла наконец до истинного понятия нашей мифологии, видя в ней один бесконечный ряд поэтических олицетворений, законов, сил и явлений природы, – олицетворений, созданных пышною народною фантазией и проникнутых духом глубокого миросознания славянина. Вот почему понятия и образные представления язычества, изгнанные христианством из сферы религии в фантастическую область сказок и суеверий, в ней не погибли и, внедрившись в простонародный быт славянина, пустили в нем глубокие неискоренимые корни и роскошной жизнию расцвели в его сельских занятиях, нравах, песнях и празднествах.

[Gosha]

Таким образом, мы невольно должны будем сравнить его с нашим Белуном, Белом или Белбогом, тем более что самое филологическое объяснение кельтского происхождения слова Беленус нам ясно показывает на славянский корень бел –белый, встречающийся в названии этого цвета во всех языках европейских. Так говорит о нем Мартин: Беленус является древнейшим латинизмом в кельтском языке, означающим светлый, белый, желтый. Melen и Melin означает то же самое. Этот переход "б" в "м" подлежит закону, который, как видели ранее, весьма часто встречается в славянских наречиях, как, например, имя Венеции у южных славян Бенетки и Мелетки.

[Gosha]

Наконец, принадлежат еще к корню Ваала, Велеса некоторые географические названия, в особенности славянских земель, племен и городов.

Так, в Боснии и Македонии встречаем мы имя горы Велес; далее Валахия, Волынь, Вольгостичи, Вилина (Вильна) и древний славянский город Юлин, или Вилин, залив Воло; также племенные названия славян велеты и венеты и множество других. Даже, быть может, принадлежит сюда по корню своему мифологическое имя сербских нимф Вил или Бел. Относительно рогатого скота корень, происходящий от Ваала, яснее выразиться не мог, как во французском слове belter, а в русском вол, валух, но, вероятно, относятся к нему и другие названия скота, как бык, Боек, bove, латинское bovus и малороссийское балан, означающее белого быка.

[Gosha]

Таким образом, посредством Ваала, греческого Белое и кельтского Беленуса переходит наш скотий бог Волос, или Велес, в солнечный кумир Белбога, или Белуна, – Белена, качественное же название белого бога относительно солнечных лучей почти совершенно тождественно с названием светлый бог, или Световит. Это можно видеть из белых одеяний, которые носили жрецы Арконы; белая лошадь, стоящая в храме, была посвящена Световиту, к которому, по преимуществу, относилось прозвание Белбога.

Хотя эти факты и не вполне достаточны, чтоб доказать тождество понятий светлого и белого бога, по крайней мере, они намекают на это тождество посвящением белого цвета Световиту.

[Gosha]

Теперь мы перейдем к Черноботу, противоположному Белбогу. Обыкновенно наши мифографы принимают черный цвет в нравственном значении зла, как Белбога считают за бога блага и добра. Но гораздо ближе принять здесь слово черный в прямом его значении темноты, помрачения неба, которое неразрывно связано с явлением грома и молнии, как понятие, противоположное ясному белому свету солнца и дня. Радегасту, по словам Гануша, посвящалась черная лошадь, как Световиту белая; колесницу скандинавского

Тора возят черные козлы; наконец, Яровит, который не что иное, как Тур, или Радегаст, носит также имя Harovit, или Каровит, что Гануш объясняет через корень карий, темно–красный, коричневый цвет.

[Gosha]

На малороссийском языке слово таран (тот же тур) означает темную шерсть быков, противоположный же ему балан есть название белых быков. Хотя всего этого недостаточно, чтобы утвердительно сказать, что Чернобог в своем первоначальном значении не что иное, как громовник, но самое его значение злого бога ада и мрака легко могло произойти от понятия бога небесного огня и грома: все эти предположения служат только дальними намеками на какую–то тайную связь всех богов солнца и грома, которые до сих пор остаются в состоянии чистой гипотезы. Но, быть может, удастся когда–нибудь из этой гипотезы составить определенное целое – положительную систему.

[Gosha]

К богам солнца и огня вообще, по–видимому, принадлежит по корню своему еще имя Соботки, служащее у многих славян Польши, Силезии и Богемии названием народного праздника Ивана Купалы; напротив же, в некоторых губерниях России оно перешло на зимний день Коляды и сохранилось еще доныне в искаженном имени силезского села Собтен и близ него лежащей горы Собтенберг, знаменитой своими археологическими древностями, которые ясно указывают на существование здесь языческого капища или священного места богослужения.

Самое слово Саботка или Соботка почитает Прейскер за имя бога огня, утверждая, что на польском языке это слово доныне означает радостный огонь, что и объясняет, таким образом, переход этого слова на название огненных праздников Купалы и Коляды; другие же видят в этом слове одно только уменьшительное имя субботы или шаббаша, как праздника нечистых духов, ведьм и колдунов; оно дано суеверием этому бесовскому празднику язычества. Если предположим, что Соботка существовал когда–нибудь в нашем мифе и был олицетворением огня, то, подобно богам огня, которые в своем первоначальном значении были богами солнца, Соботка также принадлежал, вероятно, к кумирам небесных светил. Такое предположение вполне подтверждается изучением корня саба, или сова, в восточных языках, которого, однако, не следует смешивать с еврейским саббат, саббаш или шаббаш, означающим отдых и перешедшим в название седьмого дня недели как дня отдыха и молитвы.

[Gosha]

В Индии Сабавакха было одним из многочисленных прозваний бога солнца; на турецком языке заря называется Sabah, сабаизм, или сабеизм, термин, принятый в науке для означения восточного поклонения небесным светилам; наконец, еврейское слово Sabaoth. Все это ясно намекает на то, что корень саба, или сава, служил на Востоке названием светил, что и объясняет нам переход его в греческий миф, где мы встречаем его как прозвание Вакха или Юпитера Сабазиуса, или Сабадиуса. Под этими прозваниями они обоготворялись в особенности во Фракии и Фригии, где существовал некогда народ сабов и большой город Саба, от которого и получила, вероятно, свое имя как царица Саба (Савская), встречающаяся в истории Соломона, так и знаменитая еврейская предсказательница Сабба, почитаемая за одну из Сивилл.

[Gosha]

БОГИ НЕБЕСНЫХ СВЕТИЛ

Сознание непосредственного влияния небесных светил на жизненные силы природы и человека не могло ускользнуть от внимания славянина по причине самобытного развития его религиозного миросозерцания, и вместе небесные светила, как видимые явления природы, необходимо должны были в поэтических изображениях его религиозных понятий и верований получить форму самобытного образного их олицетворения. Но эти неясные очерки первобытной религиозной фантазии славянина, конечно, вскоре должны были исчезнуть перед определенными формами принесенных к нам извне кумиров восточного поклонения солнцу и огню. Тем не менее сохранили нам наши народные песни некоторые из этих очерков, ясно указывающих на высокое значение, придаваемое языческими славянами солнцу, луне и звездам.

[Gosha]

Такими преданиями в особенности богаты сербские песни. Так, в одной говорится, что солнце имеет в небе богатый терем, откуда днем выезжает на золотой колеснице освещать землю и, объехав ее, возвращается снова в свой терем. В другой песне, что утренняя звезда пропадает по три дня из своего терема.

В этом же отношении существуют и у нас многие песни, так, например, одна песня начинается следующими стихами:

Первый терем
Красно солнце.
Вторый терем
Светел месяц.
Третий терем
Часты звезды

[Gosha]

В другой солнце смотрит через окошечко на землю. Кроме того, в сродном нам литовском мифе находим много намеков на первоначальное понятие наших предков о божественности небесных светил; так, в литовской песне солнце является супругою месяца, который за неверность свою (проведя ночь с утренницею) был рассечен на две половины разгневанным Перуном. В литовской мифологии были известны также дочери солнца, как видно из песни:

Куда поехали сыны Божии?
Искать дщерей Солнцевых!

Такое понятие сохранилось и у нас в детской сказке о солнечных девах, которых имя своею коллективною формою показывает нам на самую древнейшую эпоху наших мифов.

[Gosha]

Таким образом, солнце в первые времена нашего мифа олицетворялось белыми солнечными девами, как и земля милыми девами жизни; позднее обоготворялось оно под именами качественными, выражающими главные его свойства, как свет и жар, яркость и ослепительная белизна его лучей; наконец, под иностранным влиянием Ваала и Тора эти прилагательные имена преобразовались в собственные названия солнечных кумиров или уступили место другим, случайным и местным названиям.

[Gosha]

Божество, олицетворяющее луну в славянской мифологии, определить труднее. Средовский называет ее Наченой, Венелин же Нотницею и Фриглавой, т. е. Триглавой; наконец, встречаем у Маша Числбога, как бога луны; но все эти имена весьма сомнительны. Ночена, или Ночница, как далее увидим, скорее выражение понятия ночи, как денница, полудница, вечерница и пр.

Триглав, знаменитое штеттинское божество, которое богатством своего храма могло соперничать с Арконою и Ретрой, почему и можно предположить, что такое богатство и могущество не могло относиться к поклонению кумира луны. Что касается до Числбога, то имя и истукан его, выдумка золотых дел мастера, изобретшего ретрайские древности.

[Gosha]

Более сведений имеем мы относительно планет и звезд. До сих пор еще на чешском языке сохранились названия планет, носящие на себе печать древнего язычества, и хотя некоторые из них невольно заставляют подозревать позднейший славянский перевод латинских названий, но другие, напротив, качественною формою своих имен ясно намекают на древнее их происхождение от коллективных понятий духов, олицетворяющих разные подразделения суток.

Так, например, утренняя звезда (Венера) известна под именами: Цтитель, денница, утренница (Житршенка), Светлусса, Светлоносса и Красопаня; вечерняя звезда под именами: вечерница и zviretnicza. Подобным образом и планеты: Марс называется Смртоносом, Меркурий – Добропаном, Сатурн – Гладоледом и Юпитер – Кроломоцем.

[Gosha]

Олицетворения в нашем мифе различных времен дня и года относятся, по–видимому, к обоготворению частных понятий солнца в различных положениях его суточного и годового кругообращения. Так, год распадается на две главные половины: яркого (жаркого) солнца весны и лета и светлого (но не греющего) солнца осени и зимы Яра (Яровита) и Света (Световита). Относительно времен дня мы находим подобный же пример поклонения не понятию утра, но именно заре и первому солнечному лучу в сохранившемся для нас описании храма Утрабога в Ютербоке.

[Gosha]

В первой эпохе нашего мифа этим понятиям разных времен дня соответствовали коллективы, сохранившиеся отчасти еще в наших преданиях утренниц, денниц или полудниц, вечерниц и ночниц; некоторые из них удержались доселе и перешли в названия луны и звезд; денницею Дамианович называет славянскую Аврору. Наконец, полудницы, как видели выше, перешли в наших народных поверьях в злых полевых духов и одни только сохранили свою первоначальную собирательную форму. В позднейшее время утренницы и денницы слились с понятием бога зари, утреннего солнца. Таким является у сербских вендов Ютрбок, т. е. Утребог, тогда как у южных славян он носит имя Зарнача и Денницы. У поляков является Аврора под именем Ауски.

[Gosha]

Тождественным с Утрабогом является венгерский Hennelius, перешедший к чехам и полякам под именем Honidio или Генилия. По–венгерски заря называется hajnol, по–эстляндски haggo, и ночные стражи в Венгрии кричат: hajnal vagyon – заря показывается, также и на польском языке в употреблении выражения: eynal heynal и heynal svita – заря светит.

Карамзин упоминает о Генилии, как о боге пастухов. Такое же значение имеет чешский и сорабский Honidio, вероятно, потому, что образ жизни пастухов более всего соответствовал празднованию возгорающейся зари, которую они одни только имеют обыкновение встречать уже на ногах.

[Gosha]

Имена богов, образовавшихся из собирательных понятий полудниц и вечерниц, до нас не дошли; хотя, вероятно, и существовали, как видим это в польской богине солнечного заката – Бецлее. Понятие же ночи так близко примыкает к понятиям зла и смерти, сна и денного отдыха природы, что невозможно между многочисленными богами мрака, смерти и сна определить, какой именно из них есть выражение ночи как отрицания солнечного света. Вероятно, однако же, что имена Ночницы, или Ночены, которых относят обыкновенно к луне, были названия богини ночи, которая у поляков является под именем Брекстои, богини мрака.

[Gosha]

Как различные времена суточного обращения солнца олицетворялись различными божествами, то и относительно года положительно можно сказать, что различные положения солнца имели также в наших мифах особенных божественных личностей. Год разделялся, как сказали уже выше, на две главные половины: жаркого солнца – Яра и светлого солнца – Светов шла, на что намекает нам осенний праздник последнего в Арконе; поклонение же Яру, как богу весны, ясно показывает, что Яр – бог весеннего солнца, это также подтверждается и самым происхождением имени Яра, Яровита или Жаровита от корня яр–жар.

Далее слова: яровой (хлеб), яры, овраги, образованные весенним разлитием вод, и ярылы, название весенних ярмарок в некоторых губерниях России и ярый, яркий, жаркий, жар, ярость, ярить, которые до сих пор удержали у нас двойственное значение бога Яра, как олицетворения силы солнечных лучей и чувственного плодородия, возбужденного преимущественно у всех животных влиянием на них весны. Наконец, принадлежит сюда и немецкое слово Jahr (год), которое, подобно русскому лето, от частного значения Ярого полугодия (весны и лета) перешло в название целого года, потому что летницей, или яром, начинался новый год наших языческих предков.

/up & down - UranGan/

[Gosha]

Итак, если Яровит, Световит или Ругевит (главный бог на острове Рюгене) суть боги весеннего и осеннего солнца, то какие же боги летнего и зимнего? Этот вопрос решить довольно трудно. Впрочем, если согласимся с Ганушем, что богами солнца в его частных годовых фазах были все многоголовые кумиры храма Каренции, принимаемые им, подобно множеству рук Брамы, Шивы и Вишну, за аллегорическое изображение числа месяцев, подлежащих их покровительству, то Коревит, или Хоревит, по корню своему кор, хор должен быть отнесен к изображению зимы, если только он не искаженное имя Harevit, тождественное с богом весны. В таком случае останется нам для изображения летнего солнца – Перевит, или Боревит (Бор, Святибор), бог лесов, которого имя в значении бога цветущей зелени, лета, быть может, заменило древнее название бога летнего солнца.

Наконец, нужно еще заметить, что Поренучъ, упомянутый нами как бог зачатия, почитается некоторыми мифологами за бога годовых времен. Таким образом, штеттинский Триглав, по самой форме своего кумира, есть не что иное, как один из этих многоголовых кумиров солнца, перешедший из Каренции в Штеттин. Здесь он утратил свое первоначальное имя и по внешним своим атрибутам получил имя Триглавы, или Трибога.

/a principio ad finem – UranGan/

[Gosha]

БОГИ ЭФИРА

Собственные имена бога грома, уступившего свое место литовскому Перкуну, совершенно исчезли у славян; но тем не менее предположить можно, как мы уже сказали выше, что эти имена были Громовник, сохранившийся у всех славян в народном прозвище Перуна, и Молник. Венелин в своем списке хорутанских божеств приводит имена Громины, или Мочирны, и Громека, или Сломека, придавая ему значение Вулкана; но вероятнее предположить по смыслу и значению этих имен, что они относились к богу грома и молнии, который гремит и ломит (бьет, поражает). О скандинавском значении миольнера Тора как громовой стрелы мы уже говорили, так же как и об имени дочери Кари (ветер) – Mioll, которая ясно славянское олицетворение молнии. Но кроме этого иностранного намека на имя Молника, мы об нем ничего более сказать не можем.

/a principio ad finem – UranGan/

[Gosha]

Имя литовского бога грома проникло ко всем славянам, только не с равною силою. Так, у западных славян мы хотя и встречаем везде имя Перкуна, но он является в простом значении бога грома, тождественном с самим явлением, им олицетворяемым. У восточных славян он развивается до степени бога богов и овладевает всею религиею. В наших летописях в первый раз имя Перуна упоминается в договоре Игоря с греками: «А если их не крещено есть, да не имут помощи ни от Бога, ни от Перуна». Далее встречаем имя Перуна в договоре Святослава с греками: «Да имеем клятву от Бога, ему же веруем, в Перуна и Волоса» и проч. Это место издатель объясняет следующими словами: клялись Богом вседержителем те, которые исповедовали веру Христа, а Перуном и Волосом – идолопоклонники, находившиеся в войске Святослава. Если допустить это тонкое различие между Богом и Перуном, то почему же не предположить его относительно Перуна и скотного бога Волоса и понимать это место так: христиане клялись своим Богом, языческие варяги – Перуном, а языческие славяне – Волосом.

/a principio ad finem – UranGan/

[Gosha]

Что касается до кумиров Перуна, мы знаем, что Владимир поставил такой кумир на холме днепровского берега и что в Новгороде у берега Волхова, где теперь часовня, на конце моста стоял истукан Перуна. Но был ли он поставлен Добрынею, по приказанию Владимира, как утверждает летопись, или, что, впрочем, вероятнее, сооружен был варягами, как думают митрополит Евгений и Вельтман, это достоверно неизвестно.

О киевском кумире Перуна приведем здесь слова Степенной книги:

«И бысть в лето в 6488 устроиваше Володимир многие кумиры и повеле соделати в древе кумир Перуна, ему же глава сребряна и ус злат и постави его в Киеве на холме вне двора теремного, идеже и прочия кумиры постави Хорса и Дажба и Стрыба и Смаргла и Мокоша».

/a principio ad finem – UranGan/

[Gosha]

Хотя описывают летописцы ярость поклонников Перуна при низвержении его в волны Волхова или Днепра, со всем тем положительно можно сказать, что Перун не успел еще сродниться со славянами. Такое мнение подтверждается тем, что нигде, ни в песнях, ни в сказках, ни в пословицах, ни в языке нашего народа, не сохранилась ни малейшая память о нем, и без летописи Нестора и договоров, заключенных нашими варяжскими князьями, мы не знали бы о его существовании. Напротив, у южных славян, словаков, хорватов и сербов, имя Перуна до сих пор живет в устах народа, хотя и ниспало до степени бранного слова (Паром имеет значение черта).

/a principio ad finem – UranGan/

[ВИКторВольф]

[Gosha]

Отличное от прочих толкование термина «Рос» в Житии Георгия Амастридского предложил О. Н. Трубачев, считаю¬щий, что термин византийского памятника является архаизмом, будучи идентичным названию народа доОд / бок, жившего в VI в. на Азовском побережье. Это имя и было перенесено на название исторической Руси (Трубачев, 1981, 3—21). Эта гипотеза, опирающаяся на данные южно-русской топонимики, отличается от всех существующих трактовок.

Следует попутно указать, что других, кроме «Жития Георгия Амастридского», упоминаний народа рос в грекоязычной литературе до середины IX в. не существует. В настоящее время категорически отвергнуты попытки связать название рос в византийских памятниках с сирийским наименованием наро¬да Hros в «Церковной истории» Псевдо-Захария VI в. [Mar- quart, 1903 (repr. N. Y., 1960), 355; Дьяконов, 1934, 83—90; Пигулевская, 1952, 42—48].

Сирийский источник имеет в виду библейское имя «рош» из Книги пророка Иезекииля (Иезек 38.2—3; 39.1. См.: Stender-Petersen, 1953, 16; Dvornik, 1949, 307—309) называет им мифический «чудовищный» народ мужчин, противостоя¬щий амазонкам. Ошибочно и понимание фразы Феофана QOU- aia x=A6,voia как упоминание «русских кораблей», которые, по «Хронографии Феофана» (810—814 гг.), составляли часть флота Константина V в 774 г. (Theophanes, 1883, v. 1, 446, см.: Ми¬шулин, 1941, 280: здесь к тому же ошибочно указан 765 год; Vernadsky, 1944, 279—280). Прилагательное Qouaiog имеет значение «пурпурный», «багряный», а не «русский», и обозначает, таким образом, цвет кораблей (Чичуров 1980, 143—144).

/verus Gosha/