История Великобритании ⇐ Средневековье

[Pluton]

Великий русский историк Николай Михайлович Карамзин сказал об истории следующее — это «завет наших предков нашим потомкам… объяснение настоящего и пример для будущего».


Карамзин писал в то время, когда национальное государство доминировало не только политически, но и в культурном аспекте. Он писал российскую историю как «завет и пример» для российских читателей. Его философия заключалась в том, что российское настоящее должно принципиально учиться, а российское будущее должно принципиально черпать вдохновение у российского прошлого.

С тех пор мир продвинулся вперед. Культурные барьеры рухнули. Сейчас мы все осознаем, что у русской истории может поучиться не только Россия, но и Европа и остальной мир. Мы все, например, можем извлечь уроки из российского опыта построения коммунизма и осознания того, как трудно и опасно пытаться воплотить утопические идеи в реальную политику. И все мы можем испытывать восхищение перед тем решающим вкладом, который внесла Россия в победу во Второй мировой войне и разгром фашизма в Европе. В моей стране Великобритании все большее и большее число ученых, студентов и простых читателей проявляет интерес к российской истории, так как она может многое рассказать нам о России, Европе и о нас самих.

Что является справедливым в отношении российской истории, справедливо и в отношении истории Великобритании. Было время, когда наши историки, в числе которых можно назвать великих Хьюма и Маколея, писали британскую историю для британских читателей. Бытовало мнение, что наш путь развития, хоть без сомнения поучительный для граждан Великобритании, может представлять лишь ограниченный интерес, не говоря уже о том, чтобы находить применение за пределами нашей страны.

Однако и эта исходная посылка утратила свою жизненность. За последние несколько лет произошло бурное расширение связей между Россией и Великобританией. Растет объем торговли, туризма, все большее число россиян изучает английский язык, читает английскую литературу, смотрит британское кино и слушает британскую музыку. Неизбежно растет вероятность того, что те, кто находит привлекательной и интересной культуру Великобритании, заинтересуются и ее историческим прошлым.

Но я надеюсь, что приобщение россиян к британской истории не ограничится представлением о Британских островах как о живописном иноземном форпосте на противоположной от самой России стороне европейского континента. Я глубоко убежден в том, что моя страна явилась колыбелью ценностей, на которых учился весь мир, и ее пример оказал на мир благотворное воздействие. Не сложно рассказать историю Великобритании как историю становления свободы и демократии. Наш шестнадцатый век стал свидетелем возникновения Парламента, выражающего глас народа, с которым король или королева все больше и больше должны были считаться.

Наш семнадцатый век в результате двух крупных восстаний стал свидетелем крушения монархической тирании, передачи политической власти Парламенту, становления эффективной независимой от политиков судебной системы и зарождения философии прав человека и свободы личности, призванной объяснить эти радикальные изменения. Восемнадцатый и девятнадцатый века на фоне динамичного социального развития в результате сочетания таких факторов, как ограничение функций правительства, диктатура закона и права личности, стали свидетелями превращения Великобритании в первую в мире индустриальную державу и первую европейскую массовую демократию, которая благодаря этому в двадцатом столетии сумела противостоять вызовам, грозящим ей тоталитаризмом и тиранией. Как британец я сегодня с некоторой гордостью могу смотреть на мир, доминирующие ценности и устремления которого — свобода, демократия, диктатура закона, права человека — в значительной мере сформировались на примере Великобритании.

Поэтому я весьма рад, что пришло то время, когда Оксфордская история Великобритании впервые издается на русском языке. Я знаю, что эта книга расскажет российской аудитории не только о ярких случаях, событиях и особенностях характеров выдающихся людей, что, с моей точки зрения, делает историю такой привлекательной для чтения, но и о креативности и неутомимости британцев, позволивших им проложить исторический курс и сформировать для себя систему социальных и политических ценностей, которым решили следовать столь многие страны.

[Gosha]

Британия и Англия

Отечество английского племени находится очень далеко от самой Англии. В V в. после Р. Х. страна под названием Англия (of Angela or the Engeland) лежала в нынешнем Шлезвигском округе, т. е. в середине полуострова, отделяющего Балтийское море от Северного. Прекрасные пастбища, усадьбы из строевого леса, красивые маленькие города, отражающиеся в пурпурных водах заливов, — все это было тогда не более как песчаной равниной, опоясанной по краям мрачными, не пропускавшими солнечного света лесами и пересекавшейся там и сям лугами, которые сливались незаметно с болотами и морем. Жители этого округа были, по-видимому, только отпрыском племени, называемого англами, или английским народом, главная часть которого занимала, вероятно, местность между средним течением Эльбы и Везера.
К северу от шлезвигского отпрыска англов находилось другое родственное им племя — юты, имя которого сохранилось до сих пор в названии области Ютландии, а к югу от него жили различные германские племена, занимавшие место между Эльбой и Эмсом, а также растянувшиеся далеко за Эмс до Рейна и составлявшие один народ саксов. Англы, юты и саксы принадлежали к одной и той же нижнегерманской ветви тевтонской расы, и в момент вступления их на историческое поприще мы видим их связанными друг с другом узами общего происхождения, одинакового языка, одинаковых социальных и политических учреждений. Каждому из этих племен выпало на долю участвовать в завоевании нашей страны, и когда это завоевание стало свершившимся фактом, то от слияния всех трех племен и произошел английский народ.

[Gosha]

О нравах и образе жизни народов этой древней Англии мы знаем весьма немного, но, судя по имеющимся данным, относящимся к эпохе их появления в Британии, надо думать, что их политическая и социальная организация должна была быть такой же, как и у всех народов германской расы, к которой они принадлежали. Основой их общества был «свободный человек». Он один был «человеком свободной выи», длинные волосы которого развивались по шее, никогда не склонявшейся перед господином; он один был и «вооруженным человеком», носившим копье и меч и сохранявшим право возмездия, или личной войны, — право, бывшее при таком состоянии общества хоть некоторой уздой, сдерживавшей полный произвол.

[Gosha]

У англов, как и у всех других народов, правосудие развилось из личных действий каждого члена племени. Было время, когда каждый «свободный человек» являлся и своим собственным мстителем, но даже в самых древних формах английского общества это право самозащиты изменялось под влиянием все более и более развивавшегося понятия об общественном правосудии. «Пеня крови», или денежное вознаграждение за личную обиду, была первой попыткой племени урегулировать частную месть. При этой системе жизнь и каждая часть тела свободного человека были оценены.
Око за око или соответствующее справедливое за него вознаграждение — так гласил грубый кодекс обычного права. Дальнейший шаг в том же направлении мы усматриваем и в другом очень древнем обычае. Цену жизни или члена тела уплачивал не преступник пострадавшему, а семейство или дом преступника семейству или дому пострадавшего. Таким образом, закон и порядок основывались здесь на понятии о родстве по крови всех семейств племени; установился взгляд, что совершенное преступление было совершено всеми родственными по крови преступнику людьми и против всех родственников пострадавшего, и из этого-то взгляда развились первые грубые формы английской юстиции. Каждый родственник был как бы опекуном над родственником, обязан был защищать его от обид, препятствовать ему самому совершать преступления, ответствовать и платить за него, если преступление было совершено. Этот принцип признавался настолько, что если кого-нибудь обвиняли в совершении преступления даже перед целым племенем, то единственными его судьями оставались все-таки его родичи, ибо обвинительный или оправдательный приговор постановлялся лишь после их торжественной клятвы в подтверждение его вины или невиновности.

[Gosha]

Родственные связи дали формы не только английскому суду, но также и всей военной и социальной организации древнеанглийского общества. Родичи дрались на поле сражения рядом, и чувство чести и дисциплины, связывавшее все войско в одно целое, исходило из чувства долга каждого члена небольшой группы воинов по отношению к их семьям. Как они бились бок о бок на войне, так они и жили бок о бок во время мира. Гарлинг жил рядом с Гарлингом, Биллинг рядом с Биллингом, и каждое селение (wick), город (tun, town), жилище (ham, home) или усадьба (stead) назывались по имени живших в них родственников. Таким образом, ham Биллингов назывался Биллингамом и tun, или town, Гарлингов — Гарлингтоном.
В таких поселениях узы крови преобразовывались в более широкие — поземельные связи. У германской расы с очень давнего времени гражданское полноправие, по-видимому, соединялось с владением землей. Свободным человеком был, собственно говоря, только свободный владелец — фригольдер, и полноправность его в общине, к которой он принадлежал, была нераздельна с его владением землей в общине. Безземельный человек фактически переставал быть свободным, хотя он и не становился от этого ничьим рабом. В самых ранних исторических периодах мы видим германскую расу как расу земледельцев и землевладельцев. Тацит, первый римлянин, познакомившийся с теми, кому суждено было завоевать Рим, описывает их как людей, пасших стада скота в лесных долинах вокруг их деревень и обрабатывавших свои поля. Главными чертами, поразившими Тацита и резко отделявшими германцев от цивилизованного мира, к которому принадлежал автор описания, были их ненависть к городам и ревнивая любовь к независимости: «Они живут каждый сам по себе, — говорит этот писатель, — в лесах, долинах или возле свежих источников, избираемых каждым по своему усмотрению». И как каждый обитатель селения ревниво оберегал свою независимость от односельчан, так и каждое селение сохраняло свою самостоятельность по отношению к другим селениям. Каждая маленькая земледельческая община имела свою особенную границу — марку (mark), состоявшую из леса, пустоши или болота, которой она отделялась от другой общины. Землей, составлявшей такие границы, никто из членов общины не имел права пользоваться для личных целей, но она иногда служила местом казни преступников и потому считалась специальным обиталищем злых духов и душ умерших, бродивших там в виде блуждающих огоньков (will-o’-the wisp). Если чужестранец проходил через этот лес или эту пустошь, то обычай требовал, чтобы он трубил в трубу, иначе он считался врагом и всякий имел законное право его убить. Город — поселение тогда называлось от слова tun — был окружен грубым валом и рвом, служившими готовой крепостью во время войны с внешним врагом; во время же внутренних усобиц между деревнями, или усадьбами, эти же укрепления играли роль траншей. С самых ранних периодов исторической жизни мы находим здесь уже ясно выраженное различие в положении двух классов населения: большинство усадеб принадлежало свободным людям — кэрлам, но были усадьбы побогаче, принадлежавшие эрлам, т. е. людям, отличавшимся благородством происхождения, пользовавшимся особым наследственным уважением, людям, из среды которых выбирались преимущественно предводители в военное и правители в мирное время; выборы эти были однако совершенно добровольными, и человек «благородной крови» не пользовался никакими установленными законом привилегиями среди своих сограждан. Владения свободных людей были расположены вокруг так называемого moot-hill — места, отведенного для народного веча, или около священного дерева, вокруг которого собиралась вся община для обсуждения хозяйственных дел и установления новых законов. Здесь делились между членами общины луга и пахотная земля, переходили из рук в руки поля и усадьбы, улаживались распри между земледельцами согласно обычаям, изъясняемым здесь же старейшинами, осуждались и наказывались преступники и их родственники; здесь выбирались те, кто должен был сопровождать предводителя, или эльдормена, в собрание сотни или на войну. С тем самым чувством, с каким смотрим мы на источник могущественной реки, созерцаем мы умственно и эти крошечные собрания, на которые стекался деревенский сход для управления деревенской жизнью и рассмотрения деревенских дел, совершенно так же, как их потомки, люди позднейшей эпохи, собираются в парламент в Вестминстере, дабы издавать там законы и отправлять правосудие в великом королевстве, выросшем из кучки земледельческих общин в Шлезвиге. стр 6

[Gosha]

Религия англов была та же самая, как и у всех остальных германских племен. Уже торжествовавшее в эту эпоху в Римской империи христианство не проникло еще в леса севера. Названия наших дней недели напоминают до сих пор названия божеств, которым поклонялись наши предки. Среда (Wednesday) — это день Одина (Woden), бога войны, охранителя
дорог и границ, изобретателя письменности, общего божества всего победоносного народа, каждое племя которого считало его родоначальником своих королей. Четверг (Thursday) — день Тундера, или, как северяне называли его, Тора, бога воздуха, грома, бури и дождя. Пятница (Friday) — день Фреи, богини мира, радости и всякого плодородия; символы этой богини, носившиеся на руках танцующими девушками, приносили изобилие каждому полю и каждой конюшне, которые они посещали. Суббота (Saturday) напоминает нам о таинственном боге Сеттере, а Вторник (Thusday) — о мрачном боге Тиу, встреча с которым влекла за собой смерть.
В названии христианского праздника Воскресения (Easter) сохранилось имя Эостры, богини зари и весны, а в названии рока, или судьбы (Weird), долго сохранявшегося северного суеверия, имя Wyrd, — богини смерти, или «девы щитов», могущественной женщины, которая, как гласит старинная песнь, «оттачивает для битвы оружие и направляет свистящие дротики».
Еще более близкими для народной фантазии были божества лесов и рек или герои легенд и саг: Nicor — «дух воды», переживший себя в Nixies (водяных) и в «Старом Нике» (Old Nicu — Сатана); Уэланд, ковавший тяжелые щиты и острые мечи, — память о нем удержалась в беркширском «кузнеце Уэланде»; а название города Эйлсбери сохраняет в себе последние следы предания о брате Уэланда, «стрелке солнца», — Эджиле. От всей этой массы древних суеверий и поэтических воззрений на природу остались лишь следы в некоторых названиях, серых надмогильных памятниках да в отрывках старых песен, и это обстоятельство указывает на то, насколько непрочно укоренились эти верования в народной жизни. стр 7