Вторая мировая война«Танко-боязнь»

1939 — 1945
Аватара пользователя
Автор темы
Gosha
Сообщений в теме: 17
Всего сообщений: 13503
Зарегистрирован: 25.08.2012
Откуда: Moscow
 «Танко-боязнь»

#1

Сообщение Gosha » 13 окт 2019, 17:13

«Танко-боязнь должна была появится у Вермахта который имел на Восточном фронте 3,5 тысячи танков, а эта редкая болезнь поразила РККА в распоряжении которого только Т-26 было 16 тысяч с 45мм орудием. С Т-26 не могли сравнится - Pz.I - Pz.II - Pz.III и t.35 - t.38 о Т-28 Т-34 и КВ говорить не приходится. Возникает закономерный вопрос РККА не умела вести танковый бой, а с общевойсковым боем вообще не была знакома».

Изображение
Источники: Steven J. Zaloga and Leland S. Ness Red Army Handbook 1939–1945.

Примечания:
1. Согласно штату (KStN) пехотная дивизия вермахта должна была иметь (без учета полевого запасного батальона в количестве более 800 человек): 518 офицеров, 102 чиновника, 2573 унтер-офицера и 13 667 солдат, всего — 16 860 человек. В состав дивизии входили: три пехотных полка, артполк, разведывательный, противотанковый, саперный, полевой запасный батальоны и батальон связи. Вооружение дивизии: 20 легких 75-мм и 6 тяжелых 150-мм пехотных пушек, 36 легких 105-мм пехотных гаубиц, 12 150-мм полевых гаубиц, а также 9 огнеметов и 3 легких разведывательных бронеавтомобиля. Кроме того, дивизия располагала: 1743 верховыми лошадьми, 3632 тягловыми лошадьми, 895 повозками, 31 прицепами, 500 велосипедами, 530 мотоциклами (из них 190 с колясками), 394 автомобилями, 536 грузовиками (67 с прицепами).
2. В стрелковой дивизии по предвоенным штатам насчитывалось 17 166 человек, 603 пулемета, 148 орудий и минометов, 12 зенитных орудий, 54 ПТО и 16 танков.
3. В стрелковом полку сокращенной дивизии числилось по штату 2949 человек (175–397–2377). Вооружение: пулеметов станковых — 36, ручных — 54, крупнокалиберных — 3, зенитных — 6, 76-мм пушек — 4, 122-мм гаубиц — 8, 45-мм пушек — 22 (18), минометов 120-мм — 18, 82-мм — 34 (54), 50-мм — 81.

Приложение 2. Организация танковых дивизий вермахта, количество и типы танков к началу войны
Танковые дивизии вермахта в своем составе имели: танковый, два пехотных (моторизованных) и артиллерийский полки, а также мотоциклетный, разведывательный, противотанковый, саперный, полевой запасный батальоны и батальон связи. Все части и подразделения танковой дивизии были моторизованы.
При этом десять танковых дивизий(1, 2, 4, 5, 9, 10, 11,13, 14 и 16-я) имели танковые полки двухбатальонного состава, оставшиеся девять дивизий (3, 6, 7, 8, 12, 17, 18, 19 и 20-я) — трехбатальонного состава. На вооружении танкового полка состояли следующие типы танков: T-I, T-II, T-III, T-IV, трофейные чешские танки T-35(t) и T-38(t), а также командирские танки на базе T-I и T-III.
Танковый полк по штату от 1.02.1941 г. состоял из:
1. Управление полка (2 командирских танков и 1 средний); взвод связи и легких танков (5 танков T-I или T-II), всего танков — 8.
2. Два или три танковых батальона.
3. Танкоремонтная рота.
Состав танкового батальона:
1. Управление батальона (2 командирских танка и 1 средний).
2. Штабная рота — взводы: связи, разведывательный, саперный, зенитный и взвод легких танков (5 танков T-I или T-II).
3. Две роты легких танков.
4. Одна рота средних танков.
5. Одна легкая транспортная колонна.
Рота легких танков: управление (2 средних танка), один взвод легких танков (5 танков T-I или T-II) и три взвода средних танков по 5 машин в каждом, всего в роте танков — 22.
В качестве средних танков в легких танковых ротах, так же как и в управлениях полка и батальона, использовались танки T-III, T-35(t) и T-38(t).
Рота средних танков: управление (2 средних танка T-IV), один взвод легких танков (5 танков T-I или T-II) и три взвода средних танков T-IV по 4 машины в каждом, всего в роте танков — 19.
Таким образом, по штату в батальоне был 71 танк, из них 2 командирских, 20 легких, 35 средних и 14 T-IV.
В двухбатальонном танковом полку по штату насчитывалось 150 танков, из них 6 командирских, 45 легких, 71 средний и 28 T-IV.
В 3-батальонном танковом полку — 221 танк, из них 8 командирских, 65 легких, 106 средних и 42 T-IV.
Мотопехотный полк состоял из двух пехотных батальонов. При этом в 1-й тд было два батальона на БТР, в 10-й тд — один такой батальон, в 14, 16 и 19-й тд подразделений на БТР не было, в остальных — по одной роте на БТР.

Артиллерийский полк состоял из двух легких артдивизионов (в каждом — 3 батареи по 4 105-мм легких полевых гаубиц), одного тяжелого (две батареи по 4 150-мм тяжелых полевых гаубиц и одна батарея по 4 100-мм пушки) и батареи управления.
Противотанковый батальон состоял из трех противотанковых рот (в каждой — 8 37-мм, 3 50-мм ПТО) и зенитной роты (8 20-мм зенитных автоматов и 2 20-мм счетверенных установок).

Изображение

Изображение
Источники: * ЦАМО РФ. Ф. 3046. Оп. 1. Д 7.
** htlp://niehorster.orbat.com/011_germany/41_organ_army/41_org_army.htm.
*** Русский архив: Великая Отечественная: Приказы народного комиссара обороны СССР 22 июня 1941 г. — 1942 г. Т. 13(2–2). М.: ТЕРРА.


Примечания:
1. Отдельная танковая дивизия по штату, утвержденному 6 июля 1941 г., имела два танковых, мотострелковый, артиллерийский полки и подразделения обеспечения. Всего в танковой дивизии насчитывалось 215 танков, из них 20 КВ, 42 Т-34 и 153 Т-26 и БТ. Всего в июле — августе было сформировано 12 таких дивизий (101 — 112-я).

2. В состав танковой бригады (штат 010/78 от 23 августа 1941 г.) входили: штаб (взвод бронеавтомобилей, взвод связи, саперный взвод, взвод химзащиты, транспортный взвод), разведрота (взвод тяжелых БА, взвод легких БА, мотоциклетный взвод), танковый полк трехбатальонного состава, мотострелковый батальон (три стр. роты), рота истребителей танков, минометная батарея, батарея ПТО, транспортная рота, дивизион ПВО (две батареи 37-мм, пулеметный взвод). Танковый полк состоял из батальона тяжелых и средних танков (КВ — 7, Т-34 или Т-50 — 22) и двух батальонов легких танков: Т-40 или Т-60 — 64, всего — 93. В сентябре количество легких танков в полку было уменьшено до 38, всего в бригаде стало 67 танков.

3. Согласно приказу НКО № 0063 от 12.08.1941 г. в августе должны были сформировать 3 тбр, в сентябре — 15, в октябре — 30.

4. В танковой бригаде, согласно штату № 010/87, с 13 сентября танковый полк состоял из двух батальонов и имел 61 танк (7 КВ, 22 Т-34, 32 Т-26, БТ, Т-40). По этому штату формировались 17, 18, 19, 20, 21, 22, 25-я и некоторые другие бригады.

5. Мотострелковая дивизия по сокращенному штату, утвержденному 6 июля 1941 г., состояла из двух мотострелковых, одного танкового и одного артиллерийского полков и подразделений обеспечения. Танковый полк (три танковых и мотострелковый батальоны) имел 93 танка — 7 КВ, 22 Т-34, 64 Т-26 и БТ. Некоторые мотострелковые дивизии довоенного формирования также переводились на новый штат. В августе — сентябре на штаты мотострелковых дивизий были переформированы и некоторые танковые дивизии сокращенного состава. В битве под Москвой участвовали четыре мотострелковые дивизии: 1-я (впоследствии 1-я гвардейская) и 82-я (вместо полка, имелся танковый батальон) довоенного формирования, 101-я и 107-я, переформированные из танковых дивизий сокращенного состава.

Изображение
Источник: Boog/Forster/Hoffmann/Klink/Muller, Оег Angriff auf die Sowjetunion. S.1156 (http://vif2ne.ru/nvk/forum/files/Sten/ Avtotankovie_i_ Bronetankovie_Voiska_(1941–1945). rar).

Примечания:
1. К 22 июня 1941 г. на Восточном фронте насчитывалось 3648 немецких танков.
2. По данным известного специалиста по бронетехнике вермахта И. Куртукова, потери огнеметных танков учтены среди T-II. Однако в таблице не учтены потери немцев в командирских танках (67), трофейных чешских танках T-35(t) и танках T-III с 37-мм пушкой.

Изображение
Примечания:
* на гусеничном ходу/на колесном ходу;
** сварная башня;
*** литая башня.
Таблицу составил Кавалерчик Б.К. с использованием следующих источников:
1. Солянкин А.Г., Павлов М.В., Павлов И.В., Желтов И.Г. Отечественные бронированные машины. 1905–1941. М.: Экспринт, 2002 и то же: 1941–1945. М.: Экспринт, 2005.
2. Chamberlain P., Doyle H. Encyclopedia of German Tanks of World War Two. London: Arms & Armour, 2000.
3. Jentz T.L. Раnzеrtruppеn. The Complete Guide to the Creation & Combat Employment of German's Tank Force. 1933–1942. Atglen, РА: Shiffer Publishing, Ltd., 1996.

Изображение
Примечания:
* с рацией/без рации;
** за пределами эффективного огня;
Таблицу составил Кавалерчик Б.К. с использованием следующих источников:
1. Свирин М. Артиллерийское вооружение советских танков. 1940–1945. М.: Экспринт, 1999.
2. Широкорад А.Б. Энциклопедия отечественной артиллерии. Минск: Харвест, 2000.
3. Chamberlain P., Doyle H. Encyclopedia of Germany's Tanks of World War Two. London: Arms & Armour, 2000.
4. Jentz T.L., Doyle H.L. Germany's Panzers in World War II. From Pz.kpfw.I to Tiger II. Atglen, РА: Shiffer Publishing, Ltd., 2001.
5. Kliment С.К., Francev V. Czechoslovak Armored Fighting Vehicles. 1918–1948. Atglen, РА Shiffer Publishing, Ltd., 1997.

Комментарии:
Следует учитывать, что некоторые заявленные данные таблиц не всегда совпадали с реальными. Так, запас хода советских танков, оснащенных дизельным двигателем В-2 (БТ-7М, Т-34, КВ-1 и КВ-2), на практике был существенно меньше. Это касается и табличных значений бронепробиваемости: качество брони и качество снарядов порой не соответствовали эталонным образцам на испытаниях. Например, большая партия советских 45-мм бронебойных снарядов перед войной была выпущена с отступлениями от технологии термообработки. Они были перекалены и стали из-за этого хрупкими. При попадании в цементированную броню немецких танков, имеющую поверхностный слой высокой твердости, эти снаряды раскалывались и не пробивали ее. Потребовалась специальная доработка снарядов, чтобы они опять обрели соответствующую пробивную способность.

Бронепробиваемость 152-мм орудия танка КВ-2 лишь ненамного превосходила 76-мм пушку танка КВ-1. Объясняется это тем, что перед КВ-2 ставилась задача борьбы с полевыми укреплениями, живой силой и артиллерией противника, а не с его танками, поэтому для него не сделали специального бронебойного снаряда. В случае необходимости они должны были использовать для борьбы с танками морской полубронебойный снаряд.

Широко известен факт, что Г.К.Жуков в самом начале Великой Отечественной войны приказал использовать для стрельбы по немецким танкам из 152-мм орудий танков КВ-2 бетонобойные снаряды 09–30 гг. Тем самым он только продемонстрировал свою некомпетентность в этой области. Специальный заряд для бетонобойного снаряда не был отработан, а при стрельбе штатным зарядом у танка заклинивало башню, их строя выходил ее опорный подшипник. Поэтому стрельба бетонобойными снарядами была категорически запрещена. Против танков можно было успешно использовать обычные фугасные или даже осколочно-фугасные снаряды этого орудия. Попадание 152-мм снаряда весом почти в полцентнера в любой немецкий танк того времени приводило к его гарантированному уничтожению. Эффективность огня на большие дальности во многом зависела, кроме подготовки экипажа, и от качества прицелов. Оптика у немцев была намного лучше. В реальных условиях 1941 г. советские танки открывали огонь, как правило, на расстоянии, не превышающем 800 м.

Изображение

Изображение
Источник:
Thomas L. Jentz «Panzertruppen. The Complete Guide to the Creation & Combat Employment of Germany's Tank Force. 1933–1942», Shiffer Military History, Atglen, РА (общее количество подсчитано автором).
Примечания:
* подсчитано автором
** в некоторых публикациях количество танков в 3-й ТГ-р (512) подсчитаны без учета полученного пополнения и ремонтного фонда [29].

Приложение 7.

Постановление Государственного Комитета Обороны «О добровольной мобилизации трудящихся Москвы и Московской области в дивизии народного ополчения»
4 июля 1941 года
Не опубликовывать
В соответствии с волей, выраженной трудящимися, и предложениями советских, партийных, профсоюзных и комсомольских организаций города Москвы и Московской области, Государственный Комитет Обороны ПОСТАНОВЛЯЕТ:
I. Мобилизовать в дивизии народного ополчения по городу Москве 200 тысяч человек и по Московской области — 70 тысяч человек.
Руководство мобилизацией и формированием возложить на командующего войсками МВО генерал-лейтенанта АРТЕМЬЕВА
В помощь командованию МВО для проведения мобилизации создать чрезвычайную комиссию в составе тт. СОКОЛОВА — секретаря МГК ВКП(б), ЯКОВЛЕВА — секретаря МК ВКП(б), ПЕГОВА — секретаря МК и МГК ВЛКСМ, ФИЛИППОВА — начальника управления продовольственных товаров горторготдела, АНУПРИЕНКО — комбрига и ПРОСТОВА — подполковника.
II. Мобилизацию рабочих, служащих и учащихся Москвы в народное ополчение и формирование 25 дивизий произвести по районному принципу.
В первую очередь провести к 7 июля формирование 12 дивизий.
Отмобилизованная дивизия получает номер и название района, например: 1-я Сокольнического района дивизия.
Районы Московской области формируют отдельные подразделения и части и вливают их по указанию Штаба МВО в дивизию города Москвы.
III. Для пополнения убыли, кроме отмобилизованных дивизий, каждый район создает запасный полк, из состава которого идет пополнение на убыль.
IV. Для руководства работой по мобилизации трудящихся в дивизии народного ополчения и их материального обеспечения в каждом районе создается чрезвычайная тройка во главе с первым секретарем РК ВКП(б) в составе членов райвоенкома и начальника райотдела НКВД.
Чрезвычайная тройка проводит мобилизацию под руководством Штаба МВО с последующим оформлением мобилизации через райвоенкоматы.
V. Формирование дивизий производится за счет мобилизации трудящихся от 17 до 55 лет. От мобилизации освобождаются военнообязанные 1-й категории призываемых возрастов, имеющие на руках мобилизационные предписания, а также рабочие, служащие заводов наркомавиапрома, наркомата вооружения, наркомата боеприпасов, станкостроительных заводов и рабочие некоторых, по усмотрению районной тройки, предприятий, выполняющих особо важные оборонные заказы.
Рядовой состав, младший состав, 50 % командиров взводов, до 40 % командиров рот, медсостав и весь политический состав формируемой районом дивизии комплектуется из рабочих, служащих и учащихся района; остальной начсостав комплектуется за счет кадров РККА.
VI. Боевая подготовка частей производится по специальному плану Штаба МВО.
VII. Отмобилизование и казарменное размещение частей народного ополчения проходит на базе жилого фонда райсоветов (школы, клубы, другие помещения), кроме помещений, предназначенных для госпиталей.
VIII. Снабжение частей дивизий средствами автотранспорта, мото- и велоснаряжением, шанцевым инструментом (лопаты, топоры), котелками, котлами для варки пищи производится за счет ресурсов Москвы, Московской области и района, путем мобилизации и изготовления этих средств предприятиями района.
Штаб МВО обеспечивает дивизии вооружением, боеприпасами и вещевым довольствием.
Боеприпасы и вооружение поступают по линии военного снабжения.
IX. Во все время нахождения мобилизованного в частях народного ополчения за ним сохраняется содержание: для рабочих — в размере его среднего заработка, для служащих — в размере получаемого им оклада, для студентов — в размере получаемой стипендии, для семей колхозников назначается пособие согласно Указу Президиума Верховного Совета СССР «О порядке назначения и выплаты пособий семьям военнослужащих рядового и младшего начальствующего состава в военное время» от 26.VI.1941 года.
В случае инвалидности и смерти мобилизованного, мобилизованный и его семья пользуются правом получения пенсии наравне с призванными в состав Красной Армии.

Председатель Государственного Комитета Обороны
И. СТАЛИН
.

Изображение

Изображение
Источник:
Документы ЦАМО РФ.
Ополчение на защите Москвы. М.: Московский рабочий, 1978 (таблица составлена автором).

Примечания:
* Распределение дивизий по армиям согласно приказу Ставки ВГК от 30.07.1941 г. 32-я армия к утру 4.08.1941 должна была занять рубеж Богородицкое, Лысова, Подрезова, Панфилово, Годуновка. Штаб — Вязьма. 33-я — к утру 5.8.1941 г. — рубеж Лужки, Ратки, Дюки, Ивановка, Подлесня. К началу операции в составе 12 дивизий насчитывалось более 133 тыс. человек.
** Попавшие в окружение западнее Вязьмы 2, 7, 8, 9 и 13-я дно в связи с большими потерями были расформированы. В ЦАМО РФ самостоятельных фондов по этим дивизиям нет. Всего к 17 октября из окружения вышло несколько более 13 тыс. человек (10 %).
*** В октябре на базе ранее сформированных рабочих и истребительных батальонов дополнительно были созданы еще 4 московские дивизии народного ополчения. 24 октября они были преобразованы соответственно: 1-я московская — в 153-ю сд, 2-я — в 129-ю сд, 3-я — в 130-ю, 4-я — в 155-ю.

Приложение 9.

Обращение Гитлера к солдатам Восточного фронта накануне операции «Тайфун»

Солдаты Восточного фронта!
Глубоко озабоченный вопросами будущего и благополучия нашего народа, я еще 22 июня решился обратиться к вам с требованием предотвратить в последнюю минуту опаснейшую угрозу, нависшую тогда над нами. То было намерение, как нам стало известно, властителей Кремля уничтожить не только Германию, но и всю Европу.
Вы, мои боевые товарищи, уяснили за это время два следующих момента:
1. Наш противник вооружился к готовившемуся им нападению буквально до зубов, перекрыв многократно даже самые серьезные опасения.
2. Лишь Господь Бог уберег наш народ, да и народы европейского мира от того, что варварский враг не успел двинуть против нас свои десятки тысяч танков.
Погибла бы вся Европа. Ведь этот враг состоит в основном не из солдат, а из бестий.
Теперь же вы, мои товарищи, собственными глазами увидели, что представляет собой «рай для рабочих и крестьян». В стране с огромной территорией и неисчерпаемыми богатствами, которая могла бы прокормить весь мир, царит такая бедность, которая нам, немцам непонятна. Это явилось следствием почти 25-летнего еврейского господства, называемого большевизмом, который представляет собой в истинном своем смысле не что иное, как самую обычную форму капитализма.
Носители системы и в том и в другом случае — одни и те же: евреи и только евреи.

Солдаты!
Когда 22 июня я обратился к вам с призывом отвести ужасную опасность, угрожающую нашей родине, вы выступили против самой мощной державы всех времен. Прошло немногим более трех месяцев и вам, мои боевые товарищи, удалось благодаря вашему мужеству разгромить одну за другой танковые бригады противника, вывести из строя его многочисленные дивизии, взять в плен громадное число его солдат и захватить бескрайние просторы — и не пустынные, но именно те, за счет которых наш противник жил и восполнял потребности своей гигантской военной индустрии в сырье самого различного вида.
Через считаные недели все три важнейших промышленных района окажутся в ваших руках!
Ваши имена, солдаты вермахта, как и имена наших доблестных союзников, названия ваших дивизий, полков, кораблей и авиаэскадрилий войдут в мировую историю, связанные с величайшими победами за весь ее обозримый период.
Вот они, ваши деяния:
— более 2 400 000 пленных,
— свыше 17500 танков и 21 600 орудий уничтожено или захвачено,
— 14 200 самолетов сбиты или уничтожены на земле.
Мир еще не видел ничего подобного!

Территория, которую на сегодняшний день завоевали немцы и союзные нам войска, в два раза превышают территорию нашего рейха в границах 1933 года и в четыре раза — территорию английской метрополии.
После 22 июня мощнейшие оборонительные системы противника прорваны, форсированы крупнейшие реки, взяты штурмом многочисленные населенные пункты, крепостные сооружения и укрепрайоны уничтожены или выкурены. С крайнего севера, где наши финские союзники вынуждены во второй раз доказывать свое геройство, и до Крыма вы вторглись совместно со словацкими, венгерскими, итальянскими и румынскими дивизиями на территорию противника на глубину порядка 1000 километров. К вам присоединяются испанские, хорватские и бельгийские части, за ними последуют и другие.

Эта борьба — вероятно впервые — станет борьбой всех наций Европы и будет рассматриваться как единая акция в целях спасения культурных ценностей всего континента.
За линией гигантского фронта вместе с тем ведется громадная работа:
Построено около 2000 мостов длиною более 12 метров каждый.
Возведено 405 железнодорожных мостов.
Введено в строй 25 500 километров железнодорожных линий, из которых свыше 15 000 километров переоборудованы на европейскую колею.
Ведутся строительно-восстановительные работы на тысячах километров дорог.

Огромные территории взяты под гражданское управление. Жизнь на них ускоренно восстанавливается по вполне приемлемым законам. Уже готовы громадные склады с продовольствием, горючим и боеприпасами.
Впечатляющие успехи этой борьбы достигнуты не без потерь. Однако число жертв — учитывая всю тяжесть скорби отдельных товарищей и их семей — достигает не более одной пятой потерь Первой мировой войны.
То, что вам, мои боевые товарищи, пришлось перенести за истекшие три с половиной месяца совместно с доблестными солдатами наших союзников, продемонстрировав величайшие достижения, мужество и героизм и преодолев всевозможные лишения и трудности, знает лишь тот, кто сам выполнял свой солдатский долг в прошлой войне.
За три с половиной месяца, солдаты, наконец-то создана предпосылка для нанесения врагу последнего и решающего удара еще до наступления зимы, удара, который должен разгромить его окончательно. Все подготовительные мероприятия, насколько это оказалось в человеческих силах, завершены. Планомерно, шаг за шагом сделано все необходимое, чтобы поставить противника в такое положение, когда мы сможем нанести ему смертельный удар.

Сегодня начинается последнее величайшее и решающее сражение этого года.
Эта битва должна поставить на колени не только противника, но и зачинщика всей войны — Англию. Ибо, разгромив противостоящего противника, мы лишим Англию последнего ее союзника на континенте. Вместе с тем мы устраним опасность не только для нашего рейха, но и для всей Европы, опасность нашествия гуннов, как когда-то впоследствии монголов. Весь немецкий народ в предстоящие несколько недель будет близок к вам, как никогда прежде.

Свершения, достигнутые вами и нашими союзниками, обязывают нас всех к глубочайшей благодарности. В предстоящие последние тяжелые дни вместе с вами будет вся наша родина, которая, затаив дыхание, будет следить за вашими деяниями, благословляя на подвиги. С Божьей помощью вы добьетесь не только победы, но и создадите важнейшие предпосылки для установления мира!

Адольф Гитлер.
Фюрер и верховный главнокомандующий вермахта.
Ставка фюрера.
Источник: NАRА. Т312, R150, F7689745-1,2.


Вероятности отрицать не могу, достоверности не вижу. М. Ломоносов

Реклама
Аватара пользователя
Автор темы
Gosha
Сообщений в теме: 17
Всего сообщений: 13503
Зарегистрирован: 25.08.2012
Откуда: Moscow
 Re: «ТАНКО-БОЯЗНЬ»

#2

Сообщение Gosha » 13 окт 2019, 17:17

СП – 1075

«Дубосеково, немецкий взгляд: «Не слишком сильный противник упорно обороняется». Лучшей похвалы чем похвала противника - не бывает!

16 ноября 1941 г. у разъезда Дубосеково прошел бой, хорошо известный советским людям. В постсоветский период в рамках «борьбы с мифами» стали «складываться» мнения, что никакого боя у Дубосеково не было вообще, а немцы его «проехали и не заметили». Да, и в наших документах (которые известны) боевых частей нет никого упоминания о бое у Дубосеково...

Однако, в последнее время стали вводиться в оборот немецкие документы, связанные со сражением на этом направлении, в частности журналы боевых действий дивизий (ЖБД) непосредственно ведших бой в районе разъезда. Предлагается немецкий взгляд, в основном со стороны 2-й тд – противника 1075-го стрелкового полка, оборонявшегося у разъезда, к которому и принадлежала 4-я рота политрука Василия Клочкова.

Почему Дубосеково? Дело в том, что тут железная дорога идет по довольно пересеченной местности – то по насыпи, то в выемке (см. карту), которые образуют естественные препятствия для движения бронетехники врага. Среди немногих «ровных мест», на которых танки могут пересечь «железку», и был разъезд Дубосеково. Да, на немецких картах такое название действительно отсутствует: там просто нет никого населенного пункта – два ряда рельс, две стрелки и станция 3-го класса на 1908 год, чего там отмечать?

Из ЖБД 2-й тд немцев за 16.11.1941:
6.30 Начало наступления.
С 7.00 поддержка штурмовой авиации.
...
8.00 Донесение 74-го артполка (A.R.74): Морозово и Ширяево заняты боевой группой 1. Сопротивление противника довольно слабое.

У Ширяево было только боевое охранение, так что занять его было не трудно. Во 2-й тд немцев перед наступлением были сформированы три «боевые группы». Из них первая была основной ударной силой и имела в своем составе в том числе батальон танков 3-го танкового полка.

Отправлено спустя 1 минуту 46 секунд:
Изображение
Из ЖБД 2-й тд:
9.13 Боевая группа 1 достигает Петелинки.
10.12 Боевая группа 1 достигает окраины леса 1 км севернее Петелинки.

Теперь, если взглянуть на карту, то кажется действительно, что немцы проехали Дубосеково и не заметили,

Изображение
Однако читаем дальше ЖБД:

13.30 промежуточная сводка в V армейский корпус: Боевая группа 1 ведет бой с противником, который упорно обороняется на лесных опушках южнее шоссе, по линии севернее Ширяево-1,5 км южнее Петелинки.

Изображение
Оказывается после пяти часов боя немцы так и не преодолели позиций 4-й и 5-й рот 1075-го СП, а «1,5 км южнее Петелино (Петелинки)» – это и есть разъезд Дубосеково, которого, как помним, нет на немецкой карте. Более того в промежуточных выводах далее в ЖБД написано:

Впечатление: южнее шоссе не слишком сильный противник упорно обороняется, используя лесные массивы.

То есть вопреки современным мифами, о том, что никакого подвига у Дубосеково не было, немцы заметили там «панфиловцев», причем еще как!

Что же произошло, и почему продвинувшись уже за Петелино (Петелинки) справа от 4-й роты противник застревает перед «линией Ширяево - 1,5 км южнее Петелинки»?

Ответ частично дает беседа с одним из «панфиловцев», участником боя – Б. Джетпысбаевым (стенограмма 2 января 1947 года). Почему его мнение нам интересно? Джетпысбаев был неграмотным, газет не читал, о том, что писали про «подвиг 28 панфиловцев», ничего не знал, - фактически его воспоминания оказались свободны от «фантомов» пропаганды и мнения других участников боя.

Джетпысбаев: «Моя рота стояла метрах в 500 от Клочкова. Клочков стоял со своей ротой у самой железной дороги, я стоял левее. С утра 16 ноября начали бой. К нам подошли 4 немецких танка. Два из них подбили, два вырвались. Атака была отбита. Большинство танков пошло к разъезду Дубосекова... Мы видели: поворачиваются, и туда идут танки. Там шел бой…»

То есть, столкнувшись с обороной 5-й роты вдоль опушки леса, усиленной завалами и минно-взрывными заграждениями (опять из ЖБД – «10.30 Донесение 74-го артполка (A.R.74): Передовая линия боевой группы 1 по окраине леса 300 м севернее Ширяево. В лесу неприятель. Дозоры разведывают дорогу»), немцы из 1-й БГ стали постепенно «сдвигать» свои усилия все левее – сначала к разъезду («к Клочкову» - 4-й роте). А прорыв обороны немцам удалось сделать на участке 6-й роты, – ее позиции были фактически в чистом поле уже за железной дорогой, - просто идеальное место для основной массы танков 1-й БГ немцев. Остатки 6-й роты после атаки по свидетельству командира 1075-го СП Капрова отошли за насыпь железной дороги.

Изображение
После этого три роты 2-го батальона фактически оказались в «мешке», имея в тылу только лес без дорог, трудно проходимый зимой. Такая изоляция от основных сил, по-видимому, и привела к тому, что в наших документах – в дивизии и выше, какие-либо данные о бое у Дубосеково отсутствуют. Информацию просто невозможно было «подать на верх». А потом будет просто некому...

Далее в дело вступает 3-я боевая группа 2-й тд немцев. В ее составе рота танков, а также артиллерия, в том числе «новинка сезона» - шестиствольные реактивные минометы Цитата из ЖБД за 14.11.1941 о постановке задачи:
Боевая группа 3 следует за боевой группой 2 и зачищает местность до расположения боевой группы 1.

То есть, БГ 3 наносит удар вдоль оставшейся обороны 1075-го полка, «зачищая» тех, кто выжил.
Из ЖБД 2-й тд:
13.30 промежуточная сводка в V армейский корпус: ... Боевая группа 3 своим правым флангом зачищает местность западнее Нелидово-Никольское.

Изображение
Далее 3-я БГ должна была ударить по остаткам 2-го батальона 1075-го полка.
Вот как это вспоминает Джетпысбаев: «Перед заходом солнца подбегает один боец связной: — Клочков погиб, туда просят помощь. У нас людей мало осталось. Много убитых и раненых. Мы впереди отбиваем атаки, сзади, прямо к нам идет немецкий танк. Танки обошли и появились сзади…»


Действительно, 3-я БГ наносила удар уже в тыл 5-й роты Джетпысбаева, а позиции 4-й роты, видно, «сворачивались».

До какого времени еще держались «панфиловцы» у Дубосеково? Джетпысбаев говорит, до «захода солнца». Косвенно это подтверждают соседи «панфиловцев» слева – 50 конная дивизия корпуса Доватора. Вот цитата из воспоминаний о ее боевом пути (бой идет за уже знакомое нам село Морозово, которое немцы якобы заняли еще утром):
«Несмотря на то, что уже почти стемнело, атаки продолжались с неослабевающей силой. Вражеские цепи надвигались на наши позиции, откатывались назад, перестраивались, пополнялись и снова устремлялись вперед. К грохоту артиллерийской канонады присоединились новые, еще не знакомые конникам звуки — гитлеровцы ввели в действие шестиствольные минометы».

Изображение
Батарея шестиствольных минометов

Дело в том, что шестиствольные минометы у 2-й тд были только в составе 3-й БГ, а 5-я тд немцев, с которой в основном сражались конники Доватора, их не применяла – такое (шум стрельбы «скрипух»), точно, не забудешь!

Изображение
Из этих фактов можно сделать вывод, что сопротивление у Дубосеково продолжалось практически весь световой день и только к заходу солнца немцам удалось «свернуть» там оборону 2-го батальона 1075-го полка. Фактически бой закончился гибелью всех трех рот: по свидетельству Капрова в 4-й роте из 140 человек погибли 100, по свидетельству Джетпысбаева из 75 человек его 5-й роты из боя вышли только 15.

В результате, в 19.00 вынужден был оставить свой КП за Дубосеково командир 1075-го сп Капров, успев только передать по радио: «Окружен. Обороняют только КП»!

Изображение
Через несколько дней от всего стрелкового полка 1075 останется всего 120 человек... то есть более чем из трех тысяч человек. Национальный состав полка кыргызов - 11 % - казахов -11% - русских- 67% - украинцев - 8% - остальные 3% - представители других национальностей Советского Союза.


Вероятности отрицать не могу, достоверности не вижу. М. Ломоносов

Foxhound
Сообщений в теме: 5
Всего сообщений: 244
Зарегистрирован: 20.07.2019
Образование: школьник
 Re: «ТАНКО-БОЯЗНЬ»

#3

Сообщение Foxhound » 13 окт 2019, 17:29

Во время мировой войны 1914–1918 гг. англичане оказались единственным народом, создавшим новое средство борьбы. Британский ум в соединении с развитой техникой произвел на свет танк, совершивший переворот в военном деле.

Танк был создан с целью оказать помощь и защиту пехоте при наступлении под огнем. Он был первым оружием, действительно достигшим этой цели, хотя многие попытки в этом направлении делались и раньше, начиная от боевых колесниц древних ассирийцев до парусного корабля на колесах, построенного, как говорят, для принца Оранского в 1579 г.

Первая механическая повозка этого рода была изобретена по всей вероятности в 1769 г. французом Кюньо, установившим паровую машину на повозке. Ему удалось добиться скорости в 4 км, но он вынужден был останавливаться каждые 20 мин., чтобы поднимать давление пара. Когда же изобретатель, показывая свое изобретение представителям французского правительства, свалил каменную стену, — он был посажен в тюрьму.

Первым реальным шагом по пути создания танка была изобретенная одним американцем в 1888 г. паровая самодвижущаяся повозка на бесконечных гусеничных рельсах; в свою очередь, гусеница была изобретена англичанином Рихардом Ловеллем Идживортом, запатентовавшим ее в 1770 г.

Предшественником танка в отношении многих деталей, особенно механизма управления, явился трактор с созданием двигателя внутреннего сгорания. Его дальнейшее развитие было совершенно ясно, так как комбинация этого двигателя с гусеничной цепью дала возможность сконструировать повозку, способную передвигаться без дорог и по болотистому грунту благодаря распределению веса машины на большой площади.

Еще до мировой войны военное министерство производило разные опыты с гусеничными тракторами, снабженными двигателями внутреннего сгорания, хотя при этом оно и не преследовало непосредственных боевых целей, а в 1903 г. Писатель [8] Уэллс предсказал и живо описал странные боевые машины, похожие на танки.

В 1912 г. австралиец Моле предложил военному министерству проект ползучей боевой гусеничной машины. Благодаря применению штырей на концах и гибких гусеничных цепей для езды по кривой эта машина, по-видимому, имела преимущества перед танками. Однако, это сенсационное предложение было скоро забыто, и проект Моле не оказал никакого влияния на действительное изобретение танка; военное министерство не принимало в нем никакого участия, а предложение Моле вообще не было известно до конца войны.

Известна также история с водопроводчиком из Ноттингама, представившим военному министерству за несколько лет перед мировой войной проект вездеходной машины. Этот водопроводчик получил несколько обычных в таких случаях писем, но о дальнейшем ничего не слышал. Через несколько лет по окончании войны проект был обнаружен в одном из пыльных шкафов с резолюцией: «Этот человек болен».

Немцы также могут претендовать на изобретение танка, так как в 1913 г. некий Гебель сконструировал бронированный сухопутный крейсер, страшный своими ощетинившимися пушками. Этот крейсер переходил в Познани через треугольные препятствия высотой 90 фут. (около 27 м). В 1914 г. он сделал попытку повторить показ своей машины перед широкой публикой на стадионе в Берлине, но во время преодоления короткого подъема в 30° машина остановилась, и никакие усилия изобретателя не могли заставить ее вновь начать движение. Долгое ожидание надоело публике, она стала протестовать и требовать обратно входную плату; в несчастного изобретателя полетели даже камни, и он больше не осмелился показывать свое изобретение публично.

Все эти предварительные попытки не дали никаких результатов, потому что им недоставало страшного импульса войны, но мировая война сделала изобретение танка неизбежным.

Через два месяца после начала войны положение на Западном фронте застыло на всем пространстве от бельгийского побережья до швейцарской границы. Почти непрерывно тянулась длинная линия окопов, защищенная широким поясом колючей проволоки, пулеметами и скорострельной артиллерией. Ни одна из воюющих сторон не была в состоянии прорвать этот фронт, и все попытки наступления имели своим результатом тяжелые потери, так как атаковавшие войска задерживались проволокой и расстреливались пулеметным огнем.

В 1915 г. германским армиям почти удалось прорвать фронт союзников на Ипре благодаря применению ядовитых газов. Но этот метод ведения войны, стоявший в противоречии с Гаагской конвенцией, отразился на самих немцах. Союзники также стали [9] применять ядовитые газы, а так как преобладали западные ветры, то немцы страдали от газов больше, чем союзники. К тому же довольно скоро было найдено и противоядие в виде противогазов.

Все же отравляющие вещества не были в состоянии сыграть решающую роль. Необходимо было создать совершенно новое средство борьбы.

В октябре 1914 г. полк. Свинтон — человек с большим кругозором и фантазией, работавший в качестве военного корреспондента в британской экспедиционной армии, — пришел как «очевидец» к сознанию необходимости бронированной машины, которая была бы в состоянии прокладывать себе дорогу через проволочные заграждения, переходить через окопы и разрушать или раздавливать пулеметные гнезда.

Один из его друзей написал ему об американском тракторе Холт, который мог карабкаться на крутые склоны. Свинтону пришла мысль использовать эту машину, и 20 октября 1914 г. он послал в военное министерство проект гусеничных истребителей пулеметов. Они должны были быть тяжело забронированы, вооружены пушками, пулеметами, иметь способность переходить через окопы и разрушать проволочные заграждения.

Так родилась идея танка.

Его история (пока эта идея оформлялась и стала спустя 15 месяцев реальным танком) является историей долгой борьбы с бюрократизмом.

Военное министерство не относилось благосклонно ни к одному оригинальному предложению. Некоторые из высших чинов утверждали, что на постройку подобной фантастической машины потребуется несколько лет, а тем временем будет закончена война, — и проект был положен под сукно.

Но полк. Свинтона было не так легко запугать. В январе 1915 г. он вернулся на службу и опять потребовал, чтобы военное министерство рассмотрело его предложение. На этот раз кое-что было сделано. В феврале 1915 г. были произведены испытания на препятствиях, преодолевать которые танк не был предназначен, а потому естественно, что результаты получились неудовлетворительные. В мае был также испытан колесный трактор Фостэр-Даймлер с двигателем в 155 л. с. Он снабжен был приспособлением для перехода через окопы, но оно также оказалось неудовлетворительным, — и таким образом идея сухопутного крейсера была заброшена как непрактичная.

Между тем независимо от военного министерства опыты и проектирования производились и другими учреждениями. На предложение Свинтона обратил внимание Уинстон Черчиль — первый лорд адмиралтейства; его богатое воображение сразу схватило огромные возможности этой идеи. В январе 1915 г. Он [10] написал премьер-министру Асквиту о необходимости постройки машин, способных переходить через окопы, а также предложил использовать большие броневые щиты на колесах и снабдить паровые тракторы броневыми закрытиями. Тем не менее его идея не дошла до создания такого оружия наступления, как бронированная повозка для передвижения войск под огнем. У него тоже появилась идея, подобная идее майора Хетэрингтона, — построить большой сухопутный трехколесный корабль, который должен был состоять из платформы на трех колесах, быть снабжен тремя башнями с двумя 4-дюймовыми пушками в каждой и дизель-мотором Санбим в 800 л. с. Диаметр колес должен был иметь 12 м, длина платформы — 30 м, высота — около 14 м, клиренс — около 5 м и наибольшая скорость — около 13 км/час.

Предполагалось, что эта страшная машина будет в состоянии преодолевать водные преграды, имеющие достаточные отмели и ширину от 6 до 9 м. Она должна была благодаря своему клиренсу форсировать реки с хорошим дном и глубиной до 4½ м. Такие небольшие препятствия, как мели, рвы, мосты, траншеи и проволочные заграждения, она должна была легко преодолевать. Оптимизм 1914 г. был таков, что надеялись применить эти машины для перехода через Рейн.

Созданная в феврале 1915 г. для изучения этого вопроса комиссия по сухопутным кораблям пришла к заключению, что вес такой большой машины будет не меньше 1000 т и что она представит собой большую цель для артиллерии. Поэтому было принято решение построить машины меньшего размера, причем заказано было 6 пятиметровых большеколесных сухопутных кораблей. В то же время производились опыты с паровыми катками, соединенными между собой гусеницами и тракторами.

В июне 1915 г. военное министерство, которое в мае окончательно отвергло идею сухопутных крейсеров, неожиданно узнало о работах комиссии сухопутных кораблей адмиралтейства. Была организована объединенная комиссия военного и морского министерств.

От больших сухопутных кораблей теперь отказались, так как их деревянные модели показали фантастичность конструкции, а в августе встретилось новое препятствие: дивизион броневых автомобилей был расформирован, а 20-я эскадрилья королевской морской авиации, выполнявшая испытательную работу, находилась под угрозой отправки в армию.

Когда армия отказалась дать хотя бы одного человека для подобного сухопутного флота, комиссия в отчаянии обратилась к суфражисткам; 60 женщин немедленно выразили добровольное желание помочь. Однако их помощь не потребовалась, так как удалось убедить адмиралтейство оставить 20-ю эскадрилью и даже усилить ее с 50 до 600 человек. [11] В это время инициатор идеи танков полк. Свинтон вернулся из Франции для занятий в военном министерстве. Узнав о существовании комиссии, он принял активное участие в ее работе.

Два инженера — Триттон и лейтенант Вильсон, — работая днем и ночью, закончили проект «Маленького Вилли». Полк. Свинтон, осмотрев в Линкольне модель его в натуральную величину, так описал ее в своем письме генеральному штабу:

«Моряки изготовили первый экземпляр гусеничной машины, которая способна переходить через канавы шириной 135 см и вращаться вокруг своей оси, подобно собаке, у которой на спине сидит блоха».

Однако, во время испытаний выявились некоторые недостатки «Маленького Вилли» вследствие плохой уравновешенности. На этот раз военное министерство предъявило требование, чтобы машина переходила через окоп шириною в 1½ м с бруствером высотой в 135 см. Но для этого «Маленький Вилли» не имел достаточной длины. Тогда Вильсон и Триттон вновь принялись за проектирование, считая, что для выполнения указанной им задачи потребуется колесо диаметром в 4½ м. Они долго обдумывали и чертили, пока, наконец, у них возникла блестящая мысль — сделать гусеницу, охватывающую весь корпус машины.

Тогда они с большим воодушевлением разработали специфические черты первого танка, конструкция которого была основана на идее применения больших колес. Нижняя часть этого танка действительно представляла нечто вроде сегмента колеса, а гусеничные цепи, вместо того чтобы двигаться по окружности, поднимались около оси практически под углом в 90° и двигались вдоль верхней части корпуса танка.

Хотя на бумаге все было готово, необходимо было произвести многочисленные опыты, чтобы создать достаточно прочные гусеничные цепи, соответствовавшие большому весу машины. Были испытаны различные виды гусеничных цепей, но безуспешно. Казалось, что в конце концов изобретатели вынуждены будут признать себя побежденными. В отчаянии они испытали ременные гусеницы из балаты (суррогат каучука). После этого они применили стальные траки. Таким образом был создан танк «Вильсон», названный потом «сороконожкой», и, наконец, «Мать», так как он был первым танком. Все танки этого типа были названы «Большой Вилли». Модель такого танка в натуральную величину была осмотрена и одобрена представителями военного ведомства.

Идея ведения гусеницы по верху корпуса оказалась очень удачной, но повлекла за собой ряд затруднений. Так, затруднения вызвало размещение пушек. В конце концов они были размещены в спонсонах с каждого борта танка (спонсон — морской [12] термин, обозначающий конструкцию на борту корабля, в которой помещается пушка). Такая конструкция допускала стрельбу с одного борта во всех направлениях. Вместе с двумя 6-дюймовыми пушками и броней эти 2 спонсона в каждом танке весили около 3 т.

Таким образом, в декабре 1915 г. фирмой Ростэр в Линкольне постройка первого танка была закончена. Результаты испытания танка пробегом были блестящие.

По поводу этого первого танка Черчиль написал в декабре 1915 г. в штаб английской экспедиционной армии на Западном фронте, предлагая применить танки совместно с пехотой, которая должна была двигаться за ними под прикрытием их брони для прорыва неприятельского фронта. Эти атаки он предлагал производить ночью, с применением мощных прожекторов.

Новый командующий английской армией ген. Дуглас Хэйг затребовал дополнительных сведений о танках. Для этой цели в Англию был командирован подполковник инженерного корпуса Эллис, ставший впоследствии командиром танкового корпуса.

Конструкция первого танка, естественно, держалась в большом секрете. Всех связанных с работой по танкам обязали соблюдать полную тайну, а заподозренным в раскрытии секрета угрожало наказание тюрьмой. Кроме того, принимались и другие меры по сохранению тайны.

На первой стадии производства машина была похожа на цистерну, поэтому было решено назвать ее «водовозом». Но это название, из опасения вызвать насмешки, было заменено названием «танк» (tank — резервуар). Так появилось название, под которым эта машина известна во всех частях мира.

В феврале 1916 г. этот танк был показан Ллойд-Джорджу и лорду Китченеру. Все присутствующие были восхищены машиной, за исключением лорда Китченера, который сказал, что при помощи этой дорогой игрушки война не будет выиграна. Немедленно по заявке штаба экспедиционной армии было заказано 40 танков. Военное министерство увеличило этот заказ до 100 танков.

Заказ на первую сотню танков, увеличенный впоследствии до 150 штук, был выдан трем фирмам — Фостер в Линкольне, Метрополитен-вагон и Финансовой компании в Бирмингаме. В это время в стране ощущался недостаток стали, и все заводы были заняты производством снарядов, но английские инженеры доказали, что они могут в короткое время выполнять труднейшие работы.

На заводах, с целью сохранения тайны, танки выполнялись как заказ русского правительства на цистерны, в подтверждение чего на каждом танке было написано по-русски: «Осторожно. [13] Петроград». Таким образом, танки производились совершенно открыто, и этим путем удалось сохранить тайну в течение шести месяцев.

В марте 1916 г. был сформирован тяжелый взвод моторизованных пулеметов. Необходимые для него офицеры и рядовые были набраны из других полков, причем каждый из них имел ту или иную техническую подготовку. Все было предупреждены, что они набираются для опытной бронеавтомобильной части. Лагерь был расположен в Бизли, и двое из вновь прибывших были изумлены, узнав, что корпус моторизованных пулеметов два дня тому назад отправился в Сибирь. Однако, «Сибирь» оказалась названием расположенного неподалеку лагеря. После курса обучения с пулеметами Виккерса и Гочкиса и с шестифунтовой пушкой взвод в июне 1916 г. был направлен на танкодром в Эльведен, из района которого было удалено все население и все дороги были закрыты. Площадь танкодрома составляла около 64 км2. Поверхность танкодрома представляла точную копию одного из позиционных участков во Франции и строго охранялась. Никто не мог проникнуть туда без специального пропуска, а бывшие там войсковые части находились как бы в плену, так как выход оттуда был возможен только по специальному пропуску, который очень трудно было получить. Самолетам было строго запрещено летать над этим районом под угрозой обстрела. Яркие плакаты предупреждали население об опасности в этом минированном районе. Ходили слухи, что там роется туннель в Германию...

Личный состав батальона пулеметного корпуса был, естественно, доведен до высшей степени возбуждения. Он с нетерпением ждал прибытия таинственных машин, о которых ходили слухи, что они могут карабкаться на деревья, переплывать реки и прыгать, как кенгуру.

Вследствие производственных затруднений изготовление танков шло не так быстро, как предполагалось; кроме того, имелся недостаток 6-фунтовых снарядов, которые получались из Японии.

Наконец на танкодром прибыло несколько танков марки «Большой Вилли» и немного танков марки «Малый Вилли». Началось обучение. Офицеры и солдаты отдались этому делу с большой страстностью и были готовы посвятить все свое время вождению танков и работе с ними. Всякие неудачи рассматривались как прекрасный опыт, который давал им возможность испытывать свои знания механизма, и хотя для обучения было немного машин (многие команды не имели своих собственных танков до прибытия в августе во Францию), но они все же одолели все, что можно было выучить на «домашнем фронте».

Огромный сюрприз был уже почти готов... [14]

Глава II
Что такое танк и как он передвигается

Если смотреть на танк сбоку, то он имеет форму параллелограмма с закругленными углами. В нижнем углу, в корме, помещались ведущие колеса, зубья которых сцеплялись с выступами траков. В переднем верхнем углу помещались «ленивцы», т. е. колеса, которые направляли гусеницы и которые давали возможность регулировать их натяжение. Обе гусеницы охватывали корпус. Вес всей машины передавался на гусеницы через катки, размещенные вдоль обоих бортов корпуса по нижней его стороне. Эти и некоторые другие основные конструкционные данные являются общими для всех типов танков, а потому описание их первых типов станет более ясным, если рассмотреть чертеж разреза более позднего типа танка M-V, помещенный на стр. 66.

Внутри стального корпуса размещались механизмы и команда; помещение имело высоту в 210 см и было довольно тесно. В передней части машины, напоминавшей бронированную рубку рулевого, сидели командир танка и водитель. Верхняя часть рубки поднималась на 30 см над гусеницами; в передней ее стенке, в щитке водителя, имелись прямоугольные отверстия, которые могли закрываться изнутри щитками. Ниже наблюдательных отверстий передняя стенка шла наклонно вниз до уровня ног, где она встречалась с днищем, которое поднималось наклонно вверх, делая, таким образом, нос танка рыбообразным. Такое очертание было необходимым для того, чтобы удобно разместить ноги командира и водителя.

Водитель сидел с правой стороны и управлял коробкой передач, а командир танка занимал место с левой стороны и, работая тормозами, управлял направлением движения танка

В средней части конической башни между наблюдательными щелями был установлен пулемет в шаровой установке, благодаря чему его можно было вращать во все стороны без образования щелей. Сиденье командира было несколько выше сиденья водителя, что давало ему возможность лучше наблюдать. Размещение командира и вооружения (M-IV) показано на рис. 3 (стр. 43).

Центральная часть танка была занята двигателем, по обе стороны которого находились узкие проходы. От верхней части двигателя к глушителю шло несколько трубок, а от него шла длинная выхлопная труба к корме танка наклонно вниз почти до уровня земли, чтобы выхлопное пламя не демаскировало [15] танка. В первых образцах танков глушителей не было, вследствие чего шум, искры и пламя демаскировали его. Для устранения этого некоторые команды устанавливали глушители из масляных банок или тушили искры мокрыми мешками. Некоторые же прикрывали выхлопную трубу глиной и грязью.

В кормовой части танка был установлен дифференциал с полуосями; передача на ведущие колеса передавалась цепями. Между дифференциалами и мотором помещалась коробка передач, а поверх нее заводная рукоять. Около задней стены помещался радиатор с вентилятором. От радиатора трубы шли вдоль крыши к двигателю.

С каждой стороны танка имелись спонсоны, в которых помещались пушка и пулеметы; при этом орудийный танк был вооружен двумя 6-фунтовыми пушками с вращающимся щитом и четырьмя пулеметами, а пулеметный танк имел более узкие спонсоны и был вооружен шестью пулеметами.

В обоих типах танков боеприпасы и снаряжение располагались на полках между верхней частью двигателя и крышей танка.

В спонсонах орудийных танков имелись неудобные узкие двери. У пулеметных танков было только по одной узкой двери в 2 фута вышиной под спонсонами. Выйти из танка можно было только ползком. В случае пожара эти двери были бесполезны.

В крыше танка имелся, кроме того, лаз, снабженный бойницами для револьверов, а в задней стенке танка около радиатора имелось отверстие, через которое с трудом мог протиснуться худощавый человек.

Температура внутри танка была 125° по Фаренгейту (около 52° по Цельсию), хотя воздух, всасывавшийся для охлаждения мотора, несколько и освежал помещение.

Первый танк M-I имел хвост в виде двух колес, которые при помощи гидравлического механизма можно было приподнимать или прижимать к земле; они должны были помогать при переходе через препятствия и уменьшать при этом удары. Впоследствии они были упразднены. Эти колеса видны на рис. 1 и 2 на стр. 18 и 24.

В первых танках стоял 6-цилиндровый 105-сильный мотор Даймлер. Мощность мотора передавалась через первую 2-скоро-стную коробку, управлявшуюся водителем и имевшую первые 2 скорости и задний ход. Она управлялась водителем без посторонней помощи. Кроме первой коробки скоростей были еще вторые 2-скоростные коробки передач на концах полуосей дифференциала, по одной с каждого борта, которые управлялись помощниками водителя. Передача на ведущие колеса была цепная.

Гусеничные цепи шли вокруг корпуса и состояли из 90 стальных звеньев. [16]

Движение танка происходит таким образом, что ведущие колеса, находясь в сцеплении со звеньями гусеничных цепей, толкают корпус танка вдоль них, причем гусеницы по грунту не передвигаются. Таким образом, танк укладывает сам свои рельсы, движется по ним, затем поднимает их за собой, ведет их вокруг своего корпуса и вновь укладывает их перед собой.

Способностью брать крутые подъемы танк обязан этим охватывающим его гусеницам, так как независимо от угла наклона машины всегда имеется налицо поверхность сцепления. Подъем гусениц в передней части машины давал последней возможность преодолевать вертикальные препятствия, вроде стенок и брустверов. Соприкосновение с грунтом гусеницы имели на протяжении не более 1,2–1,5 м, показывая тем самым свое сходство с большим колесом и вызывая качание танка во время движения.

Центр тяжести практически совпадал с центром машины. Хороший водитель мог заставить машину качаться на гребне холма, как на волне, а также спустить ее очень мягко по крутому склону. Известен только один случай, когда танк, лишившись управления на крутом склоне, покатился безудержно вниз.

Для пуска танка в ход водитель открывал бензин, а 3–4 человека команды вращали огромную пусковую рукоять, пока мотор не начинал работать с сильным ревом.

В первых танках бензиновые баки помещались внутри по обеим сторонам в передней части машины и бензин подавался в карбюратор под действием силы своей тяжести. Вследствие этого подача бензина прекращалась, когда танк попадал в воронку от снаряда, имея нос книзу, — и в таких случаях применялся опасный способ подачи бензина руками или наполнение карбюратора прямо из бака. Позднее была принята система подачи горючего под давлением, но так как часто она плохо работала и несомненно была опасна, то была заменена системой «Автовак», которая на танке M-IV работала так, что всасывала бензин из баков, расположенных снаружи, и подавала его в карбюратор под действием силы тяжести.

Когда мотор начинал устойчиво работать, люки в спонсонах закрывались и завинчивались изнутри, и танк выходил в бой. Водитель был полностью занят работой по управлению танком, поглядывая через наблюдательные щели Вперед и производя необходимые для поворота манипуляции с коробкой скоростей. Командир с картой и аэрофотосъемками на коленях вел наблюдение через наблюдательные щели или через перископ, следил за местными предметами, давал указания водителю, указывал артиллеристам цели и в случае надобности вел огонь перед танком из своего пулемета. [17] Позади него в спонсонах артиллеристы, стоя на коленях, напряженно следили за полем боя, выискивая неприятельские пулеметы и артиллерию.

Во время выстрела из пушки ужасное гудение наполняло танк, а при откате казенная часть пушки перемещалась около самого лица наводчика, защищенного щитом. Пустые гильзы выбрасывались наружу через небольшое отверстие в нижней части дверцы спонсона. Стрельбу из пулемета в задней части спонсона производил заряжающий номер 6-фунтовой пушки, а иногда помощник водителя, сиденье которого было расположено около дифференциала.

Случалось, что обе пушки стреляли одновременно, производя оглушительный гром, в котором утопал шум 105-сильного мотора. Танк наполнялся пороховым дымом и отработанными газами мотора, но команда не осмеливалась открыть какую-нибудь щель для проветривания из опасения перед неприятельскими пулеметами, пули которых ударяли по броне, подобно граду.

Танк имел 4 скорости — от 1,2 до 6,4 км/час, а его средняя скорость по пересеченной местности была 3,2 км/час.

Водитель был в состоянии управлять только первыми двумя скоростями. Для перехода на 3-ю или 4-ю скорости он привлекал внимание своих помощников ударами правой руки по капоту двигателя и пальцами указывал им желаемую скорость. Помощники водителя посредством своих рычагов устанавливали желаемую скорость, а водитель, работая сцеплением, помогал им.

При неблокированном дифференциале возможно было делать небольшие повороты при помощи тормозов, которыми управлял Командир танка. Для поворота танка дифференциал блокировался, а соответствующая бортовая коробка скоростей (при повороте налево — левая и обратно) ставилась в нейтральное положение (сигналом для этого служил кулак водителя). Кроме того, протормаживалась соответствующая гусеница, которая благодаря этому переставала работать, и танк вращался вокруг своей оси.

Опытный водитель мог производить эти повороты танка без рывков. Но эта работа требовала большого времени и терпения. Будучи окружен неприятелем, танк часто упускал ценные возможности, вследствие чего его боеспособность уменьшалась наполовину.

Оба типа танков имели длину 7,925 м и. высоту 2,45 м. Пушечный танк имел ширину 4,05 м, включая спонсоны, и весил 28 т. Пулеметный танк имел ширину 3,15 м, включая спонсоны, и весил 27 т. Первый пушечный танк M-I имел длину 9,75 м, включая хвост, а пулеметный танк этого же типа имел ширину 4,125 м. [19]

Пo ровной местности танк мог двигаться со скоростью 90–110 м в минуту; по пересеченной местности его скорость не превосходила 27–36 м в минуту, а ночью она была около 13 м в минуту. Запас хода измерялся 24 км, причем танк мог работать без пополнения горючим около 8 час. Это же время было пределом выносливости команды. Танк мог переходить через окопы, двигаться по вспаханному полю, переходить через насыпи, стенки и живые преграды. Он мог также проходить сквозь проволочные заграждения, оставляя за собой две тропинки, вдоль которых могли двигаться цепочки пехотинцев.

Конечно, имелись серьезные препятствия, перед которыми танк даже останавливался, например пни, очень толстые деревья, широкие и глубокие окопы, очень мягкий и скользкий грунт и крутые подъемы, которые приходилось брать по диагонали. В случаях, когда окопы были шире 3,6 м и глубже 1,8 м, носовая часть танка, вероятно, падала бы в окоп и зарывалась бы в противоположную вертикальную стенку, не имея возможности вылезть из окопа.

Способности танка преодолевать окопы были значительны: крутизна преодолеваемого подъема на сухом грунте — около 1 : 1,2, на сыром грунте — 1 : 2,5, на очень сыром грунте — 1 : 4. Он мог преодолевать вертикальные насыпи высотой в 1,8 м, если же крутизна была 1 : 1 (45°), он мог брать такие подъемы Протяжением в 3,6 м. С другой стороны, он мог преодолевать отвесные пороги в 3,6–4,5 м, но это в большой степени зависело от степени твердости грунта и искусства водителя. Окопы шириной в 2,4–3 м переходились танком легко, 3,6-метровые обычно не представляли большого препятствия.

О мощности танка можно судить по тому, что отдельные деревья толщиной в 37,5–60 см не могли его задержать, однако, это должно было делаться осторожно, так как в противном случае танк мог легко оказаться вывешенным, т. е. его гусеницы теряли сцепление с грунтом. Тонкие деревья танк проходил легко.

Конечно, танк не мог проходить через заболоченные места или реки с болотистым дном; он мог преодолевать брод глубиной не больше 30 см с дном, покрытым гравием, и проходить через реки глубиной в 45 см с крепким дном. Он избегал двигаться по дорогам с резкими поворотами и длинными подъемами крутизной более 1:2. По возможности танки остерегались двигаться по покрытым щебнем дорогам, так как при движении по ним часто ломались траки. При прохождении через разрушенные здания нужно было держаться подальше от упавших крыш, так как под ними часто скрывались большие фундаменты или [20] воронки от снарядов или какие-нибудь ловушки. Кроме того, необходимо было избегать двигаться по узким дорогам с поднимающимися по обеим сторонам откосами, так как возможности наблюдения становились очень ограниченными и трудно было опознавать замаскировавшиеся пушки.

Лабиринтов окопов также необходимо было избегать, так как при прохождении танка через убежища они могли разрушиться и похоронить под собой машину.

Пушечные танки, ввиду их большой ширины могли двигаться среди деревьев, если расстояния между ними были не меньше 5,4 м.

Хотя танк производил большой шум, все же этот шум мог быть настолько приглушен, что можно было подойти к неприятельским позициям на 200 м. При движении танков позади линии своих войск применялся артиллерийский или пулеметный огонь с целью маскировки шума танков.

Лучшим видом грунта, для танков был твердый грунт с горизонтальной поверхностью, способный выдержать давление в 1,5 кг/см2. Грунт с большим содержанием мела, гравия или камней был наиболее благоприятным для действия танков. На участках, густо изрытых снарядными воронками, было лучше двигаться по остаткам разрушенной дороги, так как это давало возможность преодолевать наиболее трудно-проходимые участки.

Во время разведки пути пригодность грунта устанавливалась втыканием в него трости. Грунт, способный выдержать давление 1,5 кг/см2, оказывал большое сопротивление проникновению в него трости, и только под давлением двух рук ее удавалось опустить на глубину 30–45 см. В грунт, выдерживавший давление в 1 кг/см2, можно было воткнуть трость на глубину 30–45 см. В сырую почву трость можно воткнуть полностью, что соответствовало давлению меньше 0,5 кг/см2; на таком грунте действия танков были невозможны.

Глава III
Танки на Сомме

В конце июля 1916 г. были приняты решения немедленно отправить танки во Францию для применения их в осенних боях.

Вследствие наличия небольшого числа танков и очень малого количества подготовленных танковых экипажей, танковый комитет просил начальника генерального штаба обождать с применением танков до весны 1917 г., когда должно было быть [21] изготовлено большое количество танков. Он указывал, что танки могут быть эффективными только при массовом применении. Применение же их в незначительном числе и без достаточно обученного личного состава не даст возможности использовать полностью эффект внезапности.

Французы, начавшие в это время строить танки своих оригинальных типов, также настаивали на отсрочке, пока их машины не будут готовы. Они аргументировали необходимостью применения танков английской и французской армиями в один и тот же день, чтобы обе армии могли использовать элемент внезапности для нанесения немцам решающего удара.

Но английское командование во Франции отказалось изменить свое решение. Сражение на Сомме началось 1 июля 1916 г., я хотя английские войска продвинулись всего на 6 км, их потери были очень велики. В первый день наступления потери только в одной английской армии составляли 60 тыс. человек. Цвет армии Китченера — лучшая армия добровольцев — уничтожался по частям в бесплодных попытках прорвать германскую оборону. Дух армии был подавлен, и новые боевые средства — танки — должны были его поднять.

Однако, в Тэтфорде танки, будучи в ремонте, находились в таком состоянии, что для приведения их в готовность, принимая во внимание неопытность в новом деле, требовалось несколько месяцев. Тем не менее лейтенант Стерн, человек очень энергичный, гарантировал их готовность через 10 дней. Для этого в его распоряжение было предоставлено по его просьбе 40 рабочих.

15 августа была отправлена из Англии во Францию первая партия танков. Во Франции эти танки группировались в специально созданном центре обучения в Инвранш; к. концу августа там скопилось 50 машин.

После осмотра и регулировки машин, а также некоторых упражнений в разрушении проволочных заграждений и пулеметных гнезд танки были отправлены на позиции, куда они прибыли 10 сентября.

Здесь команды провели лихорадочную работу по установке новых пушек, испытанию запасных частей для двигателей и укреплению маскировочных сетей; они подбирали предметы снаряжения и изучали многочисленные инструкции, карты и аэрофотоснимки. Так как большинство командиров танков никогда не видело этих инструкций, а многие из них никогда не видели аэрофотоснимков, они скорее были обескуражены, чем поняли что-нибудь.

В каждом танке имелся запасной бак с маслом для мотора и для коробки передач, 2 небольших бака со смазкой, 3 — с водой, запасные стволы для пулеметов, запасной пулемет, клетка с почтовыми голубями, сигнальные флаг и набор сигнальных [22] ламп. В добавление к этому нужно было найти место для 2-дневного запаса продовольствия и для снаряжения экипажа, куда входили танковые шлемы.

Боевой комплект орудийного танка составлял 324 6-фунтовых снаряда и 6 300 ружейно-пулеметных патронов; боевой комплект пулеметного танка составлял 31 тыс. патронов.

В первое время войсковые командиры не знали, как применять этот новый тип бронированных машин. Имелись опасения, что в случае выступления танков перед пехотой их шум может привлечь внимание немцев, которые сосредоточат свой огонь против скопившейся в наших окопах пехоты. Каждому танку указывался боевой курс, причем они должны были выступить по направлению к своим целям на 5 мин. раньше пехоты.

В полосе заградительного огня для них оставлялись проходы Они должны были применяться взводами по 2–3 орудийных машины: орудийные танки — для атаки пулеметов, а пулеметные — для уничтожения живой силы.

13 сентября танки прибыли на свои сборные пункты и пополнились горючим и боеприпасами.

Большинство экипажей никогда не были во Франции. Они были смущены видом поля сражения на Сомме и оглушены все возраставшим громом бомбардировки.

Во время движения ночью они находили дороги забитыми грузовыми машинами и лазаретами. Ряды неутомимых мулов тащили лафетные передки, пушки и снаряды, а многочисленная пехота неторопливо месила грязь. Все продвигались черепашьим шагом. По сторонам дороги находились большие груды снаряжения, продовольствия и снарядов, а местность была усеяна разными предметами.

Всю ночь сигнальные патроны Вери освещали во тьме очертания сломанных деревьев и полуразрушенных строений. Везде чувствовалось беспокойство. В низких местах в тылу скопилось много кавалерии, цветных войск и канадцев. В пехоте все разговоры вращались вокруг большого сюрприза, который был уготовлен немцам.

Танковые команды много работали над тем, что им предстояло делать. Изданных инструкций, карт и расписаний было мало: по одному комплекту на 3 машины; они должны были разучиваться одним экипажем и затем передаваться экипажу следующего танка.

Но и это оказалось бесполезным, так как в 5 час. пополудни накануне боя все указания были отменены и заменены другими, отданными в устной форме.

В эту ночь танки медленно продвигались на свои исходные позиции, т. е. в пункты, расположенные вблизи наших позиций, [23] с которых они должны были начать атаку за 1½ часа перед рассветом.

Ночь была очень темная; грунт был изрыт многочисленными воронками от снарядов; все было покрыто грязью.

Ничего не видя, новые чудовища ползли из одной воронки в другую. Многие из них не сумели прибыть на указанные пункты, некоторые не сумели двигаться из-за поломок, а некоторые безнадежно зарылись. Из выступивших 49 машин не прибыло на исходные позиции 17. Остальные должны были расположиться недалеко от артиллерии, стрелявшей непрерывно всю ночь. Экипажи не спали, несмотря на то, что переход продолжался 24 часа непрерывно, и они были очень утомлены. Тем не менее они были готовы показать себя.

В 5½ час. утра моторы были запущены и танки двинулись вперед.

Семь месяцев прошло с момента заказа танков, и теперь, 15 сентября 1916 г., наступил поворотный момент мировой войны: танки пошли в бой.

Пробиваясь сквозь позиции, танки скользили по грязи, переходили через препятствия, прокладывали проходы в проволочных заграждениях, исчезали в воронках и вновь появлялись из них. В то же время экипажи пытались вдохнуть в себя свежий воздух из отравленной атмосферы, а пушечные выстрелы, оглушая их, раздавались все сильнее и сильнее.

Наконец — германские окопы. Многочисленные фигуры в сером бегут, кричат от страха, спотыкаются и остаются лежать. Танки же продолжают продвигаться вперед. Некоторые падали с грохотом в убежища и скрывались из вида или ныряли в снарядные воронки и беспомощно зарывались. Некоторые проваливались и тихо лежали в тумане, в то время как их экипажи бешено работали около машин. Зато остальные танки проделали хорошую работу.

Один из танков направился в Флер, и немцы в панике бежали перед ним. Большинство из них попряталось в погреба, и новозеландцам, двигавшимся вслед за танками, оставалось только окружить и взять деревню без всяких жертв. Низко летавший самолет, работавший в этот день в качестве разведчика, передал в тыл сообщение, напечатанное в некоторых газетах: «Танк движется по главной улице д. Флер, и английские солдаты идут вслед за ним в хорошем настроении».

Другие танки оказали большую помощь пехоте, проделав проходы в проволочных заграждениях и раздавив пулеметные гнезда.

Один танк стал над германским окопом и пулеметным огнем смел все живое, а затем двинулся вдоль окопа и взял 300 пленных. [25]

Другой танк направился через проволочные заграждения в Гедекур. где смело атаковал артиллерийскую батарею. Ему удалось разбить одну пушку, но прежде чем он сумел сделать еще один выстрел, в него попал снаряд, пробил его и вызвал в нем. пожар. Только двум человекам экипажа удалось спастись из охваченной пламенем машины.

Немцы, по-видимому, слышали, что мы намереваемся применить новый вид оружия (говорили, что эта информация была им передана красивой Мата Гари — яванской танцовщицей в Париже и одним из наиболее опытных германских агентов, — впоследствии расстрелянной французами за шпионаж). Они предупреждали свои войска против паники, но безуспешно. Как: только солдаты увидели страшные железные чудовища, вынырнувшие из тумана и направившиеся к ним, большинство из них обратилось в бегство. Немногие отважные пулеметчики как бы прилипли к своим пулеметами и вызывающе направили огонь на чудовища, но, увидя, что их пули бессильны, также спрятались, чтобы уйти от тяжелых гусениц, раздавливавших их маленькие пулеметы. Из захваченных после этого документов было видно, какой устрашающий эффект произвела горсть танков на деморализованные беспощадной бомбардировкой германские войска. Какую панику произвели танки среди немцев, показывает следующая корреспонденция в одной из немецких газет:

«Все стояли пораженные, как будто потеряв возможность двигаться. Огромные чудовища медленно приближались к нам, гремя, прихрамывая и качаясь, но все время продвигаясь вперед. Ничто их не задерживало. Кто-то в первой линии окопов сказал, что явился дьявол, — и это слово разнеслось по окопам с огромной быстротой».

Немецкое командование было потрясено. Были отданы секретные и строгие приказы, требовавшие от войск держаться любой: ценой и бороться до последнего человека против этих чудовищных боевых машин, которые были безжалостны и чрезвычайно эффективны.

По своему обыкновению, немцы взялись за работу, чтобы создать средства борьбы с танками. С другой стороны, дух наших: войск сильно укрепился. Вначале, когда они увидели эти машины, ползшие подобно слизнякам в пространстве, разделявшем враждебные окопы, они были поражены: они ожидали увидеть нечто сенсационное, а увидели неуклюжие чудовища с боками, раскрашенными во все цвета, с неуклюжими носами, нырявшими; в воронки снарядов, и со смешными хвостами, глухо ударявшими сзади. Когда же через несколько минут пушки этих чудовищ начали греметь, а пулеметы трещать, когда они беспечно ныряли через самую толстую проволоку и разрушали самые [26] крепкие пулеметные гнезда, а пехота в первый раз получила возможность продвигаться вперед без мучений и ранений, — чувство смешного сменилось удивлением и гордостью.

Единственно кто не был особенно доволен — сами танкисты.

Будучи замкнуты в своем тесном железном помещении, они потели от жары, задыхались от порохового дыма и отработанных газов, глохли от шума мотора и рева пушек и были разочарованы достигнутыми результатами, сравнивая их с тем, что от них ожидалось.

Из 32 танков, прибывших на исходные позиции, 9 — вели атаку впереди пехоты и нанесли неприятелю большие потери; 9 — не захватили пехоту, но успешно разрушили несколько укрепленных пунктов; 5 машин застряло, а у 9 — моторы отказались работать.

Конструкция танков была рассчитана для передвижений на сухом и вполне твердом грунте; на Сомме же они вынуждены были двигаться по местности с мягким разрыхленным грунтом, к тому же изрытым воронками. Причинами аварий были некоторые недостатки в конструкции и неожиданные поломки катков и ведущих колес. Экипажи не были достаточно натренированы, а сама операция была недостаточно подготовлена в смысле снабжения и разведки местности, на которой танкам предстояло действовать.

Все предприятие казалось напрасным. Важная тайна была раскрыта ради небольшого продвижения вперед и нескольких тысяч пленных.

Большой прорыв не удался. Кавалерия грустно возвращалась к своим коновязям.

Верховное командование поторопилось. Сами немцы сознавались, что если бы атака была произведена 1 000 танков, то их позиции были бы смяты.

Все же атака не была совсем бесполезной; танки несомненно вызвали новые надежды в рядах английской армии. После первого применения танков у английских солдат появилось такое чувство, что они имеют нечто новое, чего нет у немцев. Они видели, как танки спасли множество жизней, и наблюдали, как немцы от них прятались. Пехота инстинктивно понимала, что в танке она получила действительное средстве борьбы, соединявшее в себе одновременно защиту и таран, который будет делать всю черную работу и в то же время сосредоточит на себе все внимание неприятеля.

С другой стороны, немецкие войска начали терять веру в свою непобедимость. Лучшая пехота в мире оказалась бессильной против танков, и немецкие войска, зная это очень хорошо, находились под страхом новых атак. [27]

Хотя сами танкисты переживали чувство неудачи, но высшее командование было очень довольно. Боевая работа танков произвела такое сильное впечатление на ген. Хэйг, что он заказал еще тысячу танков.

Глава IV
Всепобеждающий пулеметный танк. — Эпизод у Бомон-Хамель

Интересной чертой первой танковой операции являются замечательные подвиги, совершенные танкистами. Хотя они работали в незнакомых условиях и с несовершенными тихоходными машинами, все же им был присужден знак отличия. Вся пресса в Англии пела им хвалебные гимны, но штаб танковых войск молчал. Это можно в известной степени объяснить разочарованием в достигнутых результатах.

Между тем танки получили возможность показать хорошую работу, раскрывшую пехоте глаза. Германские позиции на участке 21-й дивизии у Гедекур были очень сильно укреплены. 64-й бригаде едва удалось после горячего боя проникнуть в эти окопы в двух пунктах, в 1 500 м один от другого, но чтобы взять Гедекур, необходимо было очистить все окопы. Часть окопов, удерживавшаяся еще немцами, имела сильный гарнизон и была защищена хорошо сохранившейся проволокой.

Командир 110-й бригады, назначенной для атаки, знал трудность этой задачи и потому просил помочь ему танками.

В 6.30 прибывший для этой цели танк выступил в сопровождении бомбардировщиков. Танк прошел через проволоку и, повернув, пошел вдоль окопа, ведя огонь из своих пулеметов. Вначале он натолкнулся на сильное сопротивление, и немцы подвергли его сильному пулеметному огню и бомбардировке, но он упорно двигался вперед, тесня их к южному концу окопа, где стояла в ожидании английская пехота с ручными гранатами в руках. В это же время над окопами появился штурмовой самолет и подверг их пулеметному огню. Немцы, столпившись на южном конце окопов, оказались в ловушке.

Через наблюдательную щель командир танка увидел, что немцы в знак сдачи машут белым платком, и передал соответствующий сигнал бомбардировщикам, сопровождавшим танк. В плен было взято 8 офицеров и 362 рядовых. Английские потери составляли 5 человек. После этого танк опять присоединился к пехоте и помог ей атаковать Гедекур, но, оставшись без горючего, вся команда, за исключением двух человек, вышла из строя вследствие полученных ранений. [28]

Действия этого танка со всей убедительностью показали, что 8 человек, помещенные в танке, могут захватить окоп в 1,5 км длиной, нанести неприятелю тяжелые потери и захватить в течение одного часа 370 пленных. Для проведения такой же операции пехотной бригаде потребуется несколько часов упорных боев и потери в несколько сот человек.

Успешные действия этого одиночного танка побудили пехотных генералов просить содействия двух или трех танков, но поскольку танки предназначались для действий в больших массах, подобная идея причинила больше вреда, чем пользы.

Тем временем танки продолжали выполнять изумительные действия, хотя глубокая грязь часто являлась для них большим препятствием.

Например, 14 ноября 2 танка направились через неприятельские окопы в Бомон-Хамель и там безнадежно увязли. Экипажи танков бесстрашно вели огонь по всем целям, появлявшимся в их поле зрения, пока командир головного танка к своему удивлению не заметил случайно, что немецкие войска в окопах энергично размахивают носовыми платками, бумагой, частями одежды и т. п., в знак своей сдачи в плен.

Танки стояли перед дилеммой. Они не были в состоянии двигаться и имели только 16 человек, а этого было недостаточно, чтобы взять в плен несколько сот человек. Они усиленно стали сигнализировать пехоте, которая быстро подошла и приняла пленных, прежде чем те успели открыть, что их победители зарвались.

Грунт, на котором находились эти танки, был настолько плох, что потребовались специальные аварийные команды и несколько дней работы, чтобы поставить их на ход. Но когда танки, наконец, оказались в состоянии двигаться, все же они не успели отойти далеко, так как вновь застряли и лишь одному из них после огромных усилий удалось добраться до твердого грунта.

Один танк получил приказ — 18 ноября атаковать сильно укрепленный участок, известный под названием «Треугольник», вблизи Бомон-Хамель.

Чтобы не сбиться с направления, разведывательный офицер посредством длинной белой тесьмы наметил себе ночью путь. Наступила холодная погода, и почва замерзла. Экипаж был очень доволен, что движение будет нетрудное, но вечером пошел снег и белая тесьма сделалась невидимой. Однако, командир танка, раньше разведавший путь, повел его пешком. Укрываясь от пулеметного огня в воронках, он провел танк к назначенной цели. После этого капитан Годблек ушел с докладом о прибытии. В это время английская пехота, задержавшаяся на некоторых пунктах, начала подавать сигналы о помощи. Так как достаточно эффективных средств для сигнализации танку не [29] существовало, капитан Годблек вновь отважился пойти к нему и, осторожно окликая, привлек его внимание к себе. Танк повернул обратно и пошел за ним, но в это время наступила оттепель, местность вновь стала непроходимой, и от новой атаки пришлось отказаться.

И все же этот случай показывает значение разведки местности, которая впоследствии была важным элементом применения танков.

Было вполне ясно, что благодаря очень ограниченным возможностям наблюдения из танка, производившегося часто одним только перископом, необходима заблаговременная разведка местности путем изучения карт, аэрофотоснимков и осмотра с наблюдательных пунктов.

Система провешивания направления, введенная полк. Свинтоном, была принята всеми танковыми частями.

Глава V
Танк марки II. — Ликвидирование хвоста танка. — Вывешивание и буксование танка. — Борьба за существование танка

После сражения на Сомме был немедленно сделан заказ на 1 000 танков. По договору сдача танков должна была производиться каждый месяц с таким расчетом, чтобы к концу 1917 г. во Франции накопилось 1 000 танков. Эти танки должны были быть нового типа марки II и иметь целый ряд усовершенствований.

Одним из таких усовершенствований была отмена хвоста.

У одного танка марки I в бою хвост был отстрелен, и было установлено, что потеря хвоста не влияет на управление танком.

Кроме того, инженеры подвергли обсуждению также ряд других проблем.

Когда танк переезжал через препятствие, например через торчащий из земли пень, довольно часто случалось, что брюхо танка упиралось в это препятствие, вследствие чего гусеницы несколько приподнимались, теряли сцепление с почвой и вращались на холостом ходу. Это называлось вывешиванием танка, для борьбы с которым не могло быть найдено никакого средства.

Такое же явление имело место, когда танк попадал одной гусеницей в глубокий окоп. В этом случае брюхо танка опиралось на бруствер, танк принимал неудобный крен, сцепление с почвой обеих гусениц ослабевало, и они начинали буксовать. [30]

Буксование на мягком сыром грунте также случалось очень часто, так как совершенно очевидно, что если гусеницы врезаются в липкую грязь, то теряется сцепление и вся машина постепенно погружается все глубже и глубже. Средством против этого явились шпоры, прикрепленные к гусеничным звеньям для увеличения их сцепления с мягкой почвой, а также деревянный брус, длиной около 2 м, укрепленный на крыше танка. Когда машина начинала буксовать, брус привязывался к обеим гусеницам цепями; тогда гусеницы, вращаясь, стаскивали его вниз и протаскивали брус под собой до тех пор, пока грунт перед ним не уплотнялся, и дальнейшее его движение прекращалось. В этот момент гусеницы получали прочную опору, и танк вылезал из грязи.

Выхлопная труба была перенесена на корму танка, и был установлен глушитель. На первых танках выхлоп был направлен вверх, и его пламя часто выдавало ночью присутствие танков, а также служило причиной загорания брезентов.

От камуфляжа танков отказались; все танки окрашивались в коричневый цвет и снабжались маскировочными сетями. Было установлено, что отбрасываемая танком тень легко расшифровывалась летчиками и что лучшим средством в этом случае является покрытие танка сетью, благодаря чему его очертания искажаются.

Танки были также снабжены чугунными катками и ведущими колесами, которые оказались более живучими, чем стальные.

Параллельно с этими техническими усовершенствованиями шла усиленная тренировка экипажей.

Во Франции роты А, В, С и D тяжелого отделения пулеметного корпуса развернулись в 4 батальона. Каждую неделю в учебный центр прибывали большие партии людей, набиравшихся добровольно из пехоты, кавалерии, авиации, нестроевых частей и даже из флота.

Из старых танковых экипажей были набраны инструктора и развернуты занятия по пулеметному делу, по артиллерии, по вождению машин, по технике, а также по физкультуре.

В связи с недостатком материальной части во Франции многие роты вели свои занятия с деревянными макетами, которые переносились на плечах четырех человек.

Кроме этих четырех батальонов были развернуты мастерские, склады и танкодромы. В Англии депо переведено было из Тэтфорд в Бовинктон в Дорсэте. Существовавшие роты были развернуты в 5 батальонов и усиленное депо.

Заказ на 1 000 танков был увеличен до 1 250. Для изготовления моторов, броневых плит, стальных отливок и пушек были построены совершенно новые заводы, а также расширены некоторые старые. [31]

После энергичных усилий сложное производство танков была наконец налажено, но как раз в это время производство было, задержано, так как в октябре 1916 г. военный совет аннулировал заказ на, 1 000 танков. Это был первый выпад в бессмысленной борьбе, затеянной военным министерством против танков, — в борьбе, которая время от времени угрожала самому существованию танковых войск и продолжалась непрерывно до августа 1918 г. Конечно, аннулирование заказа было полной неожиданностью для танкового комитета. Лейтенант Стерн немедленно подал жалобу Ллойд-Джорджу, бывшему тогда военным министром, заявив, что он не может аннулировать заказ и скорее готов подать в отставку. Поскольку аннулирование было сделано без участия Ллойд-Джорджа, на следующий же день заказ был восстановлен. Военное министерство проиграло первый бой, но оно вскоре возобновило свою контратаку и ловким ударом вышибло основоположника танков, блестящего инициатора новых идей и тактики танков — полк. Свинтона; он был назначен членом комитета имперской обороны.

Английское правительство получило также просьбы русского, французского и бельгийского правительств о поставке танков. Русское царское правительство просило прислать чертежи танков, но зная, что в России не было нужды в этих чертежах, так как там не было заводов для изготовления танков, танковый комитет сильно подозревал, что эти чертежи предназначались для Германии. Поэтому танковый комитет под, всякими предлогами не изготовлял этих чертежей. Но когда иностранный отдел военного министерства начал настаивать, были изготовлены ребяческие чертежи со многими неправильными деталями и отправлены в Россию.

Глава VI
Прорыв у Арраса — Бюллекур. — Одиночная борьба у Монши. — Бронебойные пули — Танковые командиры

В декабре 1916 г. во Франции было только 60 танков, находившихся в хорошем состоянии и всегда готовых к действиям. Даже в конце марта 1917 г. могли быть собраны только 60 машин для участия в сражении у Арраса. Но это были большею честью старые, вновь отремонтированные, машины или же учебные танки, покрытые вместо брони мягкой сталью, которая не была достаточно тверда, чтобы противостоять бронебойным [32] пулям.. Тем не менее было решено, что 2 танковых батальона примут участие в сражении, хотя командный и рядовой состав был недостаточно обучен. В январе была начата подготовка операции. Так как наиболее важным моментом в подготовке атаки является полное обеспечение каждой машины горючим, смазочным и боеприпасами, то были выбраны 4 склада, в которых в течение нескольких недель были сосредоточены все запасы, включая 20 тыс. галлонов (90 000 л) бензина с конечной выгрузочной станции. Этой работой были заняты 1 000 пехотинцев.

В самом Аррасе танки были укрыты в цитадели во рву, представлявшем часть старинных укреплений. Здесь танки благодаря применению зеленых и коричневых маскировочных сетей были скрыты от пытливых глаз германских летчиков. Так как в районе Арраса была целая система известковых карьеров, то пехота расположилась в них с большими удобствами, спрятавшись от самой сильной бомбардировки. Была использована также старая система канализации, которую расширили и соединили с известковыми карьерами; всюду было проведено освещение и устроена сигнализация, как в лондонском метро. В этих подземных убежищах могло укрыто расположиться 3 пехотных дивизии. Артиллерийская подготовка началась 4 апреля и продолжалась 4 дня. В то же время шли сильные воздушные бои, сопровождавшиеся успехом на стороне англичан, которым удалось сбить 46 неприятельских самолетов, хотя их собственные потери составили 48 машин.

8 апреля артиллерийский огонь прекратился. Погода была хорошая. Наступила зловещая тишина вдоль всего фронта. Ночью погода ухудшилась; пошел проливной дождь, сменившийся затем снегом.

Английские батареи молчали и лишь изредка нарушали тишину отдельными выстрелами.

Ночью, в темноте, с группой танков случилась авария. Было решено подвести их ближе к фронту. Во время этого перехода им предстояло пересечь район, который был небезопасен в отношении качества грунта, и это вызвало необходимость устроить гать из кустарника и шпал. Но во время движения по гати грунт под ней осел, и танки начали медленно засасываться болотом.

Экипажи танков усиленно работали в темноте под дождем и снегом, в то время как недалеко от места аварии горел артиллерийский склад, и кругом падали снаряды. Только с наступлением дня удалось снова поставить танки на ход, но участия в атаке группа танков уже не приняла из-за опоздания.

В 4 часа утра артиллерийская подготовка возобновилась с новой силой, а в 5½ час. пехота и танки начали наступление. В 9 час. канадцы заняли всю позицию, известную под названием [33] «Сильный хребет». Приданные им 8 танков не приняли участия в атаке, так как почва была размыта дождем и настолько усеяна воронками от снарядов, что при малейшем давлении расползалась.

Работавшие на фронте 3-й армии 40 танков были разбросаны на широком фронте и оказали пехоте хорошую поддержку. Решающая помощь была оказана также танками при атаке сильно укрепленной позиции Харп благодаря разрушению ими проволочных заграждений и ликвидации многих пулеметных гнезд. Английские историки мировой войны указывают, что атака этой позиции без танков потребовала бы месяцев. Наконец была атакована позиция «Телеграфный холм», и английские войска прорвались за вторую и третью линии германских окопов.

За исключением погоды, все благоприятствовало полному прорыву, так как немецкие окопы были заняты слабым гарнизоном. Если бы в тот момент имелась в распоряжении рота легких быстроходных танков, которую можно было бы бросить вперед, победа в апреле 1917 г. была бы решающей. Но в это время легкие танки находились еще на английских заводах в стадии опытов, вследствие чего кровопролитная и разрушительная война продолжалась еще 19 месяцев.

Танки марки II совершили много чудес; наиболее интересным из них было крейсерование Лузитании. Незадолго до выступления этой машины были обнаружены некоторые неполадки со второй передачей. Через 3 часа неисправности были устранены, и машина была готова к выступлению. Как только танк выступил, было получено настойчивое требование от пехоты ликвидировать задерживавший ее пулемет, что и было этим танком выполнено. После этого пехота продвигалась вперед за своим новым другом, следуя за ним так близко, что когда танк проходил через проволоку и подходил к германским окопам, то он не мог открыть артиллерийского огня из боязни поразить свои войска. Но огонь и не являлся необходимым, ибо немцы, испуганные видом самого танка, немедленно сдавались.

После этого танк направился вдоль железнодорожной насыпи, обстреливая сильно укрепленную позицию, оказавшуюся в сфере его пулеметного и артиллерийского огня. Гарнизон этой позиции укрылся в подземное убежище. Это сделало экипаж танка настолько решительным и смелым в преследовании противника, что танк попал в заградительный огонь своей собственной артиллерии. Однако, он быстро повернул и направился обратно до момента установления связи со своей пехотой, после чего продвигался вновь уже вместе с ней.

Встретившуюся по пути высокую насыпь танк не смог преодолеть. Тогда командир танка решил остановиться и дать мотору несколько остыть. Уставший от бессонной ночи, от влияния [34] отработанных газов и от порохового дыма экипаж немедленно уснул. Когда мотор остыл, танк вновь пошел в бой. Быстро нагнав свою пехоту, он направился через проволочные заграждения и, сметая все своим огнем, заставил неприятеля отступить с другого укрепленного пункта и согнал двух неприятельских снайперов.

Вскоре был получен новый тревожный сигнал от пехоты, просившей о помощи. Танк направился еще раз к неприятельскому окопу и быстро расправился с двумя пулеметами. Но в это время иссяк запас горючего, магнето перестало работать и танк закончил свое продвижение.

Это не обескуражило экипаж, который продолжал вести бой, причинив неприятелю большие потери. С наступлением темноты танк еще оставался на месте, так как нельзя было запустить мотор. Пули немцев били танк, подобно граду. Включив свет внутри танка, экипаж продолжал попытки запустить мотор, но безуспешно. Немцы усилили свой огонь, причем ими обстреливались главным образом наблюдательные щели, через которые проникал предательский свет. Как только внутрь танка стали попадать осколки пуль, свет был погашен. Около 9½ час. вечера командир танка решил оставить танк, тем более что бензиновый бак был почти пуст. Для разведки направления, в котором должны были находиться английские войска, отправился добровольно сержант, уже днем проявивший себя как очень мужественный человек. В это время на танке загорелась маскировочная сеть. Во время движения эта сеть была подхвачена колючей проволокой и надвинута на выхлопную трубу, вследствие чего и загорелась. Сержант влез на крышу танка и под сильным огнем сбросил горящую сеть на землю.

Оставив танк, сержант храбро пополз в темноту. Над ним летали английские и немецкие пули, но он полз вдоль окопа, прислушиваясь, не услышит ли английской речи. Услышав разговор, он тихо окликнул гарнизон окопа и полез через бруствер. Войска в окопе были удивлены, так как им не было сообщено, что впереди находится английский танк. После этого экипаж покинул танк.

На следующий день командир танка, желая привести танк обратно, получил новое магнето и отправился с частью людей из своего экипажа к оставленному танку. По дороге они узнали от одного из командиров батарей, что он, не зная, что это танк, обстрелял его, и танк получил прямое попадание.

9 апреля 1917 г. является поворотным пунктом в истории и тактике танков. 11 танков, действовавшие с V армией, должны были 11 апреля атаковать Бюллекур, но 9 апреля им было сказано, что они пойдут в атаку без предварительной артиллерийской подготовки и что артиллерийский заградительный огонь [35] для прикрытия пехоты будет открыт, когда танки достигнут германских окопов. Эта новая идея внезапной атаки без предварительной артиллерийской подготовки и с танками, сосредоточенными на узком фронте (вместо прежнего разжижения их на широком фронте), была первой попыткой применения той тактики, которая впоследствии сокрушила германскую армию.

Атака была назначена на утро 10 апреля. Но во время передвижения танков на исходные позиции началась снежная буря. Снегопад был столь густым, что водитель головного танка с трудом различал офицера, двигавшегося в двух шагах впереди него с целью разведки пути. Колонна продвигалась очень медленно. Вся местность покрылась сугробами, и ветер перешел в шторм. К вечеру танки находились еще далеко от места назначения. Экипажи выдохлись. Атака была отложена.

На следующий день на рассвете танки и австралийская пехота пошли в атаку после обычной артиллерийской подготовки. Атака была неудачна. Танки хорошо были видны на фоне белого снега и подверглись сильному артиллерийскому обстрелу. 9 машин получили прямые попадания и выбыли из строя; пехота шла вплотную за танками и также понесла большие потери. Одному из танков снаряд попал в лоб; водитель был убит, а командир и еще один человек были ранены. Снаряд взорвался внутри танка, который наполнился дымом и загорелся.

Едва экипаж успел оставить танк, как в него попал второй снаряд.

В другом танке снаряд попал в бензиновый бак, который в танках этого типа (М-П) помещался вблизи командира и водителя. Танк немедленно загорелся. Командир и водитель сгорели. Спаслись только трое.

В третий танк попало два снаряда. Весь экипаж был ранен, но продолжал вести бой. Однако, затем экипаж был вынужден оставить танк и ушел, унося командира на носилках. Как только люди оставили танк, в него попал еще один снаряд, и он загорелся.

Один из танков без поддержки пехоты пошел прямо на Бюллекур, где подвергся обстрелу сильным ружейным и пулеметным огнем и был забросан ручными гранатами. На пути танка на улице оказалась большая снарядная воронка. При попытке повернуть обратно танк совсем остановился. Немцы притащили полевую пушку и, установив ее укрыто, начали обстреливать Танк с близкой дистанции. Тогда экипаж остановил танк и, отбиваясь, отступил к своей пехоте.

Два танка прорвались через позицию Гинденбурга и вместе со следовавшей за ними пехотой двинулись вглубь немецких позиций. С воздуха их видели двигавшимися на Риенкур. Они [36] больше не возвратились: либо они остались без горючего, либо были уничтожены артиллерийским огнем.

В результате этого поражения, причину которого австралийская пехота видела в танках, она отказывалась от помощи последних, — и только через год австралийцы согласились действовать совместно с танками. Но на этот раз их отрицательное отношение к танкам прекратилось, и они остались очень довольны оказанной танками помощью.

Два танка попали в руки немцев, которые, проведя опыты стрельбы по ним, начали применять после этого бронебойные пули. Этому благоприятствовало еще то обстоятельство, что эти два танка были учебные и что они вместо брони были покрыты мягкой сталью. После этого в боевой комплект немецких стрелков были введены бронебойные пули: в пехоте — одна обойма, а для пулеметов — несколько сот выстрелов.

11 апреля произошел любопытный эпизод с другими тремя танками в Монши-ле-Прэ — деревушке, расположенной на холме. Начало атаки было назначено на 5 час. утра. В этой атаке должны были принимать участие 6 танков, причем наготове стояла кавалерийская бригада, предназначенная для развития прорыва.

Из выступивших шести танков в атаке приняли участие только три. С одним случилась авария, а у двух других произошли поломки. Танки двигались вперед, но ни условленного заградительного огня, ни пехоты не было видно. Некоторое время танки в ожидании начала атаки курсировали в пространстве между окопами, но когда начало светать, они двинулись вперед одни. Систематически и терпеливо они начали вытеснять немцев из Монши. Шаг за шагом они прокладывали себе путь по главной улице и наконец вышли на ее другой конец. Если бы здесь находилась рота пехоты, она легко могла бы завладеть деревушкой.

Когда немцы увидели, что английской пехоты нет, они снова заняли эту деревушку в тылу танков. При попытке отобрать ее назад, танки встретили уже более упорное сопротивление. Они были обстреляны пулеметным огнем и забросаны ручными гранатами. Один из танков был окружен, и немецкие солдаты атаковали его зажигательными бомбами, желая зажечь. Все артиллеристы танка вышли из строя, и стрельбу продолжал вести один командир из своего лобового пулемета; таким образом танк вырвался из окружения.

В течение 1 ч. 30 мин. эти 3 танка вели бой в районе Монши без всякой поддержки. Им удалось еще раз рассеять немецкие части. После этого английская артиллерия начала вести по этому району заградительный огонь и все 3 танка были подбиты английскими же снарядами. [37]

Начало атаки было отложено на 2 часа, причем никто не позаботился о том, чтобы предупредить танки. Огонь был так силен, что один из танков был буквально разбит на части; 5 человек его команды были ранены и один убит. Только тогда двинулась вперед английская пехота и заняла деревушку Монши после упорного боя.

Попытка кавалерии атаковать немецкие позиции окончилась ее отступлением в беспорядке; таким образом, было доказано, что один пулемет за проволочным заграждением в состоянии отбить атаку целой кавалерийской бригады.

3 мая была атакована сильная позиция у Бюллекур. В этой атаке приняли участие 8 танков, которые достигли своей цели после упорной борьбы. Но пехота не оказалась в состоянии следовать за ними, и танки ушли обратно.

Между тем немецкое командование сделало свои выводы: оно начало подготовку противотанковой обороны. Пехоте были даны указания, что стрельба бронебойными пулями и сильная атака гранатами, пулеметным огнем и минометами может в очень короткое время вывести танк из строя. К несчастью все танки, принимавшие участие в этих боях, были забронированы мягкой сталью, вследствие чего экипажи сильно страдали от ружейного и пулеметного огня. Кроме того, танки, вместо удобных пулеметов Гочкиса, были вооружены пулеметами Льюиса, габарит которых делал очень трудным обращение с ними. Позднее, когда было уже многократно доказано в бою, что пулеметы Льюиса непригодны, они были заменены пулеметами Гочкиса. В бою у Бюллекур один танк попал буквально в шторм из бронебойных пуль. Командир танка и 4 человека команды были ранены; из шести пулеметов Льюиса пять были подбиты вследствие их большого размера, — стрелять из них было невозможно. Танк потерял боеспособность, а экипажу с большим трудом удалось уйти и добраться до английских окопов.

Таковы были действия в бою у Арраса. Лишь немногие из примененных здесь 60 машин остались целыми и боеспособными. Но эти танки не совершили чудес, так как применялись небольшими группами для борьбы с пулеметами противника и Прокладывания проходов через его проволоку.

Высшее командование еще не поняло значения танков, но на английского командующего Хэйга они произвели большое впечатление. 24 апреля 1917 г. он говорил полк. Штерну, что после авиации танки являются наиболее важным средством борьбы, так как спасли много жизней, и что одна дивизия танков равноценна десяти дивизиям пехоты.

Внезапный захват тремя танками дер. Монши-ле-Прэ доказал, что танки должны атаковать без артиллерийской подготовки и применяться массами. Также была доказана необходимость [38] взаимодействия танков и пехоты, поскольку ганки были в состоянии захватить окопы, но не могли удержать их.

Потери в личном составе танков были велики, но сделано было больше, чем на Сомме. Экипажи были лучше подготовлены, и благодаря этому было меньше аварий. Также более ясна была танкистам задача и способ ее разрешения.

В бою у Арраса танки начали вести дневники боевых действий по установленной перед тем форме, содержавшей следующие вопросы:

Командир танка

Наименование части, которой танк придан

Выступление с исходных позиций

Начало атаки

Сила и вид неприятельского артиллерийского огня

Расход боеприпасов

Потери личного состава

Местоположение танка после боя

Состояние танка после боя

ПРИМЕР ПРИКАЗА

«Продвигаться с исходной позиции у Т. 4. b. 4. 5 к точке Т. 6. а. о. 5 на линии Гинденбурга, где подвергнуть обстрелу пехоту вдоль линии Гинденбурга (передней и второй) до точки у U. 7. а. 4.4 на р. Сансе. Танкам поддержать пехоту и по достижении дели продвинуться в Круазиль.

Донесение о бое. — Я выступил с исходной позиции у точки Т. 4. b. 4 5 в начале атаки (0.00 часов) и направился к пункту Т. 6. а. о. 5 на линии Гинденбурга. Установив связь с пехотой, я узнал, что ее продвижению мешает пулеметный огонь вдоль окопов Я прошел к указанному пункту и выяснил причину. После этого я направился параллельно окопу, расстреливая пулеметные гнезда в снайперов вплоть до пункта U. 1.с. 5.0. Пехота все время двигалась позади танка и захватила пленных после того, как пулеметные гнезда были расстреляны. В двух случаях неприятель поднял белый флаг, как только по пулеметным гнездам был открыт огонь. Огонь был весьма действительным. Вплоть до пункта U. 1. с. 5.0 артиллерийский огонь носил случайный характер, но по достижении насыпи Н, [39] близ выемки на дороге у указанного пункта, мы оказались в пола наблюдения противника и подверглись сильному артиллерийскому обстрелу Снаряды были нами израсходованы, и так как грунт на южной стороне выемки был очень плохой, я решил двигаться обратно вдоль окопа; после пересечения выемки на дороге у пункта Т. 12. b. 5 3 я направился к сборному пункту возле завода у Круазиль, куда и прибыл в 12.00. Я считал. что передний окоп позиции Гинденбурга очень широк и его нельзя перейти. Поэтому я не смог что-либо сделать во второй линии и не смог также вести за ней наблюдение. Я отправил голубиной почтой два донесения в 9.30 и 12.00. У меня была только одна скоба, и я должен был второе донесение прикрепить к ножке голубя ниткой.

Подпись»

Серьезным недостатком являлось отсутствие в бою связи между танками. Все что можно было сделать, это с большим риском высунуть руку или лопату и подать ею какой-нибудь сигнал танку, находившемуся неподалеку. Приходилось посылать людей с донесением, что было крайне опасно.

Помимо бронебойных пуль немцы для борьбы с танками применили ловушки. В качестве ловушек применялись ямы, наполненные водой и замаскированные тонким пластом торфа. Эти ловушки были серьезным препятствием для танков.

Глава VII
Обучение на родине. — Первая поездка в танке

Центр подготовки командного состава танков находился в Уоргем (Wareham). Обучение вождению и уходу за танками производилось в Вуульском (Wool) депо. Занятия производились усиленным темпом с 6½ час. утра до 9 час. вечера.

Большое внимание уделялось изучению топографии. Неуспеваемость по этому предмету влекла за собой откомандирование обратно в часть. Задать несколько трудных направлений по компасу с указанием дистанции было любимым приемом преподавателя топографии. Обучавшиеся должны были пройти по указанному им маршруту, зачертить его и затем отметить на карте заданный пункт. Все это затем проверялось преподавателем.

С целью подчеркнуть, что танк является сухопутным кораблем, под руководством старого моряка изучалось применение морского компаса. [40]

Теоретический курс продолжался три месяца, причем обучавшиеся все время находились под страхом быть откомандированными обратно в часть и не получить офицерского чина. Этот страх заставлял их учиться добросовестно.

После экзамена проходился еще специальный курс по голубиной связи, а затем все слушатели — уже офицеры — отправлялись в Вууль для практических занятий по танковому делу. Изучалась материальная часть танков и вождение. Материальная часть изучалась в гаражах около машин.

Занятия по вождению начинались работой по манипуляции с механизмами (сцепление, газ, тормоза — ручной и ножной, коробки передач) при неподвижном танке, но работающем моторе.

Первая поездка в танке производила сильное (впечатление. Проползая осторожно через узкую дверь в спонсоне, каждый из офицеров был прежде всего ошеломлен невозможностью выпрямиться. Первым ощущением в танке была теснота; поражало, как в таком тесном пространстве могло уместиться 8 человек. Запуск мотора производился посредством огромной пусковой рукоятки усилиями 3–4 человек. Прокручивание мотора при запуске производилось с большой осторожностью, так как, когда мотор начинал работать, получался обратный сильный удар рукоятью. Был даже случай со смертельным исходом, когда один из запускавших поскользнулся, упал и получил удар рукоятью.

Когда мотор работал, танк наполнялся сильным шумом, весь его корпус содрогался. Особенно сильное впечатление производила малая скорость движения танка; появлялось желание выглянуть из него наружу, так как сильный шум заставлял предполагать о большой скорости движения. Между тем скорость на 3-й передаче была около 3,5 км в час.

Занятия производились также на участке с «лунным ландшафтом», где происходило обучение по преодолению препятствий — ям, подъемов и т. п. Преодоление ям нужно было производить на малой скорости, тогда удар при опускании носовой части танка получался несильным.

Может показаться, что при преодолении препятствий водитель не в состоянии держаться на своем месте и что его перебрасывает с места на место. Но это совсем не так. Водитель спокойно сидел на своем месте и проделывал с танком все его движения. Но этого нельзя сказать про остальную часть экипажа, которую действительно швыряло с одного места на другое.

В течение первых дней пребывания в танке, наполненном отработанными газами и при высокой температуре, у экипажа появлялась сонливость. Через несколько дней эта сонливость исчезала. [41] Кроме преодоления ям производилась также езда по длинным крутым подъемам с остановкой на подъеме и троганием с места. Применялся прием заглушения мотора на подъеме и обратного пуска его спусканием на заднем ходе. Этот прием потом оказался полезным и в боевых условиях.

Испытания при езде производились также по заданному направлению с многочисленными поворотами и по узким выемкам, также с поворотами. В последнем случае было очень важно, оставаясь на середине дороги, правильно рассчитать начало поворота. В противном случае танк с огромной силой ударял своей кормой о стенки выемки. Прикосновение к стенке выемки влекло за собой дисквалификацию водителя. Так как для поворота необходимо было подать сигнал об установке соответствующей бортовой коробки передач в нейтральное положение, то хороший поворот требовал большого искусства.

Для испытания знания техники инструктора часто применяли неожиданную для водителя остановку мотора и требовали объяснения причин остановки.

Завершением курса вождения было так называемое «ныряние ласточкой». Об этом упражнении все новички говорили с затаенным дыханием. Упражнение заключалось в преодолении глубокой снарядной воронки, причем никто не мог считаться настоящим танкистом, пока он не проводил свою машину через это препятствие. Танк медленно подводился на небольшой подъем. На самой вершине водителю предлагалось осторожно двигаться вперед, пока танк не вывешивался, качаясь на самом гребне. В этом положении танк останавливался, и водителю предлагалось посмотреть вниз через люк. Ему казалось, что он висит в воз духе. Нос танка был значительно удален от земли, а внизу зияла глубина. Напуганному воображению глубина казалась не меньше 15 м и конечно представлялось невозможным для танка прыгнуть оттуда вниз.

Но инструктор был неумолим. Представив водителю возможность полюбоваться «прыжком», он предлагал ему дать немного задний ход, перейти на передний и двинуться через гребень. Переходить через гребень и спускаться вниз нужно было с закрытым дросселем, полный же газ давался только после удара гусениц о грунт. Дав все указания, инструктор выходил из машины, и водитель преодолевал препятствие без его помощи.

Танк медленно продвигался вперед на гребень. Вдруг его нос наклонялся вперед, и огромная машина спускалась все ниже и ниже. Создавалось впечатление мягкого падения. Газ совершенно закрывался, двигатель едва работал, но и без этого предупреждения машина с силой ныряла вниз, производя крепкий удар носом о грунт. В течение очень малого промежутка [42] времени танк фактически стоял на носу. Все, что не было в танке закреплено, падало на водителя. В этом положении давался полный газ, и танк медленно выбирался из воронки.

Часто случалось, что находившийся в возбужденном состоянии водитель забывал закрыть своевременно газ. В этом случае машина ударяла в землю с увеличенной силой, мотор переставал работать, и экипаж оставался чуть ли не на голове.

Это упражнение ярко демонстрировало возможности танков. Нырнуть в яму глубиной в 6 м и затем выйти из нее невредимым для многих могло казаться нереальной выдумкой.

Упражнения по вождению всегда заканчивались полной смазкой машины.

За курсом вождения следовал курс стрельбы из танков на ходу. Цели не были видны, и стреляли по вспышкам. Стрельба производилась из 57-мм морской пушки, которой танки были вооружены. Пушка была снабжена оптическим прицелом и отличалась большой меткостью.

Вначале казалось очень трудным стрелять из двигавшегося танка, тем более что он колебался при передвижении по неровной местности.

Искусство стрельбы заключалось в том, чтобы при появлении вспышки направить перекрестье прицела в соответствующую точку, ждать следующей вспышки и при появлении ее немедленно спустить курок. Результаты получались неизменно хорошие.

Стрелять из пушки приходилось стоя на коленях. При откате пушка едва не касалась капота двигателя, а артиллеристы были защищены от ударов щитом.

Большим успехом у курсантов, кроме техники, пользовалась разведка. Разведка велась с точки зрения танкистов. Так как разведка производилась в районе железнодорожной станции, то требовалось осветить следующие вопросы: узловая станция или конечная; характер местности по обеим сторонам пути; ширина колеи; число и расположение станционных путей; тип рельсов и их вес на погонный метр; уклоны; размеры платформ и материалы, из которых они построены; тип сигнализации; подвижной состав; расположение и размеры погрузочных платформ и их пригодность для погрузки танков; характер дорог, ведущих к станции; водоснабжение; возможности ночной погрузки, расположение переездов и т. п.

Все будущие командиры танков обучались также расшифровке аэрофотоснимков, определяли направление света в момент съемки и внимательно изучали тени. [43]

Глава VIII
Технические усовершенствования. — Танк марки IV. — Прорыв немецкого фронта. — Незарывающаяся балка

Между тем во Францию прибыли новые танки M-IV. Они не были столь широки и тяжелы, как танки образца «Вилли», их боевой комплект был меньше, и они имели следующие усовершенствования.

Бензиновый бак, который в танке M-I был расположен внутри в передней части машины, вблизи сиденья командира танка и водителя, был вынесен наружу и помещен в корме танка в хорошо бронированной нише. Емкость бака была 60 галлонов (272½ л). Это усовершенствование имело большое значение, так как нецелесообразное размещение бензинового бака делало первые танки фактически ловушкой, в которой при прямом попадании снаряда командир и водитель танка сгорали заживо.

Гусеницы были сделаны более широкими, а броня более крепкой, вследствие чего немецкие бронебойные пули не могли ее пробивать. 57-мм пушки были укорочены; катки, а также и звенья гусеницы были изготовлены из литой стали, благодаря чему их живучесть значительно увеличилась.

Спонсоны были также значительно изменены. У орудийных станков они были уменьшены и в размерах и в весе, а при снятии с болтов могли быть вдвинуты в танк вместе с пушкой. Пулеметный танк имел два люка под каждым спонсоном, двери этих люков могли открываться также внутрь. Помимо улучшения способа отъема спонсонов от корпуса была [44] увеличена возможность для экипажа быстро выйти из танка в случае необходимости. Пулеметные танки старого образца имели в каждом спонсоне небольшой люк высотой в 60 см, так что в случае загорания танка только двум человекам удавалось вылезти из него, прежде чем все внутри танка охватывалось пламенем.

Наблюдательные стекла были заменены стальными щитками, снабженными мелкими отверстиями.

Все машины были вооружены пулеметами Льюиса, хотя в мае 1917 г. специальная военная комиссия рекомендовала заменить эти пулеметы пулеметами Гочкиса, которые все же в конце-концов были установлены на танках M-V в 1918 г.

В июне 1917 г. зашифрованное название танковых войск — тяжелый взвод пулеметного корпуса — было заменено названием танковый корпус, так как дальнейшее засекречивание стало невозможным.

Прежняя торпедообразная балка была заменена «незарывающейся балкой» из тикового дерева, длиной в 3,6 м и весом 9 cwt; оба конца этой балки были соответствующим образом усилены железными деталями. Эта балка применялась в тех случаях, когда гусеницы танка начинали буксовать. Балка помещалась поперек корпуса на специальных направляющих полозьях и для предупреждения ее падения закреплялась. Концы ее немного выступали за борта машины.

Когда танк начинал буксовать, кто-нибудь из экипажа вылезал на крышу, освобождал балку и прикреплял ее цепями к гусеницам. Диференциал блокировался, и гусеницы, вращаясь, подтаскивали балку под себя по направляющим полозьям. При движении балки между гусеницами и грунтом (по ходу ее перемещения) грунт уплотнялся, и ее дальнейшее движение становилось невозможным. В этот момент гусеницы получали добавочное сцепление (как бы упираясь в балку), и танк приобретал возможность двигаться. Если грунт был очень слабый, то балка, не задерживаясь, проходила под гусеничными цепями, и гусеницы продолжали буксовать. Но обычно эти балки были очень полезны, хотя всегда требовалось большое мужество, чтобы прикрепить ее к гусеницам цепями, предварительно освободив ее от походного крепления.

В сражении на Ипре принимало участие 216 танков. Условия для применения танков вследствие ужасного грунта были самые неблагоприятные.

Это сражение имело своей целью захватить занятые немцами высоты, господствовавшие над Ипром, и продвинуться вдоль фландрского побережья до баз немецких подводных лодок.

Подводная война угрожала Англии голодной блокадой. [45]

Глава IX
Ужасный район. — Предательство. — Бетонные точки

Третье сражение при Ипре, закончившееся захватом Пашендальского хребта, представляет одно из наиболее трагических событий мировой войны.

Местность в этой части Фландрии — болотистая равнина. Немцы занимали сильные позиции, расположенные по дуге на холмах, господствовавших над Ипром, с которых английские позиции хорошо рассматривались. С трех различных направлений в тылу немецких позиций находилась болотистая долина, за которой был расположен другой ряд невысоких холмов. Целью английского наступления было захватить первую линию холмов, пройти болотистую долину и затем атаковать другую линию холмов.

Сто лет тому назад Ипр был морским портом; весь район его был отвоеван у моря посредством сложной системы рвов и плотин, имевших целью осушение почвы. Но за три года английские и германские армии, стоя друг против друга, своими снарядами разрушили плотину и превратили всю местность в широкое болото.

Как раз в этой местности английская пехота должна была вести наступление, причем ей должны были помогать по совершенно непонятным соображениям тяжелые танки. Командование танковых войск сильно протестовало против этого, указывая, что танки не в состоянии двигаться по заболоченной местности, что они не являются подводными лодками и что, если они все же будут применены, то это будет не что иное, как бесполезная потеря высококвалифицированного личного состава и дорогостоящей материальной части. Но приказ был отдан; высшее Командование ставило особые цели в этом сражении, а потому было приказано применить танки.

Неделя за неделей увеличивалось сосредоточение войск и возрастала мощность артиллерии. Неприятель наблюдал за всем этим с большим интересом и подвергал артиллерийской бомбардировке каждую дорогу, каждую железнодорожную линию, каждую рощу и вообще все места, где могли скрываться войска. Ночью его авиация совершала налеты и бомбардировала все бараки и места земляных работ. Некоторые участки настолько сильно обстреливались артиллерией, что стало невозможно кому бы то ни было появиться на них при дневном свете. Все запасы продовольствия и снарядов должны были подвозиться ночью. [46] Работы по устройству окопов, дорог и узких тропинок производились только с наступлением темноты. С рассветом работы прекращались. Каждую ночь дороги подвергались артиллерийскому обстрелу, причем потери были значительны. Все же работы упорно продолжались.

Артиллерийский обстрел немцы вели методически. В некоторых пунктах английские войска знали, что обстрел будет через каждые 5 или 10 мин. Они, наконец, узнали эти фиксированные перерывы в огне. Они дожидались прекращения огня и затем бросались вперед через опасную зону до следующего обстрела. Первая танковая бригада построила танкодром в лесу у Устэк, куда танки прибывали ночью; там они тщательно маскировались. Вскоре после прибытия танков этот лес стал днем обстреливаться артиллерийским огнем, а ночью — подвергаться налету авиации. Никто не мог понять, каким образом немцам удалось получить сведения об этом танкодроме. Из захваченного через неделю немецкого документа было установлено, что точные сведения об этих танках немцы получили от одного захваченного унтер-офицера. В результате личный состав танков должен был быть выведен из леса, а для охранения танков был оставлен небольшой караул.

Для перехода танков через эту заболоченную местность оказалось необходимым построить дамбы в несколько километров длиной и мосты через каналы. Эта работа производилась под сильным огнем немецких батарей.

Танки усиленно готовились к боевым действиям; офицеры-разведчики готовили разного рода схемы для облегчения ориентировки танков на местности, с которой непрерывным артиллерийским огнем были снесены всякие ориентиры; танки снабжались различными предметами оборудования и двухдневным запасом продовольствия (сверх неприкосновенного запаса); впервые были введены танковые журналы, записи которых по прилагаемой форме (стр. 47) должны были передаваться в штабы вместе с требованием на запасные части.

Атака была назначена на 31 июля 1917 г. В течение 16 дней шла артиллерийская подготовка. Казалось, что ничего живого не могло остаться в окопах. Вся местность покрылась воронками, наполненными водой.

На рассвете 31 июля 1917 г. началась атака на фронте около 11 км; по всему фронту атаки английские войска фактически достигли указанных им пунктов, но пополудни начался дождь, продолжавшийся непрерывно в течение четырех суток. Вся местность превратилась в сплошное озеро.

Конечно, в этой атаке танки не совершили чудес. Хотя они и оказали ценную помощь пехоте, но плавать они не могли. Некоторым танкам удалось при помощи балок выбраться из [47] [48] липкой трясины, но большинство из них застряло и, медленно погружаясь, наполнялось водой, проникавшей через двери в спонсонах. Эти танки подвергались обстрелу неприятельской артиллерии и авиационной бомбардировке. В результате этой атаки высшее командование усомнилось в ценности танков, хотя причиной их неудачи было неправильное их использование.

Через две недели, 16 августа, погода улучшилась, и началась вторая атака. Во время этой атаки немцы применили новый способ обороны. Передний край, состоявший из ряда укрепленных снарядных воронок, был занят немногочисленным гарнизоном. При атаке этот гарнизон отходил назад и атакующий попадал в сферу сильно вооруженных бетонных точек, едва видимых над поверхностью земли; эти бетонные укрепления имели толщину стен около 1 м. Немецкие батареи были оттянуты назад в готовности открыть огонь по атакующим, застрявшим в зоне бетонных точек. Немецкие резервы, готовые к контратаке против выдохнувшегося противника, располагались во второй линии окопов.

Английская пехота задержалась в зоне бетонных точек, неся большие потери. Легкая полевая артиллерия оказалась бессильной против этих укреплений.

После атаки одна группа из четырех точек осталась в руках обороны и задерживала продвижение. Эти точки были сильно укреплены и имели толщину стен до 8,5 м. Гарнизон их состоял из 80–100 человек. Захват этих укреплений должен был стоить жизни не менее 1 000 человек. Против этих точек были брошены 8 танков, по 2 машины на каждую. Атака должна была быть произведена на рассвете без артиллерийской подготовки, но под прикрытием дымовой завесы.

Атака началась, как было назначено, на рассвете. Первая точка — ферма «Киллок» — была взята без всяких усилий, так как ее гарнизон в панике бежал, не произведя ни одного выстрела. Направившийся в тыл второй укрепленной точки — «Совиная гора» — танк застрял, но к счастью одна из его пушек была направлена против входа укрепления. После нескольких выстрелов дверь была разбита. В образовавшееся отверстие было выпущено 40 снарядов, и «Совиная гора» была взята. Таким же образом была взята третья укрепленная точка — «Треугольная ферма», — хотя ее гарнизон оказал упорное сопротивление. Замечательно, что четвертая точка — «Кэкрофт» — была взята пулеметным танком. При появлении танка гарнизон «Кэкрофт» бежал. Потери в этой операции ограничились 15 ранеными в пехоте, 2 убитыми и 12 ранеными в танках, вместо 1000 человек, если бы атаку производила только одна пехота. Это событие несколько подняло значение танков в глазах высшего командования, [49] которое решило не отказываться от них, считая, что они могут оказать пехоте ограниченную помощь — в борьбе с пулеметами и в разрушении проволоки.

Несмотря на общую неудачу наступления, атаки продолжались. Из десяти танков только одному удавалось принять участие в бою, остальные беспомощно застревали в грязи, постепенно погружаясь в нее (некоторые танки погружались до уровня башен).

Глава X
Катастрофа у Поелькаппель. — Спасение

Наступление продолжалось в сентябре и октябре, но Пашендаль не был взят. Дожди шли все время. Пехота вела бои в ужасных условиях. Все было покрыто грязью. Ходить можно было только по узким деревянным мосткам, которые регулярно обстреливались немцами. Вследствие долгого пребывания в воде целые полки заболевали особой болезнью ног. Но высшее командование упрямо шло к своей цели, стремясь захватить Пашендаль любой ценой.

В этих условиях танки должны были двигаться только по дорогам, усеянным воронками от снарядов. Движение по ним было связано с большими потерями. Ползая ночью без света, они должны были все время быть на чеку, чтобы не столкнуться с каким-нибудь составом полевой железной дороги, не разрушить моста или не запутаться в проводах. Продвижение было очень медленным, так как очень часто обозами создавались пробки. Экипажи танков измотались еще до вступления в бой. Дороги подвергались сильному артиллерийскому обстрелу, но танки не могли с них сойти. Они двигались вслепую и часто задерживались различными препятствиями.

9 октября 8 танков сделали отчаянную попытку атаковать несколько укрепленных точек на дороге у Пашендаль. Обстановка была очень неблагоприятная; противник все время держал под огнем дорогу, которая поэтому вся была усеяна воронками. Дожди в течение 30 час. шли непрерывно. По такой дороге танки с трудом продвигались вперед к исходной позиции — перекрестку у Поелькаппель. Ночь была очень темной. Один танк подошел в темноте слишком близко к краю дороги, упал на бок и беспомощно скатился в воду. Остальные 7 машин достигли назначенной цели — перекрестка дорог. Но здесь головной танк попал в воронку и отчасти загородил дорогу. [50] В следующий танк, пытавшийся обойти первый, попал снаряд, и танк загорелся. Таким образом, дорога оказалась совершенно забитой. Остальные танки повернули обратно. Но двигающийся теперь впереди танк застрял и также забил дорогу. В результате 4 танка оказались в ловушке на дороге, подвергавшейся сильному артиллерийскому обстрелу, и были разбиты. После этого танки на Ипре больше не применялись.

Дорога на Поелькаппель оказалась теперь совершенно забитой остатками разрушенных танков. Подвоз снабжения передовым войскам стал совершенно невозможен.

Движение удалось открыть только через 8 дней. Между тем в Англии решалась судьба танков. 11 октября Черчиль, тогдашний министр по снабжению армии, сообщил наблюдавшему за выполнением заказа на танки полк. Стэрну, что военное министерство считает танки ошибкой. В во.енном министерстве говорили, что фронт загроможден бесполезными танками и что миллионы государственных средств выброшены впустую. По господствовавшему в военном министерстве мнению, танки не предоставляли никакого преимущества, а возможность механизированной войны вообще отрицалась. Через несколько дней программа на 1918 г. была сокращена с 4 тыс. машин до 1350. Полк. Стэрн доказывал нецелесообразность этого мероприятия. На следующий день полк. Стэрн был снят с должности и получил другое назначение, связанное с производством танков во Франции и США. Он осмелился доказывать, что «непогрешимое военное министерство» поступило неправильно. На его место был назначен адмирал, никогда не видавший танков.

Таким образом, корпусу танковых войск был нанесен в спину более опасный удар, чем со стороны врага.

Танковые части были отведены в тыл для ремонта и подготовки к новым действиям.

Пехота и артиллерия остались на своих местах в болоте. Измученные войска еще раз напрягли свои усилия, и на первой неделе ноября высоты Пашендаль были снова атакованы. Третье сражение на Ипре наконец закончилось. Потери английской армии достигли 400 тыс. человек.

Работу по эвакуации подбитых танков производили эвакуационные роты. Им предстояло эвакуировать 190 машин. Часто им приходилось работать под сильным артиллерийским огнем и вытаскивать из грязи машины весом в 28 т. Применявшиеся ими приспособления были крайне примитивны и состояли главные образом из гаечных ключей, железных ломов, многочисленных пустых жестянок, резиновых трубок и бревен, часто находившихся здесь же на месте. Несмотря на это, они совершили большую работу, ставя на ход машины, иногда казавшиеся совершенно безнадежными. Заслуживает быть отмеченным следующий [51] случай. Один танк находился в глубокой воронке, наполненной водой. Когда при помощи жестянок из-под бензина вычерпали из воронки воду, было установлено, что цилиндры двигателя исчезли, радиатор изрешечен пулями и осколками от снарядов. Новые цилиндры были доставлены и установлены на двигателе. Задний бензиновый бак превратили в водяной бак и соединили его с двигателем посредством шланга и крана, снятого с водяной цистерны. Так как бензиновый бак был занят водой, то на крыше танка был установлен бак с бензином, применявшийся для доставки бензина к танкам; от него отвели длинный резиновый шланг к карбюратору.

Затем под гусеницы были подложены балки, и танк собственным ходом вышел из воронки. Во время движения один человек сидел сзади на танке и все время переливал воду из импровизированного водяного бака в двигатель; другой — сидел на крыше, наблюдая за подачей бензина из бензинового бака; третий — находился внутри танка и наблюдал за карбюратором и системой охлаждения; четвертый — все время наполнял бак водой из канав и воронок. Движение танка было очень медленно, но все же через несколько дней он был доставлен на базу.

Глава XI
Камбрэ. — Триумф танков

В июне 1917 г. тяжелое отделение пулеметного корпуса, переименованное в корпус танковых войск, было доведено до 18 батальонов. В это же время штаб танковых войск начал разрабатывать новые методы ведения боя.

До этого времени обе стороны вели бой одинаковым образом — сперва артиллерийская подготовка, затем атака пехоты. Обычно пехота наталкивалась на неразрушенную проволоку и уничтожалась пулеметным огнем. Но если и удавалось преодолеть эти препятствия, то все же пехота выдыхалась и не могла продвинуться дальше 4 тыс. м. Подтягиванию артиллерии мешала усеянная воронками местность, а при преодолении этой местности пехотные резервы также выдыхались и не были способны продолжать атаку. Элемент внезапности совершенно отпадал. Для подвоза артиллерии и снарядов к фронту наступления необходимо было строить железнодорожные ветки и гужевые дороги. Движение в тылу увеличивалось в огромной степени, так что для неприятельской авиации и шпионов было совсем не трудно установить подготовку к наступлению. [52] Штаб танкового корпуса разработал совершенно новый способ атаки: без предварительной артиллерийской подготовки, но с использованием элемента внезапности; на рассвете первая волна танков должна была проходить через проволочные заграждения и выходить к неприятельским артиллерийским позициям, а в это время авиация должна бомбардировать неприятельскую артиллерию. За первой волной следуют вторая и третья волны танков, сея повсюду в неприятельских рядах панику и деморализацию. В то же время тяжелая артиллерия должна повести огонь по неприятельской артиллерии. Вся операция должна заканчиваться в 24 часа и иметь своей целью не захват пространства и окопов, а уничтожение неприятельских огневых средств и его живой силы. Ее успех зависел от смелости и быстроты.

Наиболее подходящим для танковой атаки оказался район Камбрэ с его холмистым рельефом и твердым грунтом. До этого район Камбрэ был наиболее спокойным и туда переводились для приведения себя в порядок немецкие дивизии с других, более бурных, участков фронта. Расстояние между линиями противников в некоторых местах не превышало здесь 1000 м.

После долгих колебаний высшее командование согласилось с планом командования корпуса танковых войск, и началась подготовка к сражению у Камбрэ. По несколько измененному плану нужно было захватить Камбрэ и Бурлонский лес, а кавалерия должна была быть брошена на Валенсьен. Для выполнения этой задачи были предназначены 6 пехотных дивизий III армии, изрядно потрепанных при Ипре. Кавалерия (две дивизии) должна была быть брошена в прорыв. Артиллерия была доведена до 1000 орудий. Кроме того, значительная масса французской кавалерии и пехоты на левом фланге участка была предоставлена в распоряжение англичан. Наступление было назначено на 20 ноября. Было решено применить все находившиеся во Франции танки — всего 9 батальонов. Решалась судьба танкового корпуса.

24 октября в центральных ремонтных мастерских начали изготовлять 110 танковых прицепов для перевозки разных боеприпасов и 400 фашин. Каждая фашина состояла из 75 связок хвороста, скрепленных цепями и образовавших большой цилиндр, диаметром около 4,5 фута (1⅓ м), длиной в 10 футов (3,05 м) и весом в 1,75 т. Фашины возились на носу танка, при переходе через широкий окоп фашина сбрасывалась изнутри танка в окоп, что давало танку возможность его преодолеть.

Мастерские работали днем и ночью. Для фашин были заготовлены 21500 связок хвороста весом в 400 т и 360 м цепей для связывания. На этой работе (связывании) были заняты экипажи 18 танков. Работы производились рабочей ротой китайцев численностью в 1000 человек, приданной центральным мастерским. Кроме того, спешно ремонтировались 127 танков, [53] эвакуированных с поля боя под Ипром. Работы по ремонту шли почти круглые сутки (22½ часа), и в 3 недели ремонт был закончен.

Было очень важно, чтобы пехота верила в боевые возможности танков. Для этой цели были организованы совместные учения танковых батальонов и пехоты. Пехоте была поставлена задача построить наиболее сильные проволочные заграждения, которые танки затем без всякого труда преодолевали к радости и изумлению пехоты. Производились также упражнения с фашинами, специально разработанные полк. Фуллером, начальником штаба танковых войск.

Так как предстояло преодолеть три ряда окопов, а танк имел только одну фашину, то танки были сведены во взводы по 3. Головной танк проходил через проволочные заграждения и, дойдя до окопа, не переходил через него, а, повернув налево, открывал огонь по неприятелю, облегчая работу следовавшим за ним двум танкам. Второй танк сбрасывал свою фашину в окоп, переходил через него и двигался вдоль окопа влево. Третий танк переходил через передний окоп по фашине, сброшенной туда вторым танком, и, задерживаясь, направлялся ко второму окопу, через который и переходил, сбросив в него свою собственную фашину. Перейдя окоп, он также поворачивал налево и двигался вдоль окопа. В это время первый танк переходил через передний и второй окоп по тем же фашинам и направлялся к третьему окопу, сохранив свою фашину в целости.

Пехота, следовавшая за танками цепочкой, также разделялась на три группы, причем первая — «чистильщики окопов» — шла непосредственно за танками и имела своей задачей очищать окопы и убежища. Первая волна танков обозначала красными флажками проделанные танками проходы в проволочных заграждениях. Вторая волна имела своей задачей блокировать окопы в разных пунктах. Третья группа занимала захваченные окопы и образовывала «окопные гарнизоны».

Следующей большой задачей было сосредоточение танков и снабжения к участку атаки. Так как не хватало железнодорожных платформ, то были использованы старые тяжелые французские вагоны. Движение производилось только ночью. На конечных станциях были построены новые разгрузочные площадки. За исключением нескольких незначительных случаев, движение работало с точностью часов. 36 составов с танками были поданы к сборным пунктам 18 ноября, за 2 дня до начала наступления. Полевая железная дорога III армии совершила колоссальную работу по созданию временных складов. В течение двух недель она перевезла не менее 165 тыс. галлонов (около 750 тыс. л) бензина, 55 тыс. фунт, (около 23 тыс. кг) смазочных, 5 млн. патронов и 54 тыс. шестифунтовых снарядов. [54] Были приняты все меры к сохранению тайны. Всякие разговоры по телефону по поводу предстоявшего боя были запрещены. На передовых линиях ничего не было изменено. Боевая деятельность шла обычным путем. Для создания впечатления, что сгруппированные дивизии направляются в Италию, было издано распоряжение собрать сведения об офицерах и рядовых, говорящих по-итальянски.

Присутствие танков поблизости объяснялось намерением устроить танкодромы, а штаб танкового корпуса в Альберте был назван «Управление боевой подготовки танкового корпуса». В 1-й танковой бригаде в Аррасе был применен более тонкий метод: хорошо разработанные, но дезинформирующие карты и «секретные» планы были собраны в одном помещении, на дверях которого большими буквами была надпись: «Вход воспрещается» — в надежде, что неприятельские шпионы и любопытные устремятся именно туда.

Еще дальше к северу была применена следующая хитрость. Каждую ночь в одном пункте разгружалось 6 танков, которые затем направлялись к лесу. По выходе из леса они опять погружались и отвозились на свой танкодром. Это повторялось каждую ночь в течение нескольких недель. Расчет был правилен: в районе циркулировали слухи о сосредоточении большого числа танков. Немецкие шпионы информировали немцев об этом, и лес подвергался сильному обстрелу, показывая, что немцы поддались обману.

Близ Камбрэ танки были скрыты в лесу у Гавринкур; там, где леса не было, они маскировались при помощи парусины и разрисовывались под кирпич и черепицу.

О способе проведения атаки командирам взводов и танков было сообщено только за 3 дня, разведка должна была быть произведена тайно.

В ночь с 18-го на 19-е немцы захватили несколько пленных. Возникало опасение, что эти пленные, зная о готовившемся наступлении, могут рассказать что-либо о нем немцам при перекрестном допросе.

В ночь перед атакой танки сбросили маскировочные устройства и медленно поползли по установленным в сумерки маршрутам, обозначенным черно-белыми лентами. Моторы работали на малом газу и производили возможно малый шум. Танковый флот в составе 378 боевых танков был собран с различных участков фронта и нетерпеливо дожидался рассвета.

Помимо боевых машин, 32 танка были снабжены буксируемыми приспособлениями и крюками для проделывания проходов для кавалерии, 54 танка были назначены для перевозки разных предметов снабжения, 2 танка перевозили мостовой материал, 1 танк был назначен для перевозки телеграфного кабеля и [55] 9 машин были снабжены рациями. Всего было 476 танков. Нигде на других участках английского фронта не было оставлено ни одного танка.

Моральное состояние личного состава было хорошее, все были уверены в победе.

В приказе, отданном 19-го ночью, начальник танковых войск сообщил, что он лично из своего танка будет руководить боем. В 4 ч. 30 мин. немцы открыли сильный огонь, продолжавшийся 72 часа. В 6 час. все танки стояли в готовности позади английских окопов, вытянувшихся в одну линию на фронте около 10 км. Командирские танки стояли в 150 м впереди. Сзади у проходов стояла наготове пехота. Был сильный туман и холод.

Восход солнца был в 7 ч. 30 мин. В 6 ч. 10 мин. танки двинулись; за ними цепочками следовала пехота. Через 10 мин. 100 орудий открыли огонь фугасными и дымовыми снарядами, образуя подвижной заградительный огонь в 200 м впереди танков. Эскадрильи самолетов атаковали штабы и артиллерию.

Немцы были совершенно подавлены внезапностью. Они бежали в панике. Танки при помощи фашин легко переходили через широкие окопы знаменитой позиции Гинденбурга.

О готовившейся атаке немцы узнали из расспросов пленных слишком поздно и не успели подготовиться. Запасные позиции были взяты очень скоро. В некоторых пунктах танки встретили упорное сопротивление. У леса Лато произошел бой между 1 50-мм гаубицей и танком. Обойдя угол здания, танк наткнулся на гаубицу, открывшую огонь с близкого расстояния. Снаряд попал в первый спонсон и разбил его. Но мотор не был поврежден и продолжал работать. Водитель также остался невредим. Он без колебаний направил танк на орудие и раздавил его прежде, чем его успели перезарядить.

Некоторые танки направились в Маньер, где находилась переправа через канал. Немцы успели частично повредить мост. Командирский танк направился через мост, который провалился, когда танк достиг его середины. Экипаж успел спастись. У Маркуан танкам посчастливилось. Мост там был спасен вовремя: танк подошел к мосту в тот момент, когда подрывная команда намеревалась произвести взрыв. Танк заставил ее убежать.

У Флескьер танки понесли большие потери, так как при выходе на самый гребень попадали под огонь немецкой артиллерии, расстреливавшей их с близкого расстояния. Особенно уничтожающе работала одна пушка у западной окраины деревни: отсюда танки при переходе через гребень хорошо проектировались на фоне неба, благодаря чему пушка, у которой оставался один немецкий офицер, сумела нанести танкам большое поражение. Храбрость этого офицера была отмечена в донесениях ген. Хэйга, командовавшего английской армией. [56] Атака у Флескьер задержалась, но влево от Флескьер танки неудержимо продвигались вперед. Шедшая за танками пехота прошла вглубь на 7 км и захватила Гавринкур и Гренкур. В Гренкур находился немецкий штаб. Из Гренкур несколько танков направились в Бурлонский лес, который оказался фактически свободным от немцев. Пехота выдохлась и не смогла следовать за танками, а кавалерия не появлялась, и танки ушли обратно. Бригада свежей пехоты могла бы легко занять этот лес, который несколько дней спустя оказался местом упорных боев.

За боевыми танками двигались танки снабжения, а имевшие рации передавали донесения. Через 10 мин. после захвата Маркуан пехотой было уже передано сообщение об этом. Немедленно в проволоке были сделаны широкие проходы для кавалерии, которая хотя и продвигалась вперед, но так нерешительно, что никогда не могла во-время прибыть туда, где ее ожидали.

В 16 час. 20 октября бой, с точки зрения командования танкового корпуса, был закончен. На фронте в 13 км пехоте была дана возможность продвинуться вперед на 10 км в течение 10 час. Было взято в плен 8 тыс. человек, захвачено 100 орудий и много разного имущества. Потери англичан не превышали 1500 человек. Подобное же продвижение во время третьего сражения на Ипре стоило жизни 400 тыс. человекам и потребовало 3 месяцев.

Танковый корпус, насчитывавший около 4 тыс. человек, изменил в этот день лицо войны.

Глава XII
Борьба у Фантэн-Нотр-Дам

Участвовать в бою внутри танка — это значит уподобляться страусу, прячущему голову в песок. За исключением командира, который должен вести наблюдение, если он хочет управлять своим танком, весь остальной экипаж получает через прицелы только мимолетные впечатления от всего того, что творится снаружи. Плохая видимость, сопровождаемая шумом двигателя, и оглушающий рев пушек лишают экипаж возможности своевременно видеть и слышать все, что делается на поле боя. Экипаж фактически не может видеть опасности, которой он подвергается. Он не слышит разрывов снарядов, — звук же является наиболее сильным возбудителем страха. Броневая защита танка увеличивает уверенность и мужество экипажа.

Бортовые коробки передач в танке M-IV очень часто отказывали в работе и срывали боевую деятельность машины. Огромные [57] фашины, примененные на танках 20 ноября, часто причиняли много неприятностей, так как срывались вниз на носовую часть танка и, мешая командиру и водителю вести наблюдение, вызывали остановку машины. Возникала необходимость выходить на крышу танка и при помощи топора срубать фашину. Все это совершалось под градом пуль и представляло большую опасность.

Так как танкового резерва не было, часть танков (49 машин) участвовала также 21 ноября в бою при взятии Кантанг и Фонтэн-Нотр-Дам. Эта деревня была опять занята немцами, и 23 ноября англичане вновь атаковали ее 24 танками. Не менее восьми раз деревня отбивалась танками, но английская пехота оказалась слишком слаба, чтобы ее удержать, и танки были вынуждены уйти, оставив на месте подбитыми 11 машин.

Борьба в населенных пунктах менее всего благоприятна для танков, так как возможность наблюдения в узких улицах чрезвычайно ухудшается. В Фонтэн-Нотр-Дам немцы использовали верхние этажи домов, откуда они вели стрельбу и бросали сверху бомбы. Кроме того, в дверях домов были укрыто установлены орудия, пехоте же было приказано пропускать танки и открывать по ним ружейный и пулеметный огонь сзади с близкого расстояния. Этот способ борьбы иногда был так успешен, что бензиновые баки на корме танков пробивались, бензин воспламенялся и весь танк охватывался огнем. Танки, ведя огонь по этим зданиям с очень близкого расстояния, засыпались падающими кирпичами и штукатуркой. Некоторые танки расстреляли весь свой боевой комплект, а у некоторых были совершенно разбиты пушки, так что через люки танков производилась стрельба из револьверов.

Один из танков, остановившийся из-за перебоев в работе мотора, был немедленно окружен немцами, которые забросали его гранатами, стреляли в каналы танковых пушек и ранили несколько человек экипажа. Стрельба из пушек была бесполезна, так как немцы даже не были видны из танка. Через 45 мин. удалось вновь привести в порядок мотор и пустить его. После этого атакующие рассеялись.

По немецким данным, один танк проделал себе дорогу через 1½-метровый забор, прошел через фруктовый сад, сломав все деревья на своем пути, и, делая разворот, сломал угол здания.

В своей борьбе танковые экипажи могли рассчитывать только на помощь других танков. Так, например, один танк, получив прямое попадание, загорелся, и экипаж должен был выйти из него. Это заметили с другого танка, который пришел на помощь экипажу и забрал его к себе в танк, где едва вмещался его собственный экипаж; таким образом, вместо 8 человек в танке находилось 16, из которых 11 были ранены. Во время [58] движения танка назад в него попал снаряд, который разорвался внутри. Другой танк, который также был окружен немцами, освободился только с помощью вращения на одном месте. Многие из нападавших были раздавлены, остальные разбежались.

Несмотря на большой успех, сражение у Камбрэ закончилось неудачно. Достижения 20 октября значительно превзошли ожидания командования, но для использования успеха в резерве не оказалось достаточно сил. Предназначенная для этой цели кавалерия не смогла ничего сделать, так как была вскоре задержана пулеметным огнем и проволочными заграждениями.

30 октября немцы перешли в контратаку и захватили 10 тыс. пленных и 200 орудий. Вследствие непрерывных боев личный состав танков выдохся, и танки в этот день отводились для восстановления в тыл. Перед началом погрузки танков в вагоны в 10 час. неожиданно пришел приказ танкам немедленно выступить. Машины не были заправлены. Работа по заправке машин закипела, и в 12 ч. 40 мин. выступили первые 22 машины, за которыми вскоре последовали еще 14. В 14 час. были готовы и выступили еще 20 машин. В 16 час. против немцев были пущены 73 танка, которые оказали значительную помощь в остановке немцев. Это является замечательным примером тех возможностей, какими обладал танковый корпус.

На следующий день танки опять были в бою; при помощи гвардии и спешенной кавалерии они приостановили контратаку немцев.

После этого боя танки, исчерпав свои силы, были отведены в тыл на зимний отдых. [59]

Глава XIII
Отдых. — Ремонт — Новые бои

Непосредственным результатом сражения у Камбрэ было утверждение дальнейшего, задерживавшегося с июля, развертывания танкового корпуса из 9 батальонов в 13.

В декабре 1917 г. и в январе 1918 г. все танковые батальоны находились на тыловых танкодромах, где проводилась зимняя подготовка. Много офицеров и рядовых было направлено на новую базу в Трепорт. Здесь командиры танков изучали применение морского компаса.

Вследствие влияния значительных железных масс магнитный компас получает отклонения; поэтому во все его показания должны быть введены поправки. Обучение вождению танка при помощи компаса происходило следующим образом. На местности был обозначен при помощи белой веревки большой восьмиугольник. Танк устанавливался параллельно одной из сторон восьмиугольника. Это была очень трудная задача, которая требовала умелой работы с «газом». Когда танк занимал указанную позицию, по компасу производился отсчет, который наносился на карту. Так как каждая сторона восьмиугольника соответствовала определенному делению компаса, в результате получалось 8 отсчетов, которые сводились в таблицу и передавались водителю для пользования при вождении танка. Во время движения водитель вводил необходимые поправки.

Другой метод внесения поправок заключался в помещении под коробкой компаса небольших магнитов, толщиной в карандашный графит; однако, этот метод оказался нецелесообразным.

В феврале курсы были закончены, и танковые батальоны были направлены на фронт, так как ожидалось наступление немцев.

Система обороны на английском фронте состояла из передовой зоны, предназначенной для задержания противника и охлаждения его порыва, и боевой зоны, в которой предполагались главные этапы боя. Глубина обороны составляла около 6,5 км.

Позади линии обороны лежал пустынный район Соммы, с разрушенными деревнями, изрытый снарядными воронками и заброшенными окопами. Командование танкового корпуса хотело иметь все танки сосредоточенными в одном пункте (в Брей), чтобы можно было использовать удобную для действий местность. Но главное командование, которое, несмотря на успехи при Камбрэ, все еще не было уверено в действительной пользе [60] танков, приказало распределить танки на фронте в 96 км. Это означало, что на каждые 300 м приходился один танк, так как всего было 320 тяжелых танков и 50 танков Уиппет.

Танки Уиппет были новым типом танков. Гусеницы этих машин были такой же длины, как и у больших машин, но они не охватывали всего корпуса. Машинное отделение было в передней, а боевое отделение — в задней части танка. Экипаж состоял из-трех человек, а вооружение — из трех пулеметов Гочкиса. Вес танка был 14 т, длина — 6 м, высота — 2,7 м, ширина — 2,6 м. Скорость — 12,8 км/час. Средняя скорость была 8 км/час. Танк перекрывал окоп шириной в 2,1 м. Каждая машина имела два 4-цилиндровых мотора Тайлор мощностью в 45 л. с. каждый и требовала водителей высокой квалификации. Управление выполнялось изменением числа оборотов моторов.

20 марта 1918 г. на фронте V армии на Сомме было спокойно. Группы танковых офицеров знакомились с системой обороны, где они могли ожидать участия в боевых действиях. Ничто не предвещало близкого наступления немцев. На следующий день, 21 марта, на рассвете немцы открыли на фронте в 64 км бешеный огонь из 6 тыс. орудий. Химические снаряды осыпали штабы и артиллерийские позиции. Под прикрытием тумана немецкая пехота перешла в наступление.

Это было самое крупное наступление в истории мировой войны. Более 750 тыс. немцев были брошены в атаку против 300 тыс. англичан. Все более или менее слабые пункты обороны немедленно занимались специальными штурмовыми командами. Затем эти пункты передавались частям главных сил. Там, где англичане оказывали сильное сопротивление, немцы атак не производили, но вместо этого быстро окружали эти пункты. Огромный поток немецких войск прорвался через английский фронт, оставив [61] позади себя во многих местах массу пунктов, все еще занятых обороной, которые, однако, быстро захлестывались атакующими. Когда туман рассеялся, английская артиллерия увидела себя окруженной, и, прежде чем она успела сделать один выстрел, ее личный состав был расстрелян немцами. Вечером

21 марта вся система обороны англичан была занята немцами. В некоторых пунктах англичане ввели в бой танки, но они были слишком немногочисленны и разбросаны, чтобы быть в состоянии задержать наступление.

22 марта 30 танков 2-го батальона нанесли у Во чувствительный удар немцам, но они не получили поддержки и заплатили дорогой ценой: 17 машин было подбито и 17% личного состава было убито и ранено.

Когда английский фронт был прорван, разбросанные по широкому фронту танки пытались прикрыть отступление. Однако, через несколько дней танки стали отказывать в работе вследствие износа, а также израсходования горючего и смазочных. Приходилось эти танки бросать, предварительно подорвав их.

Следующий эпизод является типичным для многих танков.

22 марта, во второй день наступления немцев, группа бывших в резерве танков медленно ползла назад, в тыл. Была хорошая погода. Пехоты нигде не было видно, а артиллерия стреляла неподалеку. Мимо танков проскакала одна пушка и тут же стала на позиции. Наблюдатели пошли вперед и расположились на гребне насыпи, ведя наблюдение. Орудие произвело выстрел. Наблюдатели были замечены, и в насыпь ударил снаряд. Наблюдатели поспешно ушли. Танки в недоумении наблюдали за действиями этого орудия, но продолжали двигаться дальше. Вдали был слышен шум, который все приближался, но никто из танкистов не мог знать, что это рев огромной волны, захлестнувшей всю V армию и с каждым часом все более и более приближавшейся.

Танки — большей частью старые машины, принимавшие участие в сражении у Камбрэ, — начали обнаруживать признаки неполадок. В одном танке заели цилиндры. Батальонный инженер решил заменить двигатель, за которым он лично отправился. На следующее утро он явился с новым мотором и ремонтным танком, снабженным краном в носовой части. Все было подготовлено для смены двигателя. Но в это время немцы подошли довольно близко, и работу пришлось прекратить. С танка было снято вооружение, и его подорвали.

26 марта танки Уиппет были впервые применены в бою. 12 машин были посланы на разведку в Колинкам.

Во время отступления из 370 принимавших в нем участие танков 180 вследствие износа и поломок были брошены, не произведя ни одного выстрела. [62]

Глава XIV
Виллер Бретонне. — Бой танка с танком. — Танки Уиппет

В начале апреля 1918 г. некоторые танковые части, находившиеся с 21 марта в боях непрерывно, были направлены в танковое депо в Ирин для восстановления. После кратковременной передышки они были здесь пополнены некоторым числом старых машин, отремонтированы и возвращены обратно на фронт, который организовался в результате остановки германского наступления. Рота «А» 1 -го танкового батальона стояла укрыто в лесу Абе вблизи Виллер-Бретонне. В этом районе немцы на-дились на расстоянии 11 км от Амьена и пытались захватить город, чтобы перерезать железную дорогу Париж — Амьен, служившую для подвоза британской армии. Французы выставили в качестве заслона марокканскую дивизию, имевшую в своем составе русскую роту, а также иностранный легион, находившийся также в этом лесу.

17 апреля немцы обстреляли лес химическими снарядами и жанесли большие потери передовым танковым взводам. Так как все время ожидалось, что немцы предпримут атаку, то в лес Акен, находящийся вблизи Виллер-Бретонне, был послан танковый взвод в составе одного пушечного и двух пулеметных танков. Лес был пропитан ОВ, и пехота его оставила. Бомбардировка в ночь на 23 апреля сделала пребывание в этом лесу невозможным. Экипажи танков большую часть дня находились в противогазах и сильно измотались. Перед рассветом. 24 апреля немцы еще раз подвергли лес бомбардировке химическими снарядами.

Ввиду создавшегося тяжелого положения танковый взвод был переброшен из леса Акен в Каши. Здесь впервые произошла встреча английских и немецких танков, причем имел место первый бой между танками.

Вот как описывает командир английского (пушечного) танка этот бой:

«Мы продолжали двигаться зигзагообразно, пробираясь через проходы между наскоро устроенными окопами. В одном месте мы развернулись влево, и правый борт получил возможность открыть огонь по неприятелю. При первом выстреле был получен перелет. Второй снаряд лег правее. Последовало еще несколько выстрелов. Все это время немецкий танк не отвечал. [63] Вдруг мы услышали, как будто сильный град бьет по нашему танку. Весь танк наполнился искрами и осколками. Я услышал какие-то звуки от ударов в шлем сидевшего рядом со мной водителя и почувствовал много уколов в лицо от мелких осколков, причинявших сильную боль. Команда бросилась на пол. Водитель наклонил голову и продолжал вести танк.

Рев моторов смешался с треском пулеметов, обливавших наш танк страшным потоком пуль. Осколки брони внутри танка ударялись о капот мотора и производили резкий металлический звук. Немецкий танк угощал нас залпом всех: пулеметов одного борта.

Мы воспользовались складкой местности и вышли из-под огня, а затем, повернув, начали маневрировать, чтобы стать левым бортом к неприятелю. Артиллерист работал один, так как остальные люди были отравлены. Наводить он мог только левым глазом, так как правый распух. Вследствие обилия снарядных воронок танк при движении качался, подобно кораблю. Это еще более затрудняло стрельбу. Первый наш снаряд упал в 15 м перед неприятелем, второй выстрел на перелет. Последующие снаряды все падали вокруг неприятеля.

Недалеко от Каши я заметил к своему удивлению, что оба наших пулеметных танка, прихрамывая, медленно ползли назад в тыл. В самом начале боя они оба получили большие пробоины в бортах и стали беззащитны против пулеметного огня. Их пулеметный огонь был бессилен против мощной брони неприятельского танка, и им ничего не оставалось, как только уйти.

Теперь бой превратился в поединок. Наша пехота следила за ним, подобно зрителям в театре. Но был момент, в течение которого наши зрители чувствовали себя весьма неудобно Когда мы повернули и пошли зигзагообразно, чтобы увернуться от неприятельских снарядов, я заметил, что мы двигаемся прямо на окоп, полный английских солдат; последние подняли сильный крик, чтобы привлечь наше внимание. Мы едва избежали катастрофы. Появилась наша первая жертва. Наш кормовой пулеметчик был ранен в обе ноги броневой пулей, прошедшей через броню. Ему была наложена временная повязка, и он лежал тут же, истекая кровью, и стонал. Рев мотора, действовавший на нервы, треск пулеметов и грохот пушек наполняли наши уши шумом. Пороховой дым затруднял дыхание. Мы опять повернули и пошли с меньшей скоростью. Наши снаряды ложились очень близко около немецкого танка. Я рискнул и на короткое время остановил танк. Это сейчас же сказалось [64] на результатах нашего огня, и неприятель получил наш первый снаряд в свою башню. Он остановился. Второй выстрел был также удачен. После третьего удачного выстрела неприятельский танк наклонился на один бок. Его экипаж бежал. По нему был открыт пулеметный огонь. Тогда я обратился к остальным двум неприятельским танкам. Они неудержимо ползли вперед. Если бы они оба сосредоточили свой огонь по нас, мы погибли бы. Мы быстро открыли огонь по одному из них, и я заметил, что он повернул обратно. Второй танк также повернул обратно, и вскоре оба танка исчезли из виду. Мы остались хозяевами на поле боя. Это положение имело, однако, свою плохую сторону. Мы были единственным предметом, торчавшим над землей, и немецкая артиллерия открыла по нас огонь. Над нами появился немецкий самолет и сбросил бомбу; от взрыва ее наш танк стал на дыбы, но в нас она не попала. Мы продолжали двигаться вперед. Здесь, по недосмотру водителя, мы скатились в большую воронку. При выходе из нее танк застрял как раз на гребне, так как заглох мотор. Это было очень опасно, так как мы представляли собой хорошую цель для артиллерии. Все попытки завести мотор были безуспешны. Тогда мы поставили задний ход, освободили тормоза и спустились обратно в воронку. Во время спуска мотор заработал. После этого мы на соответствующей скорости на полном газу вышли из воронки».

«В этот же день впервые приняли участие в бою 7 танков Уиппет. Эти машины новой конструкции были быстроходны. На скорости около 10 км/час, они появились на поле боя и превратили в бегство около 1 200 немцев, готовившихся к атаке. Их работа была закончена очень быстро. 21 человек в 7 небольших машинах опрокинули около 1 200 человек, из которых не менее 400 были убиты. Этим была сорвана неприятельская атака. Из 7 танков вернулись 3, остальные 4 сгорели».

«Мы продолжали курсировать около Каши. В это время в 800 м появился четвертый немецкий танк. Мы открыли по нему огонь. Он ответил, выпустив на нас 3 снаряда. Следуя своей тактике, мы прибавили скорость и затем развернулись, но немецкий танк исчез, и вторая танковая дуэль не состоялась.

Затем при повороте мы услышали ужасный грохот, и танк начал вращаться на одном месте. Мы не знали, в чем дело, но все усилия водителя двинуть танк вперед были безуспешны. Выглянув, я увидел, что одна гусеница была порвана, мы получили наконец от немцев удар: их снарядом у нас были разбиты 2 трака и порвана гусеница». [65]

Этот день для танкового корпуса являлся историческим. Новые танки Уиппет имели возможность доказать свою мощь в полной мере. Кроме того, впервые имел место бой между английскими и немецкими танками. Немецкий танк был побежден в наиболее выдвинувшемся вперед пункте немецкого наступления. Атака на Амьен потерпела поражение.

Танковая дуэль имела несколько последствий. В немецком описании боя, изложенном в брошюре лейтенанта Фолькгейма «Немецкие танки в наступлении 1918 г.», определенно указывается, что в один из немецких танков попало три 57-мм снаряда, и он был совершенно выведен из строя. Хотя машина была сильно разрушена, немцам удалось эвакуировать ее ночью.

Рис. 6. Захваченный германский танк «Эльфриде»

Другой танк, под названием Эльфриде, пытался перейти через воронку, но опрокинулся, и экипаж оставил его. Танк лежал между окопами на расстоянии 50 м от французских траншей, и высшее командование хотело его изучить. Французы считали, что для выполнения эвакуации этого танка в течение четырех часов, ввиду его веса в 45 т, потребуется по крайней мере 4 танка M-IV с 8 тросами, причем работа должна будет выполняться днем. Но соблазнительная добыча продолжала лежать, и первый танковый батальон в одну темную ночь эвакуировал немецкий танк при помощи двух танков и самолета, маскировавшего шум танковых моторов. [66]

Глава XV
Танк M-V. — Немецкие танки. — С австралийцами у Хамель

После большого германского мартовского наступления 1918 г. танковому корпусу был нанесен удар с другой стороны. Так как пехота настойчиво требовала подкреплений, то развертывание числа танковых батальонов до 18 было временно приостановлено; было предложено ограничиться 12 батальонами, а один батальон был превращен в бронеавтомобильный.

В апреле шла усиленная переброска частей из Англии во Францию, в связи с чем танки из Англии не посылались. Однако, появление немецких танков у Виллер-Бретонне в конце апреля дало определенный толчок высшему командованию. Запрещение отправлять танки во Францию было снято, и предполагавшееся сворачивание танкового корпуса было приостановлено. Было понятно, что даже самые лучшие войска не устоят перед атакой танков и что единственный путь это иметь побольше своих танков.

В течение мая во Францию еженедельно прибывало 60 машин новой конструкции M-V, значительно превосходившей по своим качествам старый танк M-IV». Скорость нового танка была около 8 км/час, а радиус действия — 40 км; он легко менял направление и даже был в состоянии разворачиваться на уклоне. Он был снабжен эпициклической передачей и 150-сильным 6-цилиндровым двигателем Рикардо.

Эпициклическая передача представляла значительное усовершенствование, так как она сделала возможным управление танка силами одного человека, освободив таким образом трех человек для обслуживания вооружения. Кроме того, размеры коробки передач были значительно меньше, и в кормовой части танка [67] стало значительно свободней. На крыше танка вместо прежнего люка была устроена наблюдательная башенка, которая сделала возможным прекрасное круговое наблюдение и манипуляции изнутри с балкой, помогавшей при буксовании. На танке были Вновь установлены пулеметы Гочкис; один пулемет был установлен также в корме. Вместо одного бака на 75 галлонов 1340 л) было установлено три бака той же емкости. Это также было большим преимуществом и не делало танк беспомощным в случае пробивания бензинового бака, так как питание горючим моогло итти из другого, непробитого бака.

Прибытие нового танка вызвало большую работу по обучению офицеров и солдат танкового корпуса. Оказались необходимыми новые курсы, чтобы изучить устройство эпициклической передачи, а так как все признавали, что управление нового танка является детской игрой по сравнению с танком марки IV, то попытки понять работу сложной передачи приводили некоторых чуть ли не до самоубийства.

Было ясно, что новый танк M-V имеет большие преимущества по сравнению с танком M-IV не только в борьбе с пехотой, но также и в борьбе с немецкими танками; поэтому и было чрезвычайно интересно ознакомиться с некоторыми деталями устройства немецких танков.

Первые немецкие танки были весом в 32 т, имели длину в 7,2 м, ширину — в 3,15 м и высоту — в 3,3 м. Вертикальные Стенки были у них из очень толстой стали и не пробивались бронебойными пулями, но крыша была слабо защищена, а заслонки разных отверстий в башне, орудийный щит, пулеметные маски и щели между плитами в корпусе танка были очень, уязвимы для осколков ружейных и пулеметных пуль. Моторная установка состояла из двух моторов Даймлер по 100 л. с, каждый мотор приводил в движение одну гусеницу. Гусеницы были подрессорены. Это было значительным усовершенствованием, которое стало с тех пор применяться также в английских танках.

Машина перекрывала окоп шириной в 2,4 м. Гусеницы были также перекрыты броней, и это делало машину очень неуклюжей. Скорость на горизонтальном участке была вдвое больше, чем у английского тяжелого танка, и составляла 12,8 км/час. экипаж состоял из 19 человек: двух механиков-водителей, артиллеристов и пулеметчиков. Командир танка помещался в башне. Подготовка экипажа была, невидимому, не очень высокая: возникали недоразумения в связи с тем, что пулеметчики мешали артиллеристам и наоборот. Вооружение состояло из одной 57-мм пушки и 6 пулеметов.

Некоторые английские батальоны были вооружены новыми танками M-V, и ген. Эллис хотел, чтобы эти батальоны получили необходимую подготовку. Он знал, что главное командование [68] продолжает рассматривать танки как ошибку и не верило в возможность повторения опыта наступления у Камбрэ.

Австралийские части, стоявшие у Виллер-Бретонне, были назначены для совместной тренировки с танковыми батальонами. Эти части были переброшены в танковый центр обучения — в Во, хотя они и были настроены против танков, вследствие неудачи в бою у Бюллекура в 1917 г. «Окопники» были встречены танкистами очень хорошо. Им разрешили ознакомиться с внутрен-ни л устройством танков, ПОЗВОЛИЛИ ползать по машинам, покатали их в танках, а некоторым было даже разрешено попытаться управлять машинами. Офицеры-танкисты вели работу среди австралийских офицеров, всячески доказывая им преимущества танков. Австралийцам было предложено построить возможно прочные окопы, с сильными проволочными заграждениями. Они ожидали, что танки не преодолеют этих окопов, но к их удивлению группа танков M-V легко прошла через проволоку и окопы. Для полной иллюзии пехота метала настоящие ружейные гранаты при обучении атаке наиболее укрепленных пунктов совместно с танками. Самое сильное впечатление на пехоту произвела быстрота, с которой танки очищали пулеметные гнезда.

С этого момента слава о танках быстро распространилась среди австралийских частей. Подразделения австралийцев были распределены по танкам, с которыми им предстояло действовать; они имели возможность повторять атаку когда угодно и, таким образом, могли изучать все ее тонкости. Успех танков был настолько большой, что каждая пехотная часть или группа присвоила своему танку особое название, которое надписывалось мелом на стенках танка.

Атака на Хамель была назначена на 4 июля. Она была тщательно разработана. В этой разработке принимали участие штаб австралийских войск совместно со штабом танковых войск, начальником которого был полк. Фуллер.

Были приняты меры для выбора специальных путей подхода танков к позициям, чтобы они не двигались по вспаханным полям. Эта предосторожность была необходима. В начале апреля 1918 г. группа танков 1-го батальона после перехода укрылась в лесу. Через час над лесом покружился немецкий аэроплан и улетел, а через 1½ часа по этому лесу был открыт артиллерийский огонь. Никто не мог понять, как немцы могли получить сведения об этих танках, которые так тщательно были укрыты. Но потом догадались, что немецкий самолет сделал фотоснимки, на которых были ясно видны следы танков, ведшие в этот лес.

Для участия в атаке, целью которой был захват д. Хамель и леса Вер, были назначены 60 танков. Для маскировки производимого танками шума были привлечены самолеты. В 3 ч. 10 мин. был открыт подвижной заградительный огонь, затем был пущен [69] дым. Скрытая дымом пехота пошла вместе с танками в атаку; танки, однако, очень скоро обогнали пехоту.

Атака для немцев была совершенно неожиданна. На всем ее фронте протяжением около 5 км немецкая пехота была либо уничтожена, либо отступила. Немецкие пулеметы оказывали упорное сопротивление и только благодаря танкам они были быстро уничтожены, не нанеся наступающему больших потерь. Всего было уничтожено или захвачено не менее 200 пулеметов. После этого танки были брошены на борьбу с немецкими снайперами, укрывавшимися в хлебе. Эффект был громадный. Немецкие снайперы, как только танки вошли в хлеб, бросились бежать и были расстреляны подстерегавшими их пулеметами.

Танки доказали свою ценность не только своей страшной разрушительной силой. Каждый боевой танк возил с собой боевые припасы и воду для пехоты, а четыре танка снабжения перевезли около 10 т разных предметов, в том числе и колючую проволоку, которую они доставили к занятым пунктам через 1½ часа. Необходимо отметить, что в этом бою для доставки боевых припасов пехоте были применены самолеты, которые сбросили на парашютах не менее 100 тыс. патронов.

Танковые части имели удивительно мало потерь: всего раненых было только 60 человек. Аварий с машинами не было никаких, и хотя 5 танков были разбиты, но они потом были эвакуированы. Это было очень важно, так как если бы танк M-V попал в руки неприятеля, то был бы раскрыт секрет их устройства. Командиры танков тщательно следили за тем, нет ли где подбитых машин. Так, один танк потерял возможность двигаться в 300 м от неприятельских окопов, но был своевременно эвакуирован другим танком. В самом начале боя один танк был атакован немецкой пехотой с тыла ручными гранатами. После этого немцы стали лезть на танк. Тогда водитель внезапно дал задний ход и раздавил всех этих немецких солдат. Со старым танком M-IV это было бы невозможно.

В этот день большую работу проделали танки аварийных полевых рот. Они двигались вслед за боевыми танками, и как только какой-нибудь из них терял возможность двигаться, они немедленно оказывали ему помощь. Один танк потерял возможность перемещаться, так как одна его гусеница была полностью разорвана. Это случилось в д. Хамель. Прибывшая аварийная команда из трех человек привела гусеницу в порядок, но надеть ее на танк не смогла. Тогда для этой цели было привлечено 50 пленных немецких солдат, при помощи которых гусеница и была поставлена на свое место.

Взаимодействие пехоты, танков и авиации в бою у д. Хамель является образцом. В этом бою танки получили наконец признание высшего командования. [70]

Глава XVI
План боя. — Танк M-V со звездой. — Введение противника в заблуждение. — Разгрузка ночью. — Разведка местности. — Боевые приказы. — Марш к полю боя

Подготовка танкового боя требует большой работы. Танковые батальоны должны быть сосредоточены к полю боя из разных мест их расположения. Для этого требуются железнодорожные платформы, сходни для погрузки и выгрузки и во избежание недоразумений — отдельные пункты выгрузки для каждого батальона. Должны быть также выбраны пункты для устройства складов горючего, смазочных и боевых припасов. Для переброски танков к выжидательным позициям должна быть произведена разведка дорог. Этот переход со станций выгрузки к выжидательным позициям называется «марш сближения». Естественно, что главной трудностью во время всех этих передвижений является сохранение военной тайны; поэтому все передвижения происходили ночью. Помимо разведки тылового района необходимо иметь сведения о местности, на которой танкам придется действовать. Эти сведения получаются: во-первых, изучением карт и составленных разведывательными органами описаний, содержащих сведения о численности противника, о расположении его пулеметов, артиллерии, окопов и штабов, а также о ближайшем пункте расположения резервов и т. п.; во-вторых, изучением аэрофотоснимков, дающих хорошее представление о характере местности — о заболоченных участках, о лесах или об участках, сильно изрытых снарядными воронками; в третьих, командирской разведкой командного состава танковой части.

После тщательного изучения всех полученных таким путем сведений на карте намечаются боевые курсы танков. Кроме того на карту наносятся ориентиры, облегчающие сохранение боевого курса.

Непосредственно перед боем каждый командир танка получает копию боевого приказа, содержащего план атаки и карту участка, на котором ему предстоит действовать (на карте боевой курс наносится зелеными чернилами), а также схему заградительного артиллерийского огня.

На карте командира танка обозначается также сборный пункт, куда танки должны: собираться после атаки.

Для иллюстрации всей этой подготовительной работы, производившейся перед каждым большим сражением, привожу передвижения 1-го батальона до 1 августа:

[?]

«В июле батальон стоял в районе южнее р. Аррас, где он приводил себя в порядок, отдыхал и занимался боевой подготовкой. В это время батальон получил пополнение материальной части — новый танк M-V со звездой, весивший 33 т, имевший длину 9,75 м. Он перекрывал окоп шириной в 4,2 м и был в состоянии перевезти 20 человек кроме команды. Но этот танк имел тенденцию сходить с гусениц, и это было его недостатком, будучи оставлен на легком уклоне, он скатывался под действие» собственного веса.

К концу июля распространились слухи о готовящемся наступлении. Ежедневно офицеры на машинах выезжали нa разведку. Казалось несколько странным, что эта разведка производилась так открыто. Появилось много танков. Обращало на себя внимание, что эти танки вместо укрытия в какой-нибудь из рощ, которых было очень много в этой местности, стояли лишь под прикрытием своих брезентов* где-нибудь за насыпью. Потом стало известно, что это были только макеты. В одно утро мы выступили и отправились дальше к югу. Разведывательные офицеры на мотоциклах производили разведку маршрутов. В 11 час. план был вдруг Изменен, и танки, сойдя с дороги, пошли по полю к другому погрузочному пункту. Никто не знал, куда мы идем. Командир батальона получил секретные инструкции, которые он мог сообщить лишь после того, как батальон, погруженный на платформы, отправился в свое таинственное путешествие. Все танковые экипажи были заинтересованы. Стало ясно, что многое из виденного нами имело своей целью обмануть немцев. Между тем эшелон двигался дальше. Пройдя мимо какого-то города, мы узнали в нем Амьен. Наконец мы прибыли к станции назначения и стали выгружать танки. Выгрузка была связана с большими трудностями, так как производилась в темноте на узких сходнях. Для освещения пользовались только фонарями. Ночью же батальон выступил и направился без соблюдения дорог по местности к лесу, Где он должен был остановиться. На следующий день разведывательный офицер и командир взвода отправились на разведку местности предстоявшего боя. Всему личному составу было запрещено говорить с кем-либо но поводу боя. Все люди сняли знаки различия, присвоенные танковым частям.

На следующий день танки пополнились горючим, смазочным и боевыми припасами. Кроме того были взяты запасные баки с горючим. В ротном штабе командир роты [73] [74] разъяснил командирам взводов план боя: «Завтра мы атакуем вместе с канадской дивизией. Ночью мы выступим на исходные позиции в Жантильском лесу, где каждый танк захватит с собой по два канадских пулемета Льюиса и по два пулемета Виккерса с их командами. Мы перейдем в атаку у зеленой линии (на карте) через 4 часа после начала общей атаки, т. е. в 8 ч. 25 м. утра. Все танки переправятся по мосту у Домар и направятся по главной дороге Амьен — Руа. По достижении леса у Виньетт 3-й и 4-й взводы повернут налево, обойдут Валлейский лес и направятся влево от Бокур. Здесь 3-й взвод повернет направо и атакует Бокур с тыла. 4-й взвод направится вправо через Ле-Кеснель к местности, обозначенной на карте голубой линией, где он высадит захваченные пулеметные команды и будет оказывать им поддержку до тех пор, пока они не укрепятся. 2-й взвод, двигаясь дальше по дороге, должен обойти Бокур слева и открыть по нем огонь. Затем он движется к Ле-Кеснель, проходит по его главной улице и продолжает движение до голубой линии (на карте). Первый взвод движется по дороге, параллельной главной дороге Амьен — Руа, выходит также на голубую линию и высаживает свою пехоту и все пулеметы. Половина танков оказывает поддержку пулеметам, а другая половина возвращается и помогает канадской пехоте продвигаться вперед.

Все танки собираются на сборном пункте у D. 17. в. 6.7. Французы атакуют справа от главной дороги».

После этого были обсуждены некоторые детали и розданы карты, разведывательные сводки, аэрофотоснимки и схемы заградительного огня.

Затем командиры вернулись к своим взводам и разъяснили план атаки своим танковым экипажам, которые тщательно изучили при этом карту. Они искали долины, отмечали возвышенности и изучали каждый квадратный дюйм, не может ли там скрываться пулемет или артиллерия, — особенно последняя, так как полевая пушка является наиболее опасным противником танков. Отмечались также все цели, которые надо было достичь. Эти цели были обозначены на карте линиями разных цветов. Первая линия — зеленая, вторая — красная, третья — голубая.

После этого были тщательно рассмотрены аэрофотоснимки. Были изучены все пункты атаки и выискивались ориентиры, например: изрытые снарядами пункты, группы деревьев или развалин; кроме того, внимательно отмечены [75] тени, указывавшие на очень крупные насыпи или на очень узкие балки, которые были опасны. Наконец, все фотоснимки были сложены вместе, наподобие карты, и тщательно изучены.

Следующий день был посвящен изучению расположения противника по картам, обработанным канадской разведкой. Эти карты были тщательно подготовлены и показывали точно и ясно все, что можно было раскрыть на немецких позициях: штабы, расположение резервов и поддержек, склады, лазареты, аэродромы, железные дороги и артиллерию.

На другой карте была нанесена схема обороны, а приложенные легенды содержали данные об отдельных батальонах (их названия и численность).

Немцы, невидимому, не очень много делали для укрепления своих позиций, так как не ожидали в этом месте наступления большого масштаба. Были указаны пункты, которые должны были занять немецкие резервы в том случае, если бы передние линии были прорваны. На другой схеме были показаны: общая численность четырех немецких армейских групп во Франции, количество свежих, изнуренных и слабых дивизий и их расположение. Было указано также, как далеко расположены резервы дивизии и сколько им понадобится времени для прибытия на поле боя.

Вся эта масса сведений была собрана разведкой через шпионов, путем опроса пленных, путем изучения документов и через гражданское население.

Последней, может быть, самой важной, была карта со схемой заградительного огня, которая показывала время его переноса. Он переносился каждые 15 мин. через 6 час. после начала атаки (10 ч. 25 мин. утра). Эта карта подлежала особо тщательному изучению командирами танков, чтобы они не попали со своими танками в этот заградительный огонь.

Все эти карты были разграфлены на большие квадраты, обозначенные буквами А, В, С и т. д. Большие квадраты были разделены на малые, обозначенные цифрами от 1 до 30 или от 1 до 36. Размеры квадратов изменялись в зависимости от масштаба карт. Каждый из малых квадратов был разделен на 4 части, обозначенные буквами а, b, с; стороны этих малых квадратов были разделены на 10 частей. Пункты указывались, например, так: С.29.b.6.7. Указанный пункт надо было искать в большом квадрате С, в малом квадрате 29, в части «b» на пересечении линий, [77] проходящих через 6-е деление, считая с запада на восток, и 7-е деление, считая с юга на север.

В тот же вечер танки выступили на исходные позиции. Вначале они двигались по местности вне дорог, а затем вдоль главной дороги. Дорога была забита войсковыми частями артиллерии, кавалерии и пехоты, двигавшимися под прикрытием темноты. Движение было медленное, так как войска сильно устали от переходов.

Канадский корпус, приданный резервной армии Фоша, прошел специальную подготовку. За неделю до 8 августа корпус выступил в южном направлении. Его переход был окружен глубокой тайной. Двигался он только ночью, днем он располагался на отдых в лесах. Только высшие офицеры знали ежедневный маршрут, причем перед выступлением справки о маршруте сжигались. Полевой почте было запрещено принимать для пересылки корреспонденции от частей корпуса.

С целью обмануть немцев, на север были направлены партии канадцев и австралийцев, а вблизи Кеммель был открыт пункт по учету потерь. Эти части преднамеренно посылались в налеты, чтобы они были отмечены немцами. Кроме того, английским частям, стоявшим у Кеммель и у Ипра, были выданы канадские и австралийские головные уборы. Все канадские станции беспроволочного телеграфа были отправлены во Фландрию, и им были даны инструкции применять насколько возможно канадский код, чтобы немецкие станции получили впечатление, что канадский корпус готовится к наступлению в этом районе. В Сент-Поль также было сосредоточено много танков, а в ясные дни, когда летало много немецких самолетов, канадские войска производили учения с танками.

Все эти меры блестяще достигли своей цели. Все были убеждены, что англичане готовят большое наступление у Кеммель. Даже бельгийский король, командовавший своей армией, стоявшей влево от англичан, посетил штаб английских войск и выразил свое удивление по поводу того, что бельгийцы ничего не знают об этом большом наступлении и не принимают в нем участия. В то же время штаб канадских войск в Лондоне выразил военному министерству свое недовольство по поводу того, что канадский корпус разделен на части, которые посланы на разные участки фронта без его согласия.

В это время канадская артиллерия заняла секретно позиции вблизи передовой линии, причем все было тщательно замаскировано. Она не производила никакой стрельбы и [78] ожидала рассвета 8 августа, когда должна была открыть ураганный огонь.

Все немецкие артиллерийские позиции были хорошо известны. С целью внушить немцам уверенность в своей бездеятельности англичане продолжали вести огонь даже по немецким оставленным позициям.

Теперь все эти долгие приготовления были почти закончены. Начало атаки быстро приближалось, и огромные танки прокладывали свой путь вдоль забитой дороги. Они должны были двигаться осторожно, так как благодаря новому механизму управления они могли поворачиваться и изменять направление очень быстро, и было возможно в темноте легким ударом мощного танка опрокинуть повозку или раздавить группу усталых солдат. Я видел, как один танк немного повернул влево, чтобы освободить место на дороге. Он едва коснулся грузовика, появившегося сзади него, и машина тотчас была смята и заградила собой дорогу.

Вследствие задержки очень быстро создалась путаница движения; обозы также задержали едва двигавшуюся пехоту. Все не верили в возможность попасть до рассвета под какое-либо прикрытие, жестоко ругая танки.

Командир провинившегося танка решил, что надо действовать, и действовать очень быстро. Разбитый автомобиль должен был быть очень быстро убран с дороги. На корму танка и на автомобиль надели трос и быстро оттащили его в сторону, освободив таким образом дорогу.

Когда танки подходили к месту своего расположения, появилось очень много низколетящих самолетов, которые своим шумом должны были замаскировать движение танков.

Войдя в лес, в котором они должны были стоять до начала наступления, все три роты разделились; машины разошлись по своим местам, моторы были выключены и на машины накинуты брезенты».

Глава XVII
Взорванный склад. — Крейсирование танков. — Рейд бронеавтомобилей. — «Черный день германской армии»

После удачной репетиции у Хамель командующий 4-й армией ген. Раулинсон принял решение атаковать немцев на фронте [79] протяжением около 18 км. Не менее 420 боевых танков стояли укрытыми в лесах позади фронта. В ожидании начала атаки каждая долина, каждая роща были переполнены войсками. Австралийская, канадская и английская пехота должна была двигаться вслед за танками, а за ними должна была следовать полевая артиллерия. Кавалерия предназначалась для развития прорыва.

Южнее должны были наступать французы, но так как у них было мало танков, начало наступления было назначено на 45 мин. позже, чем на английском участке, с таким расчетом, чтобы их артиллерийская подготовка не нарушила внезапности. Были приняты все меры, чтобы скрыть от немцев планы союзников. По видимому, это полностью удалось, но вечером 7 августа 1918 г., накануне отступления, случилось несчастье. Рота танкового снабжения с запасом снарядов стояла в саду у Виллер-Бретонне. В один из танков попал снаряд, и танк был охвачен пламенем. Неприятельская артиллерия открыла огонь по этому саду. Танки один за другим загорались и взрывались. Однако, немцы, по видимому, не знали о готовящейся атаке.

В 4 часа утра поднялся густой туман. Первая волна танков стояла наготове в междуокопном пространстве. За линиями окопов батареи сбросили свою маскировку и были готовы к действию.

В назначенное время артиллерия открыла по немцам — совершенно внезапно для них — ураганный огонь. Одновременно начали свое движение танки, сохранявшие в густом тумане посредством компасов принятый боевой курс.

Огненный вал медленно двигался вперед. В 200 м за ним двигались танки. Затем наступала пехота. Одновременно немецкие штабы и резервы подверглись бомбардировке с воздуха.

Атака была для немцев полной неожиданностью. Предпринятый англичанами обман полностью удался. Внезапная сильная артиллерийская подготовка ошеломила немецкую пехоту. Прежде чем она могла сообразить в чем дело, из-за дымовой завесы показались английские танки, все разрушая и уничтожая на своем пути.

За 2 часа было взято 16 тыс. пленных и более 200 орудий. Новые танки M-V, благодаря своей скорости и мощности, отстраняли от себя буквально всякое сопротивление. Пулеметные гнезда просто раздавливались ими.

Для наблюдения за продвижением танков служили самолеты, сбрасывавшие свои донесения в штаб танковых войск. Первое полученное донесение гласило:

«Штаб танкового корпуса (самолетом). Произведшая в 8 ч. 30 м. посадку машина доносит: в 6.15 4 танка были видны в 500 м западнее дороги, идущей через С.17.b С.11.d С.12.a. В 7.15 4 танка были [80] видны вместе на дороге за Хург в середине С. 11. 3 танка видны вместе в C6.d, но это точно не установлено,,. Б 7.20 взята «зеленая линия», танки собираются двигаться дальше. Предыдущее донесение относится к сектору 5-го танкового батальона. В 7.45 4 танка на дороге идут к северу от Демуэн — V.25.c.4.8. Один танк в середине D.1.C. 4 танка у C.11.d.3.8, идя впереди, двигаются на восток. В 7.45 видна многочисленная французская пехота на западной опушке Морейльского леса и заградительный огонь французов на линии С.17.с, С.23.а и С.29.а и 28.D. Моторизованный транспорт, вероятно бронеавтомобили, видны на дороге в U.26 вблизи Домар. Немецкий привязной аэростат вел наблюдение в 8.00, на высоте 400 м западнее Кэ. Сброшены на артиллерию бомбы в W.22.d южнее Харбоньер. Передано 22-й эскадрилье, 3-й, 4-й и 5-й танковым бригадам.

Передано самолетом штабу танковых войск.

Дополнительное примечание.

Конница и танки в большом количестве продвигаются в 8 час. на восток южнее леса у Акен.

Разведывательный офицер 8-г о самолетного отряда 8 ч. 50 мин. утра».

У австралийцев все работало с чрезвычайной точностью. На основе своего опыта совместных действий с танками они выделили снайперов, которые шли вместе с танками и имели задачей снимать орудийный расчет неприятельской батареи, задерживающей движение. Это было очень полезное мероприятие и спасло много танков от прямого удара.

Деревня Марселькав была взята силами одного танка, уничтожившего 6 пулеметов. Этот же танк, искусно маневрируя, захватил 3 орудия, успевших разбить своим огнем не один танк. После этого им же была взята д. Бейонвиллер и 40 пленных. Эти успехи, которые год тому назад были бы неплохими результатами для целой пехотной дивизии, были достигнуты одним танком, применившим стремительную контратаку.

Второй период наступления, начавшийся через 4 часа после начала общей атаки (в 8 ч. 20 к.), не был столь легким, так как туман рассеялся, и немецкая артиллерия получила возможность вести действительный огонь. Атака продолжалась. Были захвачены многие тыловые учреждения немцев, дивизионный штаб и т. п.

Заслуживает внимания следующий эпизод. В одной из деревень пулемет, укрывшийся в каком-то отдельно стоявшем здании, с успехом задерживал продвижение англичан. По этому зданию был открыт из танка сильный огонь, но пулемет все же [81] продолжал стрелять. Тогда командир танка решил разрушить здание. Развив большую скорость, танк произвел удар в это здание. После третьего удара оно упало, погребя под своими развалинами пулемет и пулеметчиков.

Принимавшие участие в этом наступлении 96 Уиппетов проделали полезную работу, но вследствие своей привязанности к кавалерии, которая часто задерживалась огнем одиночных пулеметов, они не смогли полностью использовать свои преимущества: вместо того чтобы двигаться в 10–15 км впереди наступавших частей, внося в неприятельские ряды деморализацию и расстройство, они вынуждены были топтаться на месте. В этом наступлении принимали участие также бронеавтомобили, двигавшиеся главным образом по дорогам. В случае необходимости им оказывали помощь танки. Так, на расстоянии 4 км от одной дороги к другой они шли на буксире у танков через поле. В одном месте дорога была забаррикадирована сваленными деревьями. Здесь танки также оказали помощь бронеавтомобилям, растащив эти деревья.

Удар, нанесенный немцам 8 августа, был решающим. Ген. Людендорф назвал этот день «черным днем германской армии».

Глава XVIII
Изнуренные танкисты

Сражение у Амьена продолжалось три дня, в течение которых все имевшиеся в распоряжении танки были использованы до последней возможности. Англичане прошли вглубь немецких позиций на 11 км. На третий день, 10 августа, — когда в бою могли принять участие только 67 танков, — английские войска вышли в район, усеянный воронками от снарядов, где когда-то происходило сражение на Сомме. Сопротивление неприятеля усилилось.

К этому времени некоторые танковые экипажи были в бою непрерывно все три дня. Весь танковый корпус был истощен огромными усилиями, так как палящее солнце снаружи и ужасная температура внутри делали пребывание внутри танка M-V больше трех часов невозможным. Вентиляция была плоха, отработанные и пороховые газы быстро пропитали всю атмосферу, водители слабели на своих сиденьях, артиллеристы падали в обморок около своих пушек, некоторых тошнило, а другие бредили. Часто жара и газы становились настолько невозможными, что экипажи были вынуждены выходить из танков. Все испытывали головную Золь, головокружение и болезненное сердцебиение, но [82] выполняли свою работу. При первом требовании со стороны пехоты танки немедленно отправлялись в бой.

На четвертый день небольшая горсточка оставшихся машин была применена вместе с австралийскими частями, и вскоре после этого все танки были отведены в тыл для ремонта.

В течение этих четырех дней в бою принимали участие 688 машин и из числа вернувшихся 480 машин.

Танки произвели чудеса. Английские генералы начали громко хвалить их, а Людендорф следующим образом оправдывал неожиданное поражение немцев:

«Войска дали захватить себя врасплох массовой атакой танков и не могли держаться, когда прорвавшиеся под прикрытием дымовой завесы и тумана танки появлялись в их тылу».

Он критиковал недостаточную противотанковую оборону и рекомендовал многочисленные средства.

Приказ по одной из немецких дивизий был более искренний:

«Контратаки против неприятельской пехоты, поддержанной танками, не обещали никакого успеха и требовали излишних жертв, поэтому они могли применяться только тогда, когда танки выходили из боя».

Но немецкие солдаты были уже полностью осведомлены об этом. Их чувство доверия к начальникам получило сильнейший удар. После больших наступлений в марте, апреле и мае, во время которых немецкая армия шла от одного успеха к другому, им обещали, что эта окончательная победа навсегда уничтожит слабеющие силы Англии и Франции. Вместо этого они сами вдруг подверглись сильным атакам и должны были отойти в беспорядке перед этими «ослабленными армиями», возглавляемыми танковым флотом, против которого они были практически беспомощны.

Во время этих боев — с 21 августа по 2 сентября — немцы применили крупнокалиберное противотанковое орудие. Оно имело длину в 1,65 м и весило около 16 кг. Благодаря большой силе отдачи оно неохотно применялось войсками, хотя и устанавливалось на треноге. Это орудие было достаточно действительным противотанковым средством.

Самым страшным врагов танков была жара. В жаркие дни выхлопные трубы уже через час накаливались добела, швы у них коробились и пропускали окись углерода внутрь танка, который и так уже был полон пороховых газов. Люди начинали бредить и падали в обморок, а когда они приходили в сознание, то некоторое время страдали от полной потери памяти и крайнего истощения. В танках Уиппет, вследствие их сравнительно [83] небольших размеров, жара сказывалась еще резче. Под влиянием высокой температуры патроны увеличивались в размерами заклинивали орудия. Были даже разрывы снарядов внутри ствола» Пулеметы нагревались до того, что к ним нельзя было прикоснуться руками, и даже были случаи, что рулевое колесо обжигало руки водителя. Заслуживает упоминания случай, когда один из экипажа, оставшись в единственном числе из всей команды (двое других были ранены), продолжал со своим танком бой, ведя огонь из своих пулеметов, предварительно заблокировав задний мост. Это показывает, насколько эффективным может быть одноместный танк при условии электрического управления вооружением и механизмами управления.

Глава XIX
Переход через Северный канал. — Атака макетов. — Перемирие.

После 2 сентября танковые батальоны были отведены в тыл для отдыха и ремонта. Однако, через 2 недели они снова были введены в действие и до самого окончания войны принимали участие во всех важнейших атаках, хотя уже и в меньшем числе. Потери личного состава также были значительны, так что на многих танках из-за недостатка офицеров командирами назначались унтер-офицеры. Скупость военного министерства дала себя почувствовать. После блестящей победы 8 августа командование решило спешно увеличить число танковых батальонов, но было уже слишком поздно, так как сколачивание батальона требовало не менее 4 месяцев, а за это время война уже окончилась. Оставшиеся батальоны должны были выполнять тяжелую работу, и их шансы выйти живыми делались все меньше и меньше.

Между тем наступление Фоша, начавшееся 18 июля, продолжалось почти непрерывно; к концу сентября 1918 г. армии союзников громили знаменитую позицию Гинденбурга, план которой был в их распоряжении. Эти мощные укрепления тянулись на много километров и в некоторых местах имели глубину до 16 км; против них был предпринят целый ряд атак; американцами — между Верденом и Аргоннами, французами — между Аргоннами и Реймсом и англичанами — далее к северу.

Англичане должны были наступать вдоль Северного канала, где каждый их шаг встречал сопротивление. В канале воды не было; он был глубиной в 4,5 м, шириной в 15 м и имел очень [84] крутые каменные берега, в которых немцы высекли вертикальные стены глубиной в 2,7 м, с целью сделать невозможным для танков преодоление канала. Таким образом, стенки канала обрывались на глубину в 2,7 м, затем встречали площадку шириной в 2,4 м и, наконец, спускались до дна канала, образуя падение 1 : 2.

Для перехода танков через канал было предложено применить три старых танка, установив их рядом на дне канала для получения ступени. Но эти дряхлые ветераны развалились, не достигнув назначенного пункта. Однако, этот план оказался излишним, так как препятствия, считавшиеся самим Людендорфом непреодолимыми, практически были преодолены всеми танками, — даже старыми изношенными машинами M-IV. Вслед за танками устремилась пехота, и победа была решена. Четыре танка удалось даже переправить через реку Сель, хотя там не было никакого моста, а все броды находились под прямым артиллерийским обстрелом. Но глухой ночью на 20 октября инженеры построили невидимый над поверхностью воды мост из шпал, и танки прошли по нему к крайнему изумлению немцев.

Когда действия были перенесены на открытую местность, танки также проделали большую работу. Германская пехота была так потрясена, что одно появление танков вызывало панику в ее рядах. Так как танков оставалось все меньше и меньше, то в некоторых дивизиях была использована удачная мысль применения макетов танков. Саперы изготовили из холста и досок очень удачные макеты. Для их перевозки были использованы мулы. Каждый такой танк состоял из макета, мула и коновода, который через проделанные щели мог все хорошо видеть. Конечно, никакой защиты от пуль ни мул, ни коновод не имели. Эти «машины» шли в бой одной длинной линией позади пехоты, а для увеличения впечатления через окопы были построены легкие мостики, и издали действительно казалось, что они переползают через бруствер. Эта хитрость удалась, и немецкие донесения на следующий день содержали следующие новости: «Неприятель, применив массу танков, вынудил нас к отступлению» и т. д.

Последний бой танков во время войны произошел 5 ноября, когда 8 Уиппетов, которые удалось собрать вместе, оказали поддержку гвардии в атаке недалеко от Мормальского леса.

После этого наступило перемирие.

С 8 августа фактически протекал один непрекращавшийся бой, в котором принимало участие 1993 машин-танков и бронеавтомобилей. Из них 887 машин были выведены из строя и эвакуированы. Все они, за исключением 50 машин, были отремонтированы. Потери в людском составе в течение 1918 г. Составляли [85] 707 офицеров и 3581 рядовой на 10 тыс. человек танкового корпуса. Не менее 212 офицеров и 1107 рядовых были убиты во время воины.

Глава XX
Танки в Египте. — Французские танки. — Танковый корпус США

Относительно применения танков на других фронтах и в других армиях можно сказать следующее.

В декабре 1916 г. были отправлены 8 танков в Египет.

Во втором сражении у Газа, в апреле 1917 г., вследствие полного игнорирования командованием танковой тактики, танкам были поставлены слишком большие задачи. 8 танков вели бой на фронте в 8 км и получили столько задач, сколько могли бы иметь во Франции два танковых батальона.

Впоследствии туда были отправлены еще три танка M-IV, и в третьем сражении у Газа, в ноябре 1917 г., принимало участие 8 машин. Они произвели ночную атаку, держа боевой курс по компасу.

На Салоникском фронте ввиду гористой местности и трудностей снабжения тяжелые танки не могли быть применены. Французы отправили туда одну роту легких Рено, которые проделали там хорошую работу.

Удивительно, что французы создали свой собственный танк совершенно независимо от англичан. Полк. Этьен, наблюдавший, как тракторы Холт буксировали орудие в тылу английского фронта, пришел к заключению, что бронированные тракторы являются тем оружием, которое способно прорваться через проволочные заграждения и пулеметы немецких траншей.

Управление артиллерии и боеприпасов дало фирме Шнейдер заказ на 400 танков. Через два месяца был дан другой заказ на 400 танков более тяжелого типа фирме Сен-Шамон.

В июне 1916 г. полк. Этьен узнал о существовании английских танков и посетил англичан, чтобы осмотреть эти танки и договориться о сотрудничестве. Решив, что Франция должна специализироваться в легких танках, он вошел в соглашение с фирмой Рено, и она начала строить легкую машину, соответствовавшую его требованиям.

В октябре — через месяц после того, как английские танки впервые были применены в бою, — фирма Шнейдер произвела Поставку первых 16 машин. [86] Танки обоих этих типов отличались от английского тяжелого танка тем, что гусеницы шли не вокруг всего корпуса, а только вокруг ходовой части, как у английских Уиппетов, благодаря чему их способность преодолевать вертикальные препятствия была ограничена.

Они довольно успешно применялись в течение 1917 г., но несли тяжелые потери. В июне 1917 г. французское командование заказало 3500 легких танков Рено. Сражение у Камбрэ рассеяло все сомнения у французов. Было принято решение сосредоточить все усилия на строительстве легких танков Рено. В январе 1918 г. было решено приступить к формированию 30 легких танковых батальонов силой в 75 танков каждый, а к началу перемирия в составе действующей армии было уже 27 батальонов.

Небольшой удачный легкий танк Рено был создан в очень короткий срок и был почти похож на игрушку, примененную в качестве бронированного бойца. Его экипаж состоял из механика-водителя, сиденье которого касалось пола, и артиллериста. Вооружение — один пулемет Гочкис или одна 37-мм пушка — размещалось во вращавшейся башне, расположенной «а крыше машины. Вес его был 6½ т, длина 4 м, скорость от 9 до 10,5 км/час. Он мог вращаться на одном месте, как волчок. Эти танки применялись в массах и приняли большое участие в задержании немцев во время их наступления в мае — июне 1918 г. Второе сражение на Марне, которое было ошеломляющим ударом для немцев, было проведено по типу сражения у Камбрэ. 225 танков начали атаку без предварительной артиллерийской подготовки. Немцы были отброшены в беспорядке назад, и их наступательная мощь была окончательно сломлена. Единственным участком фронта, где немцы отбили все атаки, была 11-я французская армия, в которой не было танков.

Начиная с этого момента и до перемирия, французские танки — главным образом, легкие танки Рено — были непрерывно в действии. Ген. Фош очень верил в возможности танков и издал специальный приказ, в котором отметил, что «танки имеют хорошие заслуги перед отечеством».

США вступили в войну в апреле 1917 г., а 23 сентября 1917 г. было принято решение сформировать танковый корпус из 5 тяжелых и 20 легких батальонов. В мае 1918 г. он был развернут в 15 бригад, причем каждая бригада состояла из одного тяжелого и двух легких батальонов. На вооружении тяжелых батальонов должен был состоять тяжелый танк M-VIII, а на вооружении легких батальонов — легкий танк Рено. Была разработана большая программа строительства танков. В Неви-Пейль, в 250 км к югу от Парижа, американцы и англичане должны были построить 1500 тяжелых танков Либерти (по [87] марке авиационного мотора, который был в них установлен). Броню и вооружение для этих танков должна была дать Англия, а моторы и внутреннее оборудование — CIIIA. Другие 1500 танков должны были быть построены в США помимо тысяч легких танков Рено и тракторов. Несмотря на такую грандиозную программу, лишь около 20 танков Рено, изготовленных в США, прибыли во Францию, и то уже во время перемирия. Но если бы война продолжалась в 1919 г., то немцы были бы задавлены массами американских, английских и французских танков. К этому времени значение танков было полностью оценено: все заводы изготовляли танки, работая на полную мощность, причем много английских солдат были отпущены из армии для работы на танкостроительных заводах.

В американских танках М-VII машинное отделение было отделено от боевого прочной перегородкой, а на крыше танка в его средней части была установлена башня для лучшего управления. Танк был снабжен мотором Либерти мощностью в 300 л. с. Вес его был 37 т, длина — 10,35 м, скорость — около 10 км/час. Он легко перекрывал окоп шириной около 4 м.

Первый из этих танков был закончен в США в ноябре 1918 г. — слишком поздно для войны. Между тем во Франции, в Бурж, 500 добровольцев-американцев проходили специальную подготовку, и из них были сформированы два легких танковых батальона, снабженных танками Рено. Они приняли участие в наступлении у Сент-Миэль, а затем участвовали в некоторых операциях с армией США.

301-й американский тяжелый батальон прибыл в Англию в апреле 1918 г. для подготовки при помощи английских инструкторов. В августе он прибыл во Францию и был придан 1-й английской танковой бригаде. Он был вооружен английским тяжелым танком M-V со звездой.

Во время одной из атак американский батальон попал на минное поле. Днища некоторых машин были совершенно разворочены, а 10 танков взлетели на воздух, причем большинство команд было убито,

Глава XXI
Достижения танков. — Действие танков на немцев. — Основа комплектования танковых войск

Танки не выиграли войны, но они создали условия, сделавшие возможной победу. Они одни оказались в состоянии прорвать наиболее укрепленные позиции и сокрушить всякое [88] сопротивление. Работа, которую пехота могла бы проделать в течение многих недель с огромными усилиями и потерями, проделывалась танками в один день и с небольшими потерями в людях. Они вернули также войне элемент внезапности, так как атаковали без предварительной артиллерийской подготовки.

Однако, удержать захваченную местность или продолжать наступление долго они не были в состоянии. После трехдневных боев тяжелый танк становился неспособным к дальнейшим действиям, и его команда находилась на краю истощения.

В последние дни 1918 г. многочисленные легкие танки несомненно могли бы выполнять действия по преследованию противника и сократили бы войну по крайней мере на несколько месяцев. Но эта работа была возложена на пехоту, которая, естественно, не могла двигаться достаточно быстро, чтобы окончательно отрезать отступающие немецкие войска, а конница, брошенная вперед через проделанные танками проходы, была очень скоро остановлена горсточкой пожертвовавших собой пулеметчиков.

Танки действовали, как большой таран, разрушая немецкие окопы, пока последний удар не уничтожил их окончательно.

Более того, прокладывая проходы через колючую проволоку и раздавливая пулеметные гнезда, они спасли наступавшей пехоте тысячи жизней и сосредоточили на себе артиллерийский пулеметный огонь неприятеля; миллионы пуль и осколки тысяч снарядов, которые в противном случае опустошали бы ряды пехоты, обрушивались на безответные танки. Пехотинец, видя, что самая тяжелая часть его работы легко выполняется его стальными друзьями, шел в бой с доверием. Он знал, что больше не будет слепой жертвой проволочных заграждений и пулеметов. Кровавые дни Соммы и Пашендаля прошли, — наступил день танка.

Та самая машина, которая при своем появлении осмеивалась, плохо применялась и затем презиралась, совершенно революционизировала искусство войны. Осенью 1918 г., несмотря на резкий отказ и угрозу полного забвения, значение танков выявилось само собой. Пехота громко требовала танки. В одном случае канадские войска решительно отказались итти в атаку, если танки не проложат им дорогу, и выдохнувшаяся бригада танков, которая была выведена из боя для отдыха, должна была снова вернуться в бой.

Даже несколько последних дней войны, когда немцы быстро отступали, везде непрерывно требовались танки. Дивизии настаивали на том, чтобы танки следовали за продвижением, так как один только вид их производил большой моральный эффект.

Что этот эффект был полностью использован немцами, хотя [89] у них было только около 50 машин, видно было из записи, сделанной 17-й германской армией.

«Наши танки в огромной степени укрепляли дух пехоты даже тогда, когда они применялись в небольшом числе; в то же время, как показал опыт, они производили большой деморализующий эффект на неприятельскую пехоту».

Главнокомандующий союзных армий ген. Фош очень верил в силу танков и положил их применение в основу своего блестящего внезапного удара у Суассон 18 июля 1918 г. Примененная здесь тактика была такая же, как и в сражении у Камбрэ. Без всякой артиллерийской подготовки французская 10-я армия, предшествуемая 225 танками, нанесла молниеносный удар открытому флангу немцев. Застигнутые врасплох, немцы должны были отступить и оставить всякие надежды на дальнейшее наступление. Это был один из поворотных пунктов войны. Движущей силой, которая перестроила планы союзников от обороны к наступлению, был неоценимый танк. Через несколько дней, 24 июля, ген. Фош в одном из своих приказов писал: «Авиация и танки должны получить возможно большее развитие».

Что танки были полностью оценены некоторыми политическими деятелями, показывает и следующая выдержка из письма, которое Черчиль написал в сентябре 1918 г. из Франции Ллойд-Джорджу, бывшему тогда премьер-министром:

«До настоящего времени в танковом корпусе было только около 18 тыс. человек, причем в действиях участвовало лишь 600 или 700 танков. Здесь все признают, что они оказали решительное влияние на изменение хода войны и дали нам тактическое превосходство, без которого лучшие стратегические планы превращались в ничто. Не будет преувеличением сказать, что эти 18 тыс. человек являются наиболее полезными в армии благодаря спасенным ими жизням и количеству пленных, взятым ими. Так как все новые успехи достигнуты при их помощи, танки требуются все в большем и большем количестве. Впечатление от этого успеха делает излишним скупость в снабжении людьми и материальной частью. Я повторяю, что в танковом корпусе должно быть 100 тыс. человек».

Как оценивал танки к концу войны главнокомандующий английской армией Хейг, видно из следующей выдержки из его донесения, которое он писал осенью 1918 г.:

«На различных фронтах нами взято 187 тыс. пленных, 2850 орудий и 29 тыс. пулеметов. Эти результаты достигнуты 59 британскими дивизиями, которые в течение трех месяцев вели успешные бои с 99 дивизиями. С начала [90] нашего наступления, 8 августа, во всех боях применялись танки, и та роль, которую они сыграли в сокрушении сопротивления немецкой пехоты, едва ли может быть пере оценена. Весь план наступления 8 августа был построен на применении танков, и с тех пор успех нашей пехоты в бесчисленных случаях получил мощную поддержку или закреплялся своевременным появлением танков».

В наступлении на Сомме силы англичан были вдвое больше, чем у немцев, но прорыв фронта не был достигнут. В наступлении 1918 г. 59 английских дивизий одержали верх над 99 немецкими дивизиями, что было бы невозможно без помощи танков. 10 тыс. бойцов танкового корпуса были равноценны дюжине дивизий. Немцы сами не делали себе иллюзий в этом вопросе.

В начале они пытались игнорировать танки, но когда эти тараны из железа стали обрушивать на них один мощный удар за другим, немцы стали их бояться. Немецкие официальные сообщения приписывали успех наступлений союзников применению масс танков. Для немецкой пехоты танки стали пугалом, так как они хорошо знали, что сопротивление было безнадежным.

Для ободрения своих армий немцы также начали строить танки, но это была пустая затея, так как они не имели ни времени, ни материалов для создания танков в достаточном количестве.

Эти успехи, признанные нашими противниками, были достигнуты не высоко дисциплинированной профессиональной армией, а небольшим корпусом, не превышавшим 20 тыс. человек, которые в большинстве своем были людьми невоенными; в составе танкового корпуса было лишь около 20% бойцов, получивших военную выучку, но к счастью среди них находились лучшие умы британской армии. Вожди танкового корпуса не были бойцами в прямом смысле слова. Они все происходили из инженерного корпуса. Вульвич отдал танковому корпусу своих лучших работников. Идея танка родилась в голове сапера Свинтон, первого командира «Тяжелого отделения пулеметного корпуса». После него командование перешло также к саперу ген. Эллису, а в это же время дальновидный полк. Фуллер незаметно строил планы и занимался организаторской работой.

Названные офицеры имели одно общее качество: они не боялись новых идей. Они не были обременены традициями, полевой устав не был их евангелием, а являлся просто ступенькой для движения вперед.

Бойцы танкового корпуса были наиболее подготовленными солдатами английской армии, так как каждый рядовой должен был быть специалистом в вождении и технике. Он должен был [91] изучить 6-фунтовую пушку, пулеметы Льюиса и Гочкиса, сигнализацию, применение компасов и приобрести опыт в разведке. Танкист был обучен выполнять свою работу самостоятельно, — он не был военным автоматом. Во время боя каждый выполнял свою специальную работу. Времени для ожидания приказов не было. Дисциплина гвардейского полка была бы совершенно неуместна в танке.

Моральное состояние в танковом корпусе, несмотря на периоды глубокой депрессии, было очень высокое. Экипажи танков были избавлены от истощающего нервы однообразия окопной жизни, а во время отдыха им предоставлялись развлечения, и они не загромождались занятиями.

В бою они всегда возглавляли атаку. Они должны были сражаться вместе с ударными частями союзных армий — марокканцами, австралийцами, канадцами, иностранным легионом и гвардией. Стальные стены танков внушили им чувство безопасности, а их вера в свои машины воодушевляла их большой уверенностью. Гусеницы их неуклюжих чудовищ из железа оставили неизгладимый след в мировой истории.

Глава XXII
Танки после войны. — Механизированная война — Вездеходные грузовики. — Танк-амфибия. — Прыгающий танк — 4-гусеничный танк. — Пуля Герлиха. — Танки в будущем

По окончании войны танковый корпус был свернут до 45 батальонов, на вооружении которых состоял танк M-V. В 1920 г. эти машины оказались изношенными, а решающая роль, которую танки играли во время войны, была скоро забыта, и еще раз появились разговоры о расформировании танкового корпуса.

Командование танковых войск решило отменить этот приговор путем постройки более легкой и быстроходной машины, которая своей скоростью привлекла бы внимание прессы и военного министерства. Таким образом, был создан легкий танк Виккерс. Он весил 12 т, имел длину 17½ футов (5¼ м) и был снабжен 8-цилиндровым двигателем Армстронг-Сиддлей мощностью в 90 л. с. Он расходовал 1½ галлона (6¾ л) бензина на милю, а его скорость была 20 миль (35 км) в час. Его радиус действия был 130 миль (около 230 км) по сравнению с 12 милями (21 км) старого танка марки M-I. Этот танк был вооружен 3-фунтовой: пушкой и 2 пулеметами. Его команда состояла из 5 человек. Он делал в проволоке проход шириной в 6 футов (1,83 м) [92] по сравнению с 10 футами (3,05 м) танка M-V. Его гусеницы были под рессорами. Улучшенные образцы этого танка состоят на вооружении еще и по сей день, но с тех пор образцы танков непрерывно улучшались и сделали большой прогресс в общей механизации армии.

В 1925 г. было решено построить одноместные танки, которые могли бы действовать в качестве разведчиков для более тяжелых танков. После длительных опытов было приступлено к постройке двухместного танка.

В результате появился современный двухместный танк — Карден-Лойд или танкетка, как он назывался при своем появлении в 1927 г. Эта небольшая машина весит 2 т, обладает скоростью в 20 миль (35 км) в час и стоит только 500 франков (около 5 тыс. золотых рублей в довоенной валюте. — Ред.). Последующий образец, называемый теперь легким танком, снабжен мотором, развивающим мощность в 60 л. с, и обладает скоростью в 30 миль (53 км) в час.

Некоторые части снабжены бронированными пулеметовозами Карден-Лойд — также на гусеничном ходу, но без броневой защиты сверху. Эти небольшие подвижные машины недавно приняты на вооружение канадской армии. К пулеметовозу имеется еще гусеничная прицепка для перевозки людей и снаряжения, а также транспортер на колесном ходу. При передвижениях на большие расстояния пулеметовоз погружается на транспортер, который прицепляется к автомобилю.

На вооружении армии США состоят: 1) тяжелый танк весом в 23 т; его скорость — 12 миль (21 км) в час, вооружение — одна 6-фунтовая пушка и 2 пулемета, экипаж — 4 человека и 2) легкий танк, который развивает скорость 18 миль (32 км) в час, имеет экипаж в 2 человека; радиус его действия 80 миль (140 км).

Французы, которые первые построили легкий танк — известный танк Рено, — имеют 25 танковых батальонов. На недавних маневрах их танки отличились в атаке горного укрепления, во время которой они прошли через сосновый лес и пересекли ледник перед тем, как начать атаку против покрытых снегом склонов.

Германские танки были после перемирия в 1918 г. переданы Польше. Версальским договором Германии было запрещено строить танки, но обучение применению танков все же производилось при помощи танковых макетов, состоявших из небольших автомобилей, на которых был помещен жестяной или картонный корпус.

В Англии, на своей родине, танки после войны не были в большом почете, и только благодаря огромным усилиям одного человека мы еще являемся ведущими в танковых конструкциях. Ген.-майор Фуллер, начальник штаба танкового корпуса во [93] время войны, — человек, который был главным образом ответствен за совершенно новую и так блестяще себя оправдавшую тактику у Камбрэ, Хамель и Амьен, — посвятил свою жизнь развитию идей, одним из борцов которых он был, и в течение последних 14 лет выступал везде проповедником механизации.

Подобно многим, идущим во главе своего века, он встретил большие трудности, но за последние несколько лет его работа начала приносить плоды. В Альдершоте создано управление механизации, в котором постоянно используются новые идеи и усовершенствования. По совету же ген. Фуллера начали применять легкие танки для борьбы с туземными племенами на северо-западной границе Индии. Без помощи танков эти операции стоили бы сотни жизней.

На основе опыта мировой войны были проведены большие испытания с вездеходными тракторами и грузовыми автомобилями для перевозки войск и снабжения.

В 1927 г. была сформирована опытная механизированная бригада в составе танков Виккерса, броневых автомобилей, моторизованного пулеметного батальона, сапер и беспроволочной связи. Это самостоятельное механизированное соединение принимало участие в маневрах на равнине Салисбюри, в результате чего были, моторизованы 4 бригады полевой артиллерии и весь транспорт первоочередной пехоты.

Артиллерия снабжена новым 2-тонным легким трактором Карден-Лойд — замечательной машиной, которая может легко буксировать орудия по местности вне дорог. Этот трактор построен на базе легкого танка, развивает скорость свыше 25 миль (44 км) в час и потребляет горючего один галлон (4,54 л) на 7 миль (12 км).

Для многих неизвестно, что расходы на моторизованную полевую бригаду гораздо меньше, чем при применении конной тяги. Моторизованная пехота перевозится в автобусах и грузовых автомобилях, а обозы на конной тяге заменены шестиколесными автомобилями с независимой подвеской колес и съемными гусеницами, благодаря чему эти машины обладают большой проходимостью.

В последнее время фирмой Виккерс-Армстронг создан тяжелый автомобиль для перевозки по любой местности 6½ т и одновременного буксирования прицепки с грузом в 3½ т. Эта машина представляет последнее слово в вездеходном механическом транспорте и является прямым отпрыском танка, так как имеет специальную ходовую часть из двойных гусениц, преодолевает глубокие пески, болота, крутые подъемы, канавы и броды. (Для преодоления сильно заболоченной местности имеются специальные болотные траки). Она снабжена двигателем с воздушным [94] охлаждением и живучесть ее гусениц составляет 2–3 тыс. миль (3500–5200 км).

Лучшим доказательством успехов, достигнутых английской автомобильной промышленностью, являются испытания, произведенные в Египте и Африке в период январь — апрель 1932 г. опытным военным отрядом.

В состав этого отряда входили 1½-тонный 6-колесный грузовой автомобиль Кросслей, 1½-тонный 4-колесный Коммер, ¾-тонный Морис и 9-сильный автомобиль Рилей. Они были все перегружены и покрыли расстояние в 5 тыс. миль (8750 км) большей частью по пустынным пескам, кустарникам, скалистым холмам и оврагам и даже по скользкой местности. В течение 54-дневного пробега поломки вызвали задержку только на 4 часа, — и хотя в некоторых пунктах температура была свыше 100°, ни одна машина не кипела. Это был действительно большой триумф автомобильной промышленности.

Еще раньше были проведены тяжелые испытания по преодолению подъемов танками, автопулеметами, бронеавтомобилями и грузовыми автомобилями в горах северного Уэльса. Все машины испытывались при полной нагрузке и должны были преодолеть подъемы в 1 : 3, производя остановки и трогание с места на подъеме. Практически все машины прошли испытания без перегрева тормозов.

Эти испытания показали, что моторизация армии полностью может базироваться на стандартных машинах, находящихся в производстве на английских автомобильных заводах. Это дает уверенность в том, что в случае войны армия будет немедленно обеспечена большим количеством автомашин повышенной проходимости.

Прогресс моторизации очень благоприятно отразился на пехоте, так как в связи с ускорением темпа войны она должна будет двигаться быстрее, а это должно вызвать уменьшение ее выкладки. Во время войны пехотинец был вьючным животным, так как его выкладка составляла ⅔ его собственного веса. В будущем его обмундирование будет легче, фляга будет прилажена к котелку, а штык будет меньшего размера и будет всегда находиться на винтовке в сложенном при помощи пружинного механизма состоянии, наподобие перочинного ножа, вместо неуклюжих ножен, носимых на боку. Наибольшим изменениям подвергнется неприкосновенная дача (порция), которая будет сведена к небольшой концентрированной таблетке вместо фунта бисквитов, фунта консервированного мяса и небольшого количества чая и сахара.

Когда эти перемены будут произведены, пехотинец станет действительно «легким пехотинцем» и за улучшение своей участи будет благодарен только танкам. [95] Управление механизации сделало в последнее время большие успехи в постройке новых и очень эффективных танков.

Новейшим тяжелым танком, состоящим на вооружении королевского танкового корпуса, является быстроходный 16-тонный истребитель с 4 пулеметными башнями и центральной башней для трехфунтовой пушки, но вследствие их высокой стоимости — около 15 тыс. фунтов (150 тыс. золотых рублей по довоенному курсу. — Ред.) — их построено пока только 6 штук. Постройка легких машин также свернута, так что в настоящее время танковый корпус снабжен главным образом старой материальной частью и, к сожалению, в меньшем количестве, чем к концу войны.

В октябре 1931 г. появился совершенно новый «танк-амфибия». Идея была предложена ген. Фуллером еще в 1917 г. В 1932 г. действительно был построен такой танк, но во время испытания он утонул. В настоящее время эта идея осуществлена и современный танк-амфибия в состоянии не только переплывать широкие и глубокие реки, но даже преодолевать крутые и болотистые мели и проходить по пересеченной местности.

Эта машина, известная под названием танк-амфибия Карден-Лойд, построена на заводе Виккерс-Армстронг. На суше машина развивает скорость 72 км/час, преодолевает подъемы 1 : 3 при скорости в 9,6 км/час; в воде она двигается при помощи винтов со скоростью в 6 узлов (10½ км), оставляя в своем кильватере определенную волну. Машина похожа на обычный легкий танк, за исключением крыльев, изготовленных из специального дерева в виде поплавков. Ее вес — 2,75 т, длина — 3,9 м, высота — 1,8 м. Она перекрывает окоп шириной 1½ м. Броня толщиной в 9 мм в лобовой части защищает против обычных пуль на самых ближних дистанциях, а от бронебойных пуль — на дистанции в 150 м; швы сделаны водонепроницаемыми. Специальный люк в крыше дает возможность водителю наблюдать за дорогой открыто, а при появлении опасности закрываться.

Во время испытания на Темзе танк-амфибия спустился вниз по реке и затем поднялся вверх против течения и ветра, производя одновременно стрельбу из пулемета. После этого он вышел на берег и продолжал движение по местности без дорог. Теперь реки не являются более препятствием для танков. Эти плавающие чудовища в состоянии атаковать с реки пехоту, обороняющую берег, или сапер, наводящих понтонный мост, или, наоборот, могут вести оборону подобных же объектов. Эти машины пригодны для десантных операций, так как эскадроны таких машин, перевозимые в большом количестве на военных кораблях или еще лучше на больших подводных лодках, могут легко высадиться на неприятельский берег в течение 6 час., углубиться в неприятельскую территорию, производя опустошение. [96] Установив радиосвязь с эскадрильями самолетов, они могут быть направлены к другим пунктам побережья для погрузки на ожидающие их корабли. Ряд быстро выполненных, таким образом, рейдов может в короткий срок сломить дух противника, который никогда не в состоянии будет знать, откуда ему угрожает реальная опасность.

Следующим типом танков, который должен был быть разработан, был подводный танк, способный плавать под водой, ходить под водой по дну рек и морей, а также по местности без дорог, как обычный танк.

Слабым местом в танке была гусеница, так как с разрушением одного ее звена или трака машина теряла способность к движению. Управление механизации провело большие экспериментальные работы в этом отношении, и в результате разработан новый, тип гусеницы, которой будут снабжены все танки в будущем.

Другим остроумным изобретением является «прыгающий танк». На лобовой части этого танка укреплен рычаг, к которому, в свою очередь, прикреплен на шарнире другой рычаг, имеющий конец в виде лопаты. Вся конструкция производит впечатление, как будто у танка вырос хобот. Такое же устройство имеется и в корме танка. При переходе через ров или канаву, в момент, когда центр тяжести танка находится над краем канавы, передний рычаг получает опору на ее противоположной стенке. Танк перепрыгивает, опираясь своим кормовым рычагом о заднюю стенку канавы.

Это изобретение увеличило маневренные возможности танков. Так, например, если легкий танк без этого механизма перекрывал окоп шириной около 1,4 м, то с механизмом ширина перекрываемого окопа вырастает до 2,4 м.

Другой новинкой является четырехгусеничный танк, предложенный полк. Мартелем, также работавшим во время войны в штабе танковых войск и давшим с тех пор много изобретений в танковом деле. Ему принадлежит, кроме того, идея одноместного танка, из которого впоследствии развился современный двухместный легкий танк.

4-гусеничный танк вытянут в длину и имеет небольшую высоту; он похож на таксу, но препятствия преодолевает, подобно борзой.

При одной паре гусениц танк может поворачиваться торможением одной гусеницы, вокруг которой он вращается. Кроме того, когда большой танк преодолевает подъем, он обнажает свое брюхо до тех пор, пока его центр тяжести не достигнет перевала и он не примет нормального положения. В этом случае танк представляет собой прекрасную мишень, но сам он не в [97] состоянии вести огонь, так как артиллеристы лишены возможности вести наблюдение. В 4-гусеничном танке боевое отделение помещается между передними гусеницами, а машинное — между задними. Благодаря своей большой длине он преодолевает более широкие окопы и отличается более мягким ходом, так как каждая пара гусениц переходит небольшое препятствие, огибая его. Затем благодаря тому, что вершины более крупных препятствий при переходе через них помещаются между передними и задними гусеницами, получается большая устойчивость танка как платформы для стрельбы. Все четыре гусеницы — ведущие, а управление танком не сложнее, чем у обычного автомобиля. Он является вполне эффективной машиной, так как обладает скоростью легкого танка и проходимостью тяжелого. Он хорошо вооружен и имеет хорошее бронирование, а его малая высота делает попадание в него затруднительным.

Германия сосредоточила вначале все свое внимание на средствах противотанковой обороны, так как строить танки ей было-запрещено. Результат был сенсационный, так как несколько времени тому назад было опубликовано об изобретении в Германии винтовки с огромной начальной скоростью в 1740 м/сек, превышающей ранее достигнутые больше чем вдвое. Эта винтовка стреляет пулями, известными под названием Хальгер-Ультра. Изобретение принадлежит Герлиху из Киля. На дистанции в 50 м эти пули углубляются на 15 мм при стрельбе по 25-мм броневой плите. Хромо-никелевую броневую плиту толщиной 12,7 мм, которая обычными бронебойными пулями не пробивается, пуля Герлиха легко пробивает, образуя отверстие вдвое большее, чем ее собственный диаметр. Кроме того, предполагают, что обтекаемая форма делает стрельбу этими пулями более точной. Это изобретение дает в руки пехоты смертоносное оружие против танков, сводя на нет одно из основных преимуществ — броневую защиту.

Таким образом, все усовершенствования танков как будто стали бесполезны благодаря одному только изобретению, и единственной защитой танков остается, казалось бы, их скорость. Но это не так. В последнее время в Англии изобретена новая броня с повышенной на 40% против обыкновенной сопротивляемостью пробиванию, так как 12-мм плита, изготовленная из такой брони, в состоянии задержать пулю Герлиха. Новейшие легкие танки покрыты такой броней и они абсолютно защищены против пули Герлиха.

Благодаря росту механизации танки в будущей войне будут играть большую роль. В боевых действиях будут участвовать танковые «эскадры», а потому на суше найдет применение морская тактика. Легкие быстроходные разведчики (двухместные [98] танки) будут высылаться вперед для разведки и вызова огня противника. Средние танки под прикрытием дымовой завесы будут атаковать во фланг неприятельские танки, а тяжелые танки, быстро двигаясь по полю боя, откроют огонь по своему противнику.

Операции танков будут сопровождаться действиями авиации, которая будет бомбардировать неприятельские танки. Управление боем будет производиться с геликоптера по радио-телеграфу. Победу одержит та сторона, которая будет лучше знакома с местностью, будет вооружена более дальнобойными пушками и лучше организует взаимодействие разных родов войск.

С другой стороны, противник при помощи специальных радиоволн может сделать танковые эскадры бесполезными. Телемеханическое управление самолетами при помощи радио является совершившимся фактом, а потому могут быть созданы зоны, которые парализуют всякие планы нападения. Вполне вероятно, что будут созданы волны, достаточно сильные для остановки всех моторов в каком-нибудь районе.

Массы легких и быстроходных танков будут применяться также для нападения на тыл и штабы противника с целью дезорганизовать все его управление. Это можно будет назвать атакой мозга армии. Когда мозг будет разрушен, тело перестанет действовать.

Следующим шагом будет атака городов и заводов. Армии не могут существовать без продовольствия и снарядов, а механизированные армии без горючего. Поэтому лучшим способом нанесения неприятельской армии поражения является разрушение источников ее питания. Это может быть легко произведено большими эскадрильями самолетов и многочисленными танками, производящими набеги на армейские базы и гражданские центры вооружения. Самолеты и танки смогут перевозить ОВ, которые они будут выпускать в промышленных центрах. Это будет надежным средством парализования сопротивления неприятеля.

Во время таких танковых рейдов явится вполне вероятным сбрасывание на парашютах танков, транспортируемых на самолетах, или может быть будет построен летающий танк, который после посадки сложит свои крылья и будет действовать, подобно обычному танку.

Вполне вероятно, что главные центры сражений и разрушений в будущих войнах будут находиться не на полях сражений, а в крупных городах и базах, питающих войну, а также вблизи политических и военных центров, управляющих войной. Бойцы же, защищенные броней и большой скоростью своих танков, будут находиться в сравнительной безопасности. [99] Механизация войны создала превосходные транспортные машины, которые будут иметь большое культурное значение.

Кто знает, не будем ли мы иметь когда-нибудь небольшие автомобили — потомки танков, которые сумеют перевозить нас всюду, куда каждый пожелает, будь то по воздуху, по воде, по горам или долам?



Аватара пользователя
Автор темы
Gosha
Сообщений в теме: 17
Всего сообщений: 13503
Зарегистрирован: 25.08.2012
Откуда: Moscow
 Re: «ТАНКО-БОЯЗНЬ»

#4

Сообщение Gosha » 13 окт 2019, 17:57

Foxhound:
13 окт 2019, 17:29
Во время мировой войны 1914–1918 гг. англичане оказались единственным народом, создавшим новое средство борьбы. Британский ум в соединении с развитой техникой произвел на свет танк, совершивший переворот в военном деле.
Мой любимый Фокстерьер помогает в освоении материала. В 1918 году более 300 танков в течении 100 дней наступало во Франции у немцев уже тогда было 90 ПТР на базе винтовки Маузера калибра 7,92х64 при помощи которых немцы выводили из строя английские и французике танки.

Изображение
Расчет ПТР в 1918 году на Западном Фронте

Под этот патрон фирма «Маузер» разработала однозарядное противотанковое ружье Tankgewehr M1918, принятое на вооружение в 1918 году. Перезарядка ПТР производилась при помощи продольно скользящего затвора с поворотом. Новое оружие фактически представляло собой однозарядную винтовку Mauser 98 увеличенных размеров. Винтовка имела деревянную ложу с пистолетной рукояткой, в передней части ложи крепится двуногая сошка от пулемёта MG-08/15.

Прямое попадание 77-мм немецкого осколочного снаряда в 12 мм броню британского танка Mark I, как правило, приводило к её пролому. Вскоре выяснилось, что ещё большей эффективностью обладают шрапнельные снаряды со взрывателем, поставленным на удар. Неплохие результаты в борьбе с танками союзников продемонстрировали траншейные пушки 7.7 cm Infanteriegeschütz L/20 и 7.7 cm Infanteriegeschütz L/27, принятые на вооружение в 1916 и в 1917 году. Для этих орудий были созданы специальные бронебойные снаряды с начальной скоростью 430 м/с и бронепробиваемостью до 30 мм. Также в войсках имелось значительное количество 75-мм австрийских орудий Skoda 75 mm M15, которые в германской армии получили обозначение 7.5 cm GebK 15.

Изображение
Сравнение британского патрона 7,7×56 мм R и 13,25×92SR T-Gewehr

Это был первый в мире крупнокалиберный винтовочный патрон, специально созданный для борьбы с бронированными целями. При длине гильзы 92 мм его общая длина составляла 133 мм. Масса пули — 52 г. Дульная энергия – 15400 Дж.
Последний раз редактировалось Gosha 13 окт 2019, 18:10, всего редактировалось 1 раз.


Вероятности отрицать не могу, достоверности не вижу. М. Ломоносов

Foxhound
Сообщений в теме: 5
Всего сообщений: 244
Зарегистрирован: 20.07.2019
Образование: школьник
 Re: «ТАНКО-БОЯЗНЬ»

#5

Сообщение Foxhound » 13 окт 2019, 18:04

Наши армии уже пересекли Польшу беспрецедентным победным маршем. Всего несколько дней назад и Франция стала ощущать парализующие удары нашего оружия. Мой отец был там. В начале войны он снова надел [7] военную форму. Это означало, что у моей матери теперь будет совсем мало дел по хозяйству, когда ей позволят вернуться в наш дом на границе. А мне впервые пришлось самостоятельно отмечать свое 18-летие в Позене. Только тогда я осознал, сколь многим обязан родителям, которые подарили мне счастливую юность! Когда я смогу вернуться домой, сесть за пианино или взять в руки виолончель или скрипку? Всего несколько месяцев назад я хотел посвятить себя изучению музыки. Потом передумал и увлекся машиностроением. По этой же причине я пошел добровольцем в армию по специальности «противотанковые самоходные установки». Но весной 1940 года им совсем не нужны были добровольцы. Меня определили пехотинцем. Но и это было неплохо. Главное, что я принят!

Через некоторое время в нашем купе стало тихо. Нет сомнения, каждому было о чем подумать: мысли ворохом роились в голове. Долгие часы нашего путешествия конечно же давали для этого самую благоприятную возможность. К тому времени, как высадились в Позене на затекших ногах и с болью в спине, мы были вполне счастливы, что лишились этого времени для самоанализа.

Нас встретила группа из 104-го запасного пехотного батальона. Нам приказали идти в ногу и привели в гарнизон. Бараки для срочнослужащих конечно же не блистали роскошью. Помещение казармы было недостаточно просторным, и помимо меня там находилось еще сорок человек. Некогда было размышлять о высоком долге защитника отечества; началась борьба со старожилами за выживание. Они смотрели на нас, как на надоедливых «чужаков». Мое положение было практически безнадежным: безусый юнец! Поскольку только густая щетина была явным признаком настоящей возмужалости, мне пришлось держать оборону с самого начала. Зависть со стороны других по поводу того факта, что я обходился бритьем всего раз в неделю, только усугубляла положение.

Наша подготовка вполне соответствовала тому, чтобы действовать мне на нервы. Я часто думал о своем университете имени Людвига Максимилиана, когда муштра и [8] построения доходили до критической точки или когда мы барахтались в грязи на территории учебного полигона во время учений на местности. Для чего нужна такая тренировка, я узнал позднее. Мне пришлось неоднократно использовать приобретенные в Позене навыки, чтобы выбираться из опасных ситуаций. Впрочем, проходило всего несколько часов, и все страдания бывали забыты. От ненависти, которую мы испытывали по отношению к службе, к нашим начальникам, к нашей собственной тупости в ходе подготовки, вскоре не осталось и следа. Главное, все мы были убеждены, что все, что мы делали, имело определенную цель.

Любая нация может считать, что ей повезло, если у нее есть молодое поколение, которое отдает стране все силы и так самоотверженно сражается, как это делали немцы в обеих войнах. Никто не вправе упрекнуть нас уже после войны, даже при том, что мы злоупотребляли идеалами, которыми были переполнены. Будем надеяться, что нынешнее поколение окажется избавлено от того разочарования, которое было уготовано испытать нам. А еще лучше, если бы наступило такое время, когда ни одной стране не понадобилось бы никаких солдат, потому что воцарился бы вечный мир.

Моей мечтой в Позене было завершить начальную подготовку пехотинца и при этом благоухать, как роза. Эта мечта вылилась в разочарование главным образом из-за пеших маршей. Они начались с пятнадцати километров, возрастали на пять километров каждую неделю, дойдя до пятидесяти. Неписаным правилом было, чтобы всем новобранцам с высшим образованием давать нести пулемет. По-видимому, они хотели испытать меня, самого маленького в подразделении, и узнать, каков предел моей силы воли и способен ли я успешно выдержать испытание. Неудивительно, что, когда я однажды вернулся в гарнизон, у меня было растяжение связок и гноящийся волдырь, размером с небольшое яйцо. Я был не в состоянии далее демонстрировать свою доблесть пехотинца в Позене. Но вскоре нас перебросили в Дармштадт. Близость к дому вдруг сделала жизнь в казармах не такой тягостной, а [9] перспектива увольнения в конце недели дополнительно скрасила ее.

Думаю, что я повел себя довольно самоуверенно, когда однажды командир роты стал отбирать двенадцать добровольцев для танкового корпуса. Предполагалось брать только автомехаников, но с благожелательной улыбкой мне разрешили присоединиться к дюжине добровольцев. Старикан был, вероятно, рад избавиться от недомерка. Однако я не вполне осознанно принял решение. Мой отец разрешил мне поступать в любой род войск, даже в авиацию, но категорически запретил танковые войска. В мыслях он, вероятно, уже видел меня горящим в танке и терпящим ужасные муки. И, несмотря на все это, я облачился в черную форму танкиста! Однако никогда не сожалел об этом шаге, и, если бы мне снова пришлось стать солдатом, танковый корпус оказался бы моим единственным выбором, на этот счет у меня не было ни малейшего сомнения.

Я опять стал новобранцем, когда пошел в 7-й танковый батальон в Файингене. Моим танковым командиром был унтер-офицер Август Делер, громадный мужчина и хороший солдат. Я был заряжающим. Всех нас переполняла гордость, когда мы получили свой чехословацкий танк 38(t). Мы чувствовали себя практически непобедимыми с 37-мм орудием и двумя пулеметами чехословацкого производства. Мы восхищались броней, не понимая еще, что она для нас лишь моральная защита. При необходимости она могла оградить лишь от пуль, выпущенных из стрелкового оружия.

Мы познакомились с основами танкового боя на полигоне в Путлосе, в Гольштейне, куда отправились на настоящие стрельбы. В октябре 1940 года 21-й танковый полк был сформирован в Файингене. Незадолго до начала русской кампании он вошел в состав 20-й танковой дивизии, во время учений на полигоне в Ордурфе. Наша подготовка состояла из совместных учений с пехотными частями.

Когда в июне 1941 года нам выдали основное довольствие в виде неприкосновенного запаса, мы поняли: что-то должно произойти. Высказывались разные [10] предположения о том, куда нас собирались перебросить, пока мы не двинулись в направлении Восточной Пруссии. И хотя крестьяне Восточной Пруссии нашептывали нам то одно, то другое, мы все еще верили, что посланы на границу для поддержания безопасности. Эта версия была иллюзией, сформировавшейся во время нашей подготовки в Путлосе, где мы тренировались на танках, передвигающихся под водой, поэтому склонны думать, что нашим противником станет Англия. Теперь мы были в Восточной Пруссии и уже больше не мучились неопределенностью.

Мы выдвинулись к границе 21 июня. Получив директиву о сложившейся ситуации, мы наконец узнали, какая нам отводится роль. Каждый изображал ледяное спокойствие, хотя внутренне все мы были чрезвычайно возбуждены. Напряжение становилось просто невыносимым. Наши сердца готовы были вырваться из груди, когда мы услышали, как эскадрильи бомбардировщиков и пикирующих бомбардировщиков «Штука» с гулом пронеслись над нашей дивизией в восточном направлении. Мы располагались на краю леса, к югу от Кальварьи. Наш командир установил на своем танке обычный радиоприемник. По нему мы услышали официальное объявление о начале русской кампании за пять минут до времени «Ч». За исключением нескольких офицеров и унтер-офицеров, никто из нас еще не участвовал в боевых действиях. До сих пор мы слышали настоящие выстрелы только на полигоне. Мы верили в старых вояк, имевших Железные кресты и боевые знаки отличия, а они сохраняли полную невозмутимость. У всех прочих не выдерживал желудок и мочевой пузырь. Мы ждали, что русские откроют огонь с минуты на минуту. Но все оставалось спокойным, и, к нашему облегчению, мы получили приказ атаковать.

По стопам Наполеона

Мы прорвались через пограничные посты юго-западнее Кальварьи. Когда после 120-километрового марша по дороге к вечеру мы достигли Олиты, уже [11] чувствовали себя ветеранами. И все равно испытали радость, когда, наконец, остановились, поскольку наши чувства во время марша были обострены до предела. Мы держали оружие наготове; каждый находился на своем посту.

Поскольку я был заряжающим, у меня оказалась самая невыгодная позиция. Мне не только не было ничего видно, но я даже не мог носа высунуть на свежий воздух. Жара в нашей машине стала почти невыносимой. Каждый амбар, к которому мы приближались, вызывал у нас некоторое оживление, но все они оказывались пустыми. С необыкновенным любопытством я ожидал, что расскажет об увиденном командир нашего танка. Нас взбудоражило его сообщение о первом увиденном им мертвом русском, с волнением мы ожидали первого боевого контакта с русскими. Но ничего подобного не случилось. Поскольку наш батальон головным не был, могли предполагать такой контакт только в том случае, если авангард будет остановлен.

Мы без происшествий достигли первой цели нашего движения в тот день — аэродрома в Олите. Счастливые, скинули с себя пропыленную форму и были рады, когда, наконец, нашли воду, чтобы как следует помыться.

— Совсем неплохо здесь воевать, — сказал со смешком командир нашего танка унтер-офицер Делер после того, как в очередной раз вытащил голову из бадьи с водой. Казалось, этому умыванию не будет конца. За год до этого он был во Франции. Мысль об этом придала мне уверенности в себе, ведь я впервые вступил в боевые действия, возбужденный, но и с некоторой боязнью.

Нам буквально приходилось откапывать свое оружие из грязи. В случае настоящего боя из него мы не смогли бы стрелять. Мы вычистили все до блеска и предвкушали ужин.

— Эти летуны тут славно поработали, — заметил наш радист, чистивший оружие. Он смотрел, в сторону края леса, где русские самолеты были застигнуты на земле во время первых налетов люфтваффе.

Мы сняли с себя форму и испытывали такое чувство, будто заново родились. Невольно мне вспомнились [12] картинки с сигаретных пачек, которые мы увлеченно собирали годами, и в частности одна из них: «Бивак на вражеской территории».

Вдруг над нашими головами разнесся гул.

— Черт побери! — ругнулся наш командир.

Он лежал рядом со мной в грязи. Но рассердил его не огонь противника, а моя неуклюжесть: я лежал на сухарях из его армейского пайка. Это было какое-то неромантичное боевое крещение.

Русские все еще находились в лесной чаще, окружавшей аэродром. Они собрали свои разрозненные подразделения после первоначального шока того дня и открыли по нас огонь. Прежде чем осознали, что происходит, мы уже снова были в своих танках. А потом вступили в свой первый ночной бой, будто из года в год только этим и занимались. Я был удивлен тем, какое спокойствие овладело всеми нами, как только мы осознали всю серьезность того, что делали.

Мы чувствовали себя почти бывалыми солдатами, когда на следующий день пришли на помощь в танковом сражении у Олиты. Мы оказывали поддержку при форсировании реки Неман. Нам почему-то было приятно осознавать, что наши танки не были такими же, как у русских, несмотря на небольшие собственные потери.

Наступление продолжалось без помех. После овладения Пилсудским трактом оно продолжалось в направлении Вильно (Вильнюса. — Пер.). После взятия Вильно 24 июня мы чувствовали гордость и, пожалуй, некоторую самоуверенность. Мы считали себя участниками значительных событий. Мы почти не замечали, насколько были вымотаны напряженным маршем. Но только когда останавливались, тут же валились с ног и засыпали как убитые.

Мы особенно не задумывались о том, что происходило. Разве могли мы остановить это наступление? Немногие, пожалуй, обращали внимание на тот факт, что мы двигались той же дорогой, по которой шел когда-то великий французский император Наполеон. В тот же самый день и час 129 лет назад он отдал точно такой же приказ о [13] наступлении другим солдатам, привыкшим к победам. Было ли это странное совпадение случайным? Или же Гитлер хотел доказать, что он не сделает тех же ошибок, что и великий корсиканец? Во всяком случае, мы, солдаты, верили в свои способности и в удачу. И хорошо, что не могли заглянуть в будущее. Вместо этого у нас была только воля рваться вперед и завершить войну как можно скорее.

Нас повсюду восторженно встречало население Литвы. Здешние жители видели в нас освободителей. Мы были шокированы тем, что перед нашим прибытием повсюду были разорены и разгромлены еврейские лавочки. Мы думали, что такое оказалось возможно только во время «хрустальной ночи» в Германии. Это нас возмутило, и мы осудили ярость толпы. Но у нас не было времени долго размышлять об этом. Наступление продолжалось беспрерывно.

До начала июля мы занимались разведкой и стремительно продвигались к реке Дюна (Двина, Даугава). У нас был приказ: двигаться вперед, вперед, и только вперед, днем и ночью, сутки напролет. От водителей требовалось невозможное. Вскоре я уже сидел на месте водителя, чтобы дать пару часов отдыха нашему вымотанному товарищу. Если бы хоть не было этой невыносимой пыли! Мы обмотали тканью нос и рот, чтобы можно было дышать в облаках пыли, повисшей над дорогой. Мы уже давно сняли с брони смотровые приборы, чтобы хоть что-то видеть. Мелкая, как мука, пыль проникала повсюду. Наша одежда, пропитанная потом, прилипала к телу, и толстый слой пыли покрывал нас с головы до пят.

При достаточном количестве хоть сколько-нибудь пригодной для питья воды положение было бы более или менее сносным, но пить запрещалось, потому что колодцы могли быть отравлены. Мы выпрыгивали из машин на остановках и искали лужи. Сняв зеленый слой с поверхности лужи, смачивали водой губы. Так мы могли продержаться немного дольше.

Наше наступление шло в направлении Минска. Мы завязали бои к северу от города. Было первое крупное окружение, была форсирована Березина, и наступление [14] продолжилось на Витебск. Темп движения не снижался. Теперь уже возникали проблемы с поддержанием бесперебойного снабжения. Пехотные подразделения не поспевали, как ни старались. Никого не волновали районы по обе стороны автострады.

А там прятались партизаны, о которых нам доведется узнать позднее. Наши полевые кухни вскоре также безнадежно отстали. Армейский хлеб стал редким деликатесом. И хотя было в изобилии мяса домашней птицы, однообразное меню скоро стало надоедать. У нас начинали течь слюни при мысли о хлебе и картошке. Но наступающие солдаты, которые слышат звуки фанфар победных сообщений по радио, не воспринимают что-либо слишком серьезно.

8 июля в нас попали. Мне впервые пришлось выбираться из подбитой машины.

Это произошло возле полностью сожженной деревни Улла. Наши инженерные части построили понтонный мост рядом со взорванным мостом через Двину. Именно там мы вклинились в позиции вдоль Двины. Они вывели из строя нашу машину, как раз у края леса на другой стороне реки. Это произошло в мгновение ока. Удар по нашему танку, металлический скрежет, пронзительный крик товарища — и все! Большой кусок брони вклинился рядом с местом радиста. Нам не требовалось чьего-либо приказа, чтобы вылезти наружу. И только когда я выскочил, схватившись рукой за лицо, в придорожном кювете обнаружил, что меня тоже задело. Наш радист потерял левую руку. Мы проклинали хрупкую и негибкую чешскую сталь, которая не стала препятствием для русской противотанковой 45-мм пушки. Обломки наших собственных броневых листов и крепежные болты нанесли больше повреждений, чем осколки и сам снаряд.

Мои выбитые зубы скоро оказались в мусорном ведре медпункта. Осколки, вонзившиеся мне в лицо, оставалась в нем до первых лучей солнца следующего дня и вышли сами собой — как и было предсказано.

Я двигался на попутках обратно на фронт. Горящие деревни указывали путь. Свою роту я встретил как раз [15] перед Витебском. Горевший город окрашивал ночное небо в кроваво-красный цвет. После того как на следующий день мы взяли Витебск, у нас появилось ощущение, что война еще только начинается.

Наступление, оборона, подавление сопротивления, преследование сменяли друг друга. События трех недель были отмечены в моем дневнике лишь несколькими строками.

«С 7/11 по 7/16. Наступление через Демидов — Духовщину в направлении Ярцева (шоссе Смоленск — Москва) с целью окружения сил противника в районе Витебск-Смоленск. Бой за переправу через Днепр у Ратчина.

С 7/77 по 7/24. Оборонительный бой за Ярцево и у реки Выпь. Оборонительный бой на рубеже Выпь — Вотря. Бой с целью уничтожения окруженных сил противника в «смоленском мешке».

С 7/25 по 7/26. Преследование вдоль верхнего течения Двины.

С 7/27 по 8/4. Оборонительный бой у Ельни и Смоленска. Оборонительный бой у реки Выпь перед пунктом Белев».

За этим перечислением голых фактов скрыты тяготы, которые могут быть понятны только тем, кто там был. Тех же, кто там не был, их перечисление лишь наводит на мысль о преувеличении. Поэтому, полагаю, могу себе позволить не давать в дальнейшем комментариев, особенно исходя из того, что все впечатления могу передать лишь с точки зрения заряжающего. А заряжающий находится в таком положении, которое не позволяет ему получать общее представление о проводимых операциях.

Каждый из нас проявил себя и вкусил все невзгоды сполна. Мы были убеждены, что успех возможен только в том случае, когда каждый выкладывается до конца.

Несмотря на это, мы иногда проклинали наших командиров, некоторые из которых пренебрегали своими обязанностями и проявляли безответственность. После одного знойного дня, проведенного в сражениях, когда наши пересохшие глотки напрасно ожидали воды, мы ругались на чем свет стоит, узнав о том, что наш батальонный [16] командир распорядился устроить ему купание, используя воду, приготовленную для нашего кофе. Это вопиющее поведение командира было выше нашего понимания. Но мысль о нашем моющемся командире давала нам такую почву для грубых солдатских шуток, что скоро этот случай стал рассматриваться лишь как курьез.

Первый «Т-34»

Еще одно событие ударило по нас, как тонна кирпичей: впервые появились русские танки «Т-34»! Изумление было полным. Как могло получиться, что там, наверху, не знали о существовании этого превосходного танка?

«Т-34» с его хорошей броней, идеальной формой и великолепным 76, 2-мм длинноствольным орудием всех приводил в трепет, и его побаивались все немецкие танки вплоть до конца войны. Что нам было делать с этими чудовищами, во множестве брошенными против нас? В то время 37-мм пушка все еще была нашим сильнейшим противотанковым оружием. Если повезет, мы могли попасть в погон башни «Т-34» и заклинить его. Если еще больше повезет, танк после этого не сможет эффективно действовать в бою. Конечно, не очень-то обнадеживающая ситуация!

Единственный выход оставляло 88-мм зенитное орудие. С его помощью можно было эффективно действовать даже против этого нового русского танка. Поэтому мы стали с высочайшим уважением относиться к зенитчикам, которым до этого от нас доставались лишь снисходительные улыбки.

Иваны, как будто догадываясь о нашем затруднительном положении, впервые начали атаку в нашем секторе со своим «Ура! Ура!». Сначала мы подумали, что наша пехота сама атакует с криками «Ура!». Однако вскоре узнали, что все совсем наоборот. Так как Москва, как считалось, была почти в наших руках, у нас появилось подозрение, что уже нельзя больше рассчитывать на скорый конец этой кампании. [17]

Поэтому у меня были смешанные чувства, когда 4 августа 1941 года я получил приказ отбыть в Эрланген, в 25-й танковый запасной батальон. За три дня до этого на погонах моей униформы появился галун унтер-офицера.

В Эрлангене мы сдавали экзамен на права по управлению грузовым автомобилем и танком. Сразу после этого прибыли в Вюнсдорф близ Берлина, чтобы пройти курс обучения кандидата в офицеры.

2 февраля 1942 года мне сообщили, что я не соответствую предъявляемым этим курсом обучения требованиям. Так же как и Герт Мейер и Клаус Вальденмейр из нашего взвода, я конечно же не принял все это всерьез. Кроме того, был один вопрос, который мне никак нельзя было задавать. Я думал, что мне представился случай доверить свои сомнения классной доске. Но мое начальство вовсе не нашло забавным вопрос: «А офицеры запаса человечны?» Так что мы все еще оставались военнослужащими унтер-офицерского состава и кандидатами в офицеры, когда расстались с курсом обучения. Собственно говоря, нас не слишком это огорчало.

В конце концов, новоиспеченным лейтенантам приходилось нести службу в запасных частях, в то время как мы сразу же были отправлены в наш прежний полк. Нас отпустили со словами ободрения. Наш офицер-куратор, которого мы все боготворили, потому что он был настоящей личностью и относился к своим обязанностям со всей душой, сказал на прощание, что уверен: мы скоро достигнем своей цели на фронте. Там мы сможем гораздо легче доказать, что достойны стать офицерами.

Даже сегодня я вспоминаю его. Про себя поздравил бундесвер с удачей, когда узнал, что оберст Филипп стал командиром учебного полка в Андернахе.

Снова в прежней компании

Мы нашли 21-й полк на зимних позициях в Гжатске. Он ужасно поредел: лишь одна рота была еще укомплектована танками. Все прочие машины были [18] выведены из строя в боях во время позорного отхода зимой 1941/42 года.

— Мы тебя ждали, — приветствовали меня наши товарищи. — Ну, покажи, чему тебя научили!

Они заговорщически ухмылялись, и мы чувствовали: что-то замышляется. Нам дали задание сменить наряд по уборке снега.

Оно состояло в том, чтобы расчищать дорогу на площадке перед танками во время боевых действий для того, чтобы они не застревали. В снегу, в своей черной форме, перед самыми танками — ну и работенка! Вопреки ожиданиям все прошло гладко. Кроме того, мы конечно же были в лучшем положении, чем наши товарищи, которым в их форме танкистов приходилось действовать как пехотинцам.

С завистью мы смотрели, как хорошо экипированы иваны по сравнению с нами. Мы испытали настоящее счастье, когда несколько танков пополнения наконец прибыли к нам из глубокого тыла. 10-я рота была полностью переоснащена, и я смог принять свой взвод. С марта по конец июня 1942 года мы завязли в оборонительных боях с русскими вокруг позиций, занимаемых нами с зимы у Гжатска и к востоку от Вязьмы. Затем нас перебросили в район Сычевки, где мы приняли участие в оборонительных боях восточнее Белой.

Во время этого боя я был представлен к повышению в звании, а несколько дней спустя произошло то, из-за чего я чуть было не лишился новых погон.

Мой взвод расположился вдоль лесной тропы. «Прекрасное место!» — справедливо заметил мой водитель. Нас нельзя было заметить ни спереди, ни сзади — повсюду деревья и кусты. Ничейная земля начиналась на другой стороне тропы. Рядом с нами, несколько в стороне, располагалось противотанковое орудие. Вместе с нами были пехотинцы.

Водители и заряжающие четырех моих танков только что ушли раздобыть мяса. Мои мысли уже были направлены на еду, когда началась пальба и русские атаковали. Половина экипажей отсутствовала; ни один танк не был готов к бою. Я запаниковал, скользнул на сиденье водителя, [19] задним ходом выехал из чащи. Другие танки моего взвода последовали за мной, полагая, что отказала радиосвязь. Они действовали по уставу, который предписывал в подобного рода случаях делать то же, что и командир взвода.

Проехав несколько сот метров, я понял, что натворил. Расчет противотанкового орудия и множество пехотинцев, по-видимому, потеряли самообладание, когда увидели, как я рванул. Я быстро развернулся и занял прежнюю позицию. Великолепные парни в стрелковых ячейках держали свои нервы в узде и уже отразили нападение.

— Приятель, что за куча героев? — спросил командир орудия. — Если это все, что вы умеете, то вам лучше вообще не соваться на фронт!

Я стоял как в воду опущенный, и мне оставалось только уверять его, что подобное больше никогда не повторится.

После этого случая мне еще долго было не по себе. Как просто было принять поспешное решение и какими тяжелыми могли оказаться последствия! Конечно же мне следовало оставаться на месте — это стало ясно уже через несколько минут, но ошибка была совершена в тот момент, когда мы запустили двигатели.

Этот эпизод стал мне хорошим уроком, и я всегда напоминал себе о нем, особенно, когда приходилось принимать решение, касающееся подчиненных. Я был счастлив, что получил возможность загладить вину, прежде чем наша часть была переброшена в район к северу от Орла. Воспользовавшись ею, я мог, по крайней мере, ждать повышения с чистой совестью.

Однако до того как я получил повышение, мне суждено было познакомиться с особой областью боевых действий. Я стал на короткое время командиром инженерного взвода в штабе роты.

Катастрофа

Мы были в своих убежищах далеко за линией фронта. Однажды утром меня окликнул взволнованный командир: [20]

— Эй, Кариус, взгляни-ка — совсем как в кино! Подумать только!

Только что экипированная полевая дивизия люфтваффе прошла мимо нашего расположения по пути на фронт. У меня перехватило дыхание: как в волшебной сказке! От вещевых мешков до орудий — все было новехонькое. Мы видели оружие, о котором знали только по слухам: пулеметы «МГ-42», 75-мм противотанковое длинноствольное орудие и другие потрясающие вещи. Нам хотелось верить, что мы, наконец, сможем полностью переоснастить и наши части. Все, что шло на фронт, гарантировало спокойную зиму в этом секторе.

Нашему командиру роты, естественно, не терпелось поближе рассмотреть все это великолепие, и мы двинулись к линии фронта, чтобы разведать ситуацию. Преобладала атмосфера уверенного спокойствия. Казалось, что мы в районе учений. На унтер-офицерах были элегантные фуражки с козырьком; солдаты двигались с ленцой и скучали на своих позициях.

Не было совершенно никаких признаков боя. По этой причине они зачехлили пулеметы «МГ-42», чтобы в них не попала какая-нибудь грязь. Товарищей по оружию просто невозможно было уговорить хоть бы раз продемонстрировать нам это доселе неизвестное чудо. А что будет, если иваны решатся атаковать здесь? Прежде чем оружие будет готово к бою, русские овладеют позициями.

Наши опасения вскоре подтвердились. Глухой гул, надвигавшийся с северо-востока, разбудил нас однажды утром. Мы несколько минут напрягали слух, после чего уже ничто не могло удержать нас в подземных укрытиях. Снаружи метель с колючим снегом перехватывала дыхание и сбивала с ног. Для русских это была идеальная погода для атаки. Не ожидая сигнала тревоги, мы разбудили роту. Наши подозрения подтверждались. Вскоре поступило донесение, что русские прорвались.

Мы нашли командира полевой дивизии люфтваффе на командном пункте в состоянии полного отчаяния. Он не знал, где находились его подразделения. Русские танки смяли все вокруг, прежде чем противотанковые орудия [21] успели произвести хотя бы один выстрел. Иваны захватили новейшую технику, а дивизия разбежалась во все стороны. К счастью, противник после быстрой первоначальной победы сразу же остановился. Он боялся попасть в засаду. С некоторыми усилиями наш полк смог ликвидировать прорыв. Это был настоящий сумасшедший дом!

Когда одна пехотная часть подошла к деревне, им приветственно махали люди в форме люфтваффе. И вдруг они открыли уничтожающий огонь. Это были русские, в трофейной зимней одежде. Нам после этого приказали стрелять по всякому военному в форме люфтваффе, поскольку в ней могли быть только переодетые русские. К несчастью, несколько наших разрозненных штурмовых групп стали жертвами этого приказа. Как только в течение нескольких последующих дней и недель мы слышали, как в отдалении строчит пулемет «МГ-42», могли поклясться жизнью, что стреляют русские. Мы так и не попробовали ни одного из них в действии, а нашим пехотинцам обычно приходилось довольствоваться трофейным оружием русских.

Мы все приходили в ярость при мысли о провале тех, кто вверил самое лучшее оружие совершенно неопытным, слабо подготовленным войскам и сразу бросил их на фронт.

Как же бережно мы обращались с людьми и техникой в последующие недели в наступательных и оборонительных боях к югу от рубежа Белев — Козельск — Сухиничи!

Я пережил особенно неприятный момент в одной из операций уже в качестве новоиспеченного лейтенанта и командира саперного взвода. Нам поручили разминировать местность перед тем, как по ней пойдут танки. Я был несказанно удивлен тем, что отделался только поверхностным ранением руки. После этого стал ценить работу наших саперов.

Я был счастлив, когда был переведен обратно в прежнюю 1-ю роту. Я снова увидел Августа Делера, своего старого командира танка. Он к тому времени стал фельдфебелем, и, естественно, мы ездили вместе в одном взводе. В операции, в которой мы принимали участие, [22] наш батальон понес самые большие с начала кампании потери.

Русские широко использовали противотанковые ружья, которые легко пробивали броню наших танков. Наши потери были очень велики. Многие наши товарищи получили в своих танках смертельные ранения, а тяжелораненых приходилось эвакуировать.

Мы были совершенно беспомощны в ночном сражении. Русские подпустили нас слишком близко. К тому времени, когда мы их заметили, было слишком поздно защищаться, поскольку невозможно было использовать танковые прицелы ночью.

Ощущение беззащитности охватило нас. К счастью, первые танки «T-IV» с 75-мм длинноствольным орудием, танки «T-III» с более толстой броней и 50-мм длинноствольным орудием стали поступать в небольших количествах из глубокого тыла. Это был проблеск надежды на возможность обрести новые силы, который так часто появлялся во время войны в России.

После фактической потери надежды и всякой веры в наши собственные машины мы снова приободрились, и этого воодушевления хватило на последнюю безуспешную атаку на Плавск и Белев.

Тем временем наступил январь 1943 года. Предполагалось, что я возьму отпуск в тыл до предстоящей отмены отпусков.

Вечером накануне моего отъезда Август Делер вывел свой танк из его укрытия. Он был врыт в землю, чтобы таким образом спасаться от жуткого холода. Делер. проехал по гладкой плоскости в своих меховых ботинках и проскользил к передней части левой гусеницы машины. Она зацепила его, а водитель этого не заметил. Остальные члены экипажа закричали, танк был немедленно остановлен, но гусеница уже наехала на верхнюю часть бедра Делера. Он погиб на месте, не издав ни звука. Я потерял одного из лучших друзей.

Потом я уже по-настоящему был готов к отпуску и с нетерпением ожидал приезда домой, в родительский дом. Но все шло к тому, что мне не придется насладиться [23] пребыванием там. Вскоре пришла телеграмма, объявлявшая о переброске меня в 500-й учебный батальон. Разочарованный, я гадал, почему мне нельзя вернуться в свою старую роту.

Я прибыл в Путлос в ожидании, что мне придется пройти еще один курс артиллерийской подготовки. Я бы с большим удовольствием вернулся в свою старую фронтовую компанию. Так я думал до тех пор, пока по прибытии в штаб не узнал, что офицерам с фронтовым опытом и нескольким ротам с Восточного фронта надлежит пройти здесь обучение на танке нового типа, «тигре». Новость разнеслась, как огонь пожара, однако никто еще не знал об этом ничего конкретного. Нам довелось увидеть несколько прототипов этого танка в стадии доработки, но нам они не очень понравились.

Руководить обучением должен был гауптман Люттихау. Я знал его по России и не считал большой любезностью с его стороны решение вменить мне в обязанности руководство офицерским собранием. Вероятно, не нашлось других младших офицеров. Тем не менее я ничего не мог поделать! Ничто тогда не говорило о том, что эта работа принесет мне удачу.

Мы отправились в Падерборн, место расположения 500-го учебного батальона, на который позднее была возложена ответственность за все подразделения с «тиграми».

Я встретился с капитаном Шобером, руководителем офицерского собрания. Он прибыл из России со своей ротой на переподготовку. Фон Люттихау строго приказал мне выполнять все пожелания Шобера, касающиеся предоставления алкогольных напитков. Они были близкими друзьями. Шобер любил время от времени пропустить рюмку-другую.

Он почти ежедневно появлялся в моем заведении, поскольку мне приходилось контролировать дефицитные запасы. Там мы познакомились ближе и стали уважительно относиться друг к другу. У меня было ощущение, что я ему нравлюсь не только из-за его особого пристрастия к французскому вермуту. [24]

Мы нередко также проводили время в компании ребят из его роты. Я был особенно счастлив, когда он однажды спросил меня:

— Кариус, а ты не хотел бы перейти в мою роту?

— Так точно, готов хоть сейчас, господин гауптман! — Я поверить не мог в свою удачу. Первоначально формировались только две роты. Самое большее всего шесть человек требовалось от всей группы офицеров. И я попадал в их число! По моей рекомендации Шобер взял обер-лейтенанта фон Шиллера в качестве своего заместителя. Я знал его по 21-му полку.

Я был освобожден от своей должности в офицерском собрании вскоре после перевода в новую роту. Шобер приложился к спиртному изрядно. Следует также учесть, что он все это время снабжал всю роту спиртным.

Когда потребовали несколько бутылок для приема в честь какой-то «шишки», мне пришлось «почтительно» доложить, что не осталось ни единой капли. Ну что ж, моему преемнику не пришлось принимать никаких запасов. Передача была не обременительной!

Я мог целиком посвятить себя делам роты. Когда Шобер представлял меня роте, я не мог не вспомнить комментарии своих попутчиков, когда был вызван. Я никогда не забуду, как вытаращились на меня ротный фельдфебель Ригер и старший фельдфебель Дельцайт. Они позднее признались в своем первом впечатлении обо мне. Его можно было суммировать следующим заявлением: «Ну и коротышка, где это наш старик откопал этого маленького пердуна?»

Естественно, стороннему человеку было трудно завоевать доверие в боевой роте. Но все прошло гладко. Даже перед нашим отъездом во Францию, где мы должны были получить свои «тигры», я очень сдружился с этими ребятами. Казалось, будто всегда был с ними.

К сожалению, гауптман Шобер был вызван, чтобы принять командование над батальоном. Его прощальная речь долго звучала у меня в ушах и воодушевляла меня. Он просил солдат проявлять ко мне такое же доверие, какое они проявляли к нему. [25]

Я вкладывал душу и сердце в выполнение своих обязанностей. После нескольких месяцев подготовки мы добились больших успехов, обогнав другие роты батальона. В ходе учебы у нас было меньше, чем у других, технических неполадок.

Я не смел и надеяться на это, когда Шобер передал роту гауптману Радтке. Гауптман Уме командовал 3-й ротой. 1-я рота набиралась опыта, как экспериментальное подразделение в северном секторе Восточного фронта с осени 1942 года. После формирования и укомплектования мы должны были последовать за ней в район Ленинграда.

В Бретани

Однако сначала мы отправились на запад, в Плоэрмель в Бретани. Рота была направлена в заброшенный замок. Командир роты и заместитель получили отдельное жилье в городе. Я предпочел разместиться вместе с ротой. Нам нужно было познакомиться друг с другом, если мы собирались вместе идти в бой. Ни один мой поступок не оставался незамеченным. Я с охотой и как само собой разумеющееся воспринял все неудобства, с которыми приходилось сталкиваться в маленькой, затхлой комнате нашего «замка».

Веселье началось, как только мы въехали. Нам пришлось приводить в порядок старые конюшни, прежде чем помышлять о том, чтобы там жить. Не было ни деревянного пола, ни деревянных досок. На первое время я хотел достать хотя бы немного соломы для своих людей. Но на соседней ферме мне отказались дать что-либо без письменного распоряжения местной администрации. Тогда я пошел в городскую мэрию, но там уже было закрыто.

Я быстренько собственноручно заполнил документ для фермера, чтобы он мог на его основании обращаться с жалобой. Столь же быстро поступил выговор от командира батальона. Если бы мы вскоре после этого не отбыли на Восточный фронт, меня бы, наверное, затаскали по [26] инстанциям, завели дело о краже или чем-то в этом роде. После войны мне часто приходилось задумываться над этим, когда я видел, как легко французские оккупационные войска обеспечивали себя всем необходимым за наш счет.

В течение этого периода мне пришлось взять на свою совесть военное преступление — расправу без суда и следствия. Я был следующим по очереди во время боевых стрельб на окраине городка, когда петух с соседней фермы побежал прямо через полигон. Скорее всего, было отдано распоряжение во время проведения стрельб содержать животных из крестьянских хозяйств в загонах. Я как раз только что взял цель, когда петух оказался между мной и целью.

Командир что-то прокричал, но было уже слишком поздно. Петух сделал несколько кувырков, а потом превратился в нечто вряд ли съедобное. Командир роты строго отчитывал меня, когда прибежала расстроенная хозяйка петуха, которой пришлось распроститься со своим любимцем. Даже деньги не могли ее успокоить, потому что убитый, ясное дело, был самым лучшим петухом в округе.

Неотъемлемой частью нашего пребывания во Франции конечно же было и красное вино. В роте особенно пристрастились к нему австрийцы. Не было вечера, когда бы мне не приходилось вскакивать с постели и укладывать спать подгулявших австрийцев.

Дежурный по казармам обычно не имел возможности выключать свет, поскольку более половины роты составляли военнослужащие унтер-офицерского состава, которые выполняли обязанности водителей, наводчиков и командиров танков. Мне почти всегда самому приходилось объявлять отбой. Но обычно этого не происходило до тех пор, пока я не осушал предложенный мне стакан вина и не прослушивал венской песни.

Мы не слишком серьезно относились к обязательной муштре и построениям, просто изображали движение, когда появлялось начальство, так, чтобы не слишком выделяться. Я был счастлив возможности насладиться [27] несколькими беззаботными днями перед отправкой на фронт.

Вскоре были сформированы команды по транспортировке из Германии и передаче «тигров». Одна из этих команд была вверена мне, поэтому пришлось задержаться в Париже. Город и его жители очень меня интересовали, хотя Трудно было поддерживать с ними разговор. Я восхищался тем, как вели себя французы. Видит бог, они проиграли войну, но ни слова не было сказано в упрек их солдатам. Они также воздерживались от всякой критики в наш адрес. Чернить собственное имя, кажется, характерно только для немцев.

Наши войска в Париже вели себя так, будто война уже кончилась и выиграна. Это поведение меня поражало. Я никогда не забывал, что через несколько недель мы снова будем завязаны в ней с русскими.

Как выглядит «тигр»

Естественно, во время обратного пути наши мысли были заняты новым танком. Как-то поведет себя «тигр»? Внешне он выглядел симпатичным и радовал глаз. Он был толстым; почти все плоские поверхности горизонтальные, и только передний скат приварен почти вертикально. Более толстая броня компенсировала отсутствие округлых форм. По иронии судьбы перед самой войной мы поставили русским огромный гидравлический пресс, с помощью которого они смогли производить свои «Т-34» со столь элегантно закругленными поверхностями. Наши специалисты по вооружению не считали их ценными. По их мнению, такая толстая броня никогда не могла понадобиться. В результате нам приходилось мириться с плоскими поверхностями.

Даже если наш «тигр» и не был красавцем, его запас прочности воодушевлял нас. Он и в самом деле ездил, как автомобиль. Буквально двумя пальцами мы могли управлять 60-тонным гигантом мощностью 700 лошадиных сил, ехать со скоростью 45 километров в час по [28] дороге и 20 километров в час по пересеченной местности. Однако с учетом дополнительного оборудования мы могли двигаться по дороге лишь со скоростью 20–25 километров в час и соответственно с еще меньшей скоростью по бездорожью.

По-видимому, самая большая ответственность за готовность машины ложилась на механика-водителя. Он должен вести машину, работая головой, а не задним местом. Если он будет действовать решительно, то его «тигр» никогда его не подведет в трудную минуту. Только по-настоящему хорошего водителя танка и можно допустить к «тигру», и, кроме того, он должен тонко чувствовать характер местности. Ему придется как следует двигаться по пересеченной местности. Он всегда должен держать танк обращенным к противнику менее уязвимой стороной, не надеясь, что командир танка подскажет каждый маневр. Только тогда командир танка сможет целиком сосредоточиться на противнике, а командир взвода или роты станет в ходе боя направлять машину туда, куда нужно, не отвлекаясь постоянно на характер местности.

От водителя танка также требуется сила воли. В конце концов, он единственный член экипажа, который может видеть очень многое, но которому приходится оставаться пассивным, когда по танку ведется огонь, а остальные члены экипажа завязали бой с противником. В таких случаях он помогает наблюдением и должен целиком полагаться на своих товарищей в башне.

Принимая во внимание вышеуказанные качества механика-водителя, становится понятным, почему командирами танков, как правило, становятся именно они, а не наводчики. Взять хотя бы двух командиров — Кершера и Линка. И тот и другой первоначально были механиками-водителями. Также и мой старый верный Карл Бареш сразу же занял мое место командира танка после того, как я был ранен в 1944 году.

Да позволит мне читатель донести до него некоторую интересную информацию, для того чтобы показать, насколько работа наша не завершена по окончании боевой [29] операции. Для всех нас, особенно для водителя, она по-настоящему еще только начинается, потому что мы должны быть в форме на следующий день.

Топливные баки вмещают 530 литров. Это — двадцать семь канистр по 20 литров. С таким количеством мы могли пройти ровно 80 километров по пересеченной местности.

Обслуживание аккумуляторных батарей было делом важным, особенно зимой. Их приходилось постоянно подзаряжать, запуская мотор, если мы не слишком много перед этим ездили. В противном случае стартер уже не смог завести двигатель. Если такое происходило, двое членов экипажа вылезали и заводили мотор инерционным стартером, подобным тому, что используется на старых самолетах, но только расположенным сзади. Не требуется слишком богатого воображения для того, чтобы понять: нет более экстремальной ситуации, чем эта, в разгар боя и на виду у противника. Несмотря на наши усилия, иногда случалось так, что батареи оказывались подсевшими. На фронте мы вскоре придумали оригинальный способ избегать вылезания наружу.

Вызывали соседний танк. Он отворачивал свою пушку назад, медленно подползал сзади к переднему танку, подталкивал застрявший танк, и двигатель его обычно заводился после нескольких метров движения вперед.

Радиооборудование, внутреннее и внешнее освещение, вентилятор и электрический спуск пушки зависели от аккумуляторных батарей, поэтому понятно, какое большое значение имело их состояние.

Водяной радиатор вместимостью 120 литров и четыре вентилятора обеспечивали охлаждение двигателя. Жалюзи системы охлаждения на корме, абсолютно необходимые для удаления нагретого воздуха, часто становились причиной того, что танк терял боеспособность после попадания в него снарядов или осколков, которые в ином случае не причинили бы ему вреда. Они повреждали радиаторы, расположенные внизу.

Двигателю требовалось 28 литров масла, коробке передач — 30 литров, редукционной передаче — 12 литров, [30] системе башенного механизма — 5 литров и двигателям вентилятора — 7 литров. Пара больших воздухоочистителей захватывает пыль. Если учесть, что при прохождении всего семи километров в машину нагнетается 170 000 литров воздуха, в то время как поднимается пыль с поверхности почти 4 акров земли — и такое ее количество вдыхает человек, сидящий на корме, в самом пыльном месте, — то понятно, что очистка воздушных фильтров необходима перед каждым маршем. При регулярно очищаемом фильтре в ходе операции можно преодолеть 5000 километров без замены двигателя. При загрязненных фильтрах мы не могли бы преодолеть и 500 километров.

Четыре карбюратора обеспечивали питание топливом двигателя, а всем этим процессом управлял механик-водитель. Капризность карбюраторов была самым большим недостатком немецких бензиновых моторов, которые проигрывали неприхотливым дизельным двигателям русских. Однако способность более быстро восстанавливать рабочий режим была преимуществом немецкого танкового двигателя.

Полуавтоматическая коробка передач имела восемь передних и четыре задние передачи. Они позволяли перемещать при повороте тяговое усилие с одной гусеницы на другую. При повороте на месте одна гусеница двигалась вперед, а другая — назад. Коробка снабжалась автоматическим гидравлическим сервоприводом. Для переключения передач не надо было выжимать педаль главного фрикциона. Механик-водитель «тигра» сидел у рычагов управления и мог управлять 63-тонной махиной столь же легко, как и автомобилем. В других танках для управления требовалось прилагать много усилий. Перекрывающая подвеска имела по восемь осей с каждой стороны. На каждой оси находились по три балансира, которые вращались внутри гусеницы и одновременно поддерживали ее. Более легкие типы немецких танков имели как балансиры, так и опорные катки. Подумать только, как много этих катков нужно снимать с «тигра» в случае необходимости заменить только один внутренний! [31]

Двигатель объемом 22 литра лучше всего работал при 2600 оборотах в минуту. На 3000 оборотах он быстро перегревался. Прежде чем погрузить танк на платформу, гусеницу для бездорожья приходится заменять на более узкую. В противном случае она вылезала по бокам платформы и представляла опасность для встречного движения. Для транспортировки по железной дороге были сконструированы специальные шестиосные платформы. Они могли перевозить 80 тонн и следовали с каждым батальоном в район боевых действий. Для того чтобы не создавать опасную нагрузку на железнодорожные мосты, по меньшей мере четыре других грузовых вагона должны находиться между двумя платформами с «тиграми».

Башня поворачивалась при помощи гидравлической трансмиссии. Ноги наводчика покоились на наклонной педали. Если он нажимал носком вперед, то башня поворачивалась вправо; если — пяткой назад, она поворачивалась влево. Чем сильнее он нажимал в том или ином направлении, тем быстрее происходило движение. При самом медленном движении поворот орудия башни на 360 градусов занимал 60 минут. При самом быстром — 60 секунд. Таким образом обеспечивалась чрезвычайная точность прицеливания. Опытному наводчику не требовалось потом доводить вручную.

При наличии у пушки электрического спуска легкого нажатия пальцем было достаточно для того, чтобы произвести выстрел. За счет этого удавалось избегать неизбежного рывка при производстве выстрела,

Нашими самыми опасными противниками в России были танки «Т-34» и «Т-34–85», которые были оснащены длинноствольными 76, 2– и 85-мм пушками. Эти танки представляли для нас опасность уже на расстоянии 600 метров с фронта, 1500 метров с боков и 1800 метров с тыла. Если мы попадали в такой танк, то могли уничтожить его с 900 метров нашей 88-мм пушкой. Танк «Иосиф Сталин», с которым мы познакомились в 1944 году, как минимум, был равен «тигру». Он значительно выигрывал с точки зрения формы (так же как и «Т-34»). Не буду вдаваться в подробности относительно [32] танков «КВ-1», «КВ-85» и других, не так часто встречавшихся типов вражеских танков, а также самоходных орудий более крупного калибра.

В полностью оснащенной «тиграми» танковой роте было 14 боевых машин. Их боевая мощь, таким образом, превосходила боевую мощь целого зенитного батальона (3 батареи по 4 орудия в каждом). Затраты на производство одного «тигра» доходили до 1 миллиона рейхсмарок. По этой причине было сформировано лишь несколько батальонов тяжелых танков. Стать командиром такой роты значило взять на себя большую ответственность...

Скорым поездом на ленинградский фронт

После того как мы более или менее познакомились со своими «тиграми», нас отправили на восток. Маленький городок Плоэрмель отмечал праздник Тела Христова. Городская администрация была уведомлена о времени нашей погрузки в вагоны с тем, чтобы торжества верующих завершились к тому времени, как мы с нашими танками отправимся на железнодорожную станцию. Но какое дело было этим людям до того, что германский фронт близ Ленинграда требовал подкреплений и что войска там ожидали нас с нетерпением? Бесконечно чертыхаясь, мы вынуждены были прождать почти три часа, прежде чем смогли начать погрузку.

Наши «тигры» тщательно оберегались от посторонних глаз — их закрывали брезентом, чтобы не было видно ни одного болта. Несмотря на это, нас не покидало ощущение, что враг уже знал так же много о новых танках, как и мы.

Поезд, как мы скоро заметили, и в самом деле был скорый. Мы лишь сделали краткую остановку, чтобы сменить локомотив. Из Меца я послал телеграмму домой, хотя и сомневался, что кто-нибудь из моих родственников сумеет доехать из Цвайбрюкена до Хомбурга в Саар за такое короткое время. Но настоящая мать солдата может сделать все! [33]

Как только подошел наш поезд, она уже ожидала на платформе. Кроме того, мне вдвойне повезло, потому что здесь как раз происходила смена локомотива. Так что я получил возможность представить свою мать ребятам, с которыми отправлялся на фронт. К счастью, мы не имели понятия, что произойдет с нами, когда ехали через Германию вплоть до Ленинграда. У нас были новые машины, и мы ехали навстречу новым событиям с большим спокойствием, чем отправлялись на любую другую предыдущую операцию.

Время от времени мы посматривали на монстров, спрятанных под брезентом, с неким чувством, похожим на любовь. По крайней мере, мы кое-что могли совершить с их помощью! «Тигр» был тяжеловесом среди наших боевых машин.

Самым легким танком из этой серии был «T-I», «спортивный автомобиль Круппа», как его прозвали в войсках. Его экипаж состоял из двух человек, вес едва достигал 6 тонн, а вооружение состояло из двух пулеметов. Ко времени русской кампании мы уже оставили его дома.

Три человека составляли экипаж «Т-II». Он был несколько тяжелее, чем «T-I», и также имел 20-мм скорострельную пушку. К тому времени он применялся лишь для разведывательных целей во взводах легких танков.

В состав экипажа «T-III» входило пять человек. Он весил ровно 20 тонн и был вооружен 50-мм короткоствольной пушкой (впоследствии длинноствольной) и двумя пулеметами. Чешский танк 38(t) по параметрам приблизительно соответствовал танку «Т-III». Но кроме того что у чешского танка была сталь худшего качества, он проигрывал еще и в том, что его экипаж состоял всего из четырех человек. Командиру танка приходилось одновременно и вести наблюдение, и стрелять.

Танк «T-IV» можно было встретить в роте тяжелых танков каждого батальона. В нем также было пять танкистов. Его вес составлял от 22 до 28 тонн. Вплоть до конца 1942 года эта боевая машина была оснащена короткоствольной 75-мм пушкой. Позднее у нее появилась длинноствольная пушка того же калибра. [34]

Танк «T-V» был известен под именем «пантера». Это была новая разработка, сделанная с учетом опыта войны. Танк обслуживали пять человек, он весил 42 тонны и был вооружен 75-мм сверхдлинноствольной пушкой, двумя пулеметами, и у него был механизм поворота башни, как у «тигра».

Нас было пятеро и в нашем «тигре». 88-мм пушка, два пулемета, полуавтоматическая трансмиссия и 700-сильный двигатель довершали внушительный облик 60-тонной машины.

88-мм пушка была такая же, как и та, что блестяще проявила себя в зенитных подразделениях. Ее также взяли за основу, но при еще более длинном стволе в новых противотанковых орудиях. Вскоре нам предстояло подвергнуть танк тяжелому испытанию.

Наш конечный пункт располагался неподалеку от Гатчины. Там мы пережили первую неудачу. Не оказалось наклонной рампы, и один из «тигров» опрокинулся, завалившись на бок. Обнадеживающее начало!

Донесения по окончании боевых действий 1-й роты также были не слишком воодушевляющими. Наши товарищи суетились в районе около Ленинграда с 4 сентября 1942 года. В первые четыре недели им пришлось участвовать в первом оборонительном сражении к югу от Ладожского озера. Потом они увязли в позиционных боях вокруг Ленинграда в полосе XI армейского корпуса. С 12 января по 5 мая 1943 года они приняли участие во втором оборонительном сражении к югу от Ладожского озера в Погостьинском мешке и южнее Колпина.

В ходе этих операций жертвы были неизбежны. Стало также совершенно ясно, что в болотистой местности танки придется время от времени оставлять их экипажам. В то время как был отдан приказ, чтобы ни один «тигр» не попал в руки русских ни при каких обстоятельствах, подожженный танк часто приходилось покидать, а экипажу уничтожать его оружие. [35]

Потерпевшие аварию танки и обломки танков давали возможность русским получить достаточную информацию о том, что у нас есть нечто новенькое. В последовавших операциях мы быстро нашли превосходное описание «тигра» русскими. У каждого русского было такое описание для того, чтобы он знал наши уязвимые точки. Поскольку наше собственное руководство не выпустило инструкции по эксплуатации, мы воспользовались русскими публикациями для своих тренировок. Таким образом мы и сами познакомились с уязвимыми местами собственной техники.

Дебют нашего «тигра», как предполагалось, должен был состояться 22 июля 1943 года при ежедневном использовании в течение восьми недель. Это было, третье сражение за Ладогу. Всеми доступными им средствами русские в третий раз пытались восстановить сухопутное сообщение с Ленинградом. Это позволило бы использовать Беломорканал и железную дорогу Волхов — Ленинград.

Мы погрузились на поезда 21 июля. Нам не удалось достичь места назначения. С громадными сложностями мы добрались лишь до Снегирей, небольшой железнодорожной станции возле населенного пункта Мга. С превеликим трудом мы выгрузили свои «тигры» с платформ. Русская артиллерия перенесла огонь, как только мы показались, и нам опять пришлось выгружать их без наклонной рампы.

3-я рота была брошена в бой прямо с платформы. Гауптман Уме, командир роты и лейтенант Грюневальд были убиты еще до того, как мы прибыли со своим эшелоном.

Иваны обрушили на нас тучи истребителей, к чему мы не привыкли. Кружась вокруг и подражая нашим пикирующим бомбардировщикам «Штука», они уничтожали все. Отдельные фрагменты раскромсанных тел людей и животных, разбитой техники валялись на шоссе. Это была картина, подобную которой я видел только в 1945 году вдоль дорог на западе, по которым проходили отступавшие войска. [36]

Как правило, мы могли двигаться по дороге ночью. Частям, использовавшим конную тягу, практически невозможно было продвигаться вперед.

Мы тоже вскоре были брошены в этот ад. Мы возились с русскими до конца сентября. Ни одна из сторон не могла похвастаться успехом, все лишь отмечали потери. Синявино, высота «X», дорога на Мазурино и деревня под кодовым названием Бункер — для всех выживших эти названия вновь оживляют память о жестоких боях. Сражения происходили там и сям изо дня в день. Важные позиции часто по нескольку раз переходили из рук в руки.

Однажды мы вели бой с ротой против деревни Бункер. Я двигался с юго-востока. Предполагалось, что, как только подойду к деревне, меня поддержат атакой из леска юго-западнее от того места, где я буду находиться.

Однако, дойдя до места, я напрасно ожидал вторую группу «тигров». Я так и не узнал истинной причины того, почему товарищи из другой роты оставили нас в тяжелой ситуации. Мы должны были выпутываться из нее сами, перед лицом противотанковых позиций.

Мы мельком увидели несколько танков, но вскоре уже и сами не знали, где фронт, а где тыл. Нам очень повезло, что мы выбрались оттуда, так и не успев внести смятение в ряды русских. Я был вне себя от счастья, что все мои «тигры» опять собрались вместе. У кого бы нашлось время в такой сумятице следовать приказам и убедиться, что ни одного поврежденного «тигра» не осталось позади!

Кто-то «заботливо» снабдил каждого командира танка «тигр» фугасным зарядом. Он был вертикально прикреплен к держателю у правой руки командира танка, рядом с сиденьем в башне. С его помощью пушка могла быть уничтожена без всяких усилий. В дополнение к ручным гранатам, лежавшим вокруг командира танка, это было еще одним новшеством.

Я бы охотно обошелся без них. В случае, если танк получил бы смертельный удар, его командир имел полную гарантию, что не попадет в руки русским. А если и попадет, то в таком виде, что будет уже неузнаваем. [37] Я в конце концов использовал вышеупомянутый держатель для хранения бутылки шнапса. Для моего экипажа из пяти человек это было лучшим успокоительным, чем любой фугасный заряд!

Иногда мы и в самом деле верили, что только алкоголь поможет нам выдержать эту чертову бойню. Мы были разочарованы тем, что успехи, на которые мы рассчитывали, получив новые машины, так и не наступили.

В довершение всего в нашем батальоне командование менялось почти столь же часто, как высота у Синявина переходила из рук в руки. Многие товарищи были убиты: взводный нашего 3-го взвода, затем унтер-офицер Пфаннштиль, а также унтер-офицер Кинцле. Он был одним из моих веселых австрийцев из замка в Плоэрмеле, верным венцем в старом добром смысле слова.

Бесполезность многих мер, принятых в непосредственной близости к фронту, также вызывала у нас недовольство. Например, кто-то пришел с идеей укрепления дорог в заболоченном районе вокруг Тосно. Предполагалось сделать деревянные настилы и покрыть их асфальтом. Дороги уже были проложены до самой Гатчины, а затем приблизились к фронту. Русские, конечно, с удовольствием воспользовались этим и хорошими дорогами для наступления в январе 1944 года.

Нам приходилось обходиться бревенчатыми настилами почти три года. Бревенчатые настилы были отдельной историей! Каждый, кому приходилось по ним ездить, может кое-что рассказать. Несмотря на множество ответвлений, пробки на них были неизбежны. Ехать вне дорог было невозможно, даже далеко за линией фронта. Низкорослые заболоченные леса начинались сразу по левую и правую сторону.

В одной из поездок по этой «транспортной сети» я снова проявил себя с неприглядной стороны. Я возвращался с совещания, хотел попасть на фронт и, как всегда, спешил. Вдруг кто-то как ненормальный стал сигналить позади меня.

Я должен был съехать на один из боковых путей и дать ему проехать, потому что у него была явно более мощная [38] машина, и он спешил еще больше, чем я. Но если бы мы съехали на одно из этих ответвлений, то рисковали почти наверняка выбиться из этой сети дорог. Движение было беспрерывным, и никто не остановился бы, чтобы позволить нам попасть на нее обратно. Поэтому я продолжал ехать вперед, даже когда оглянулся и убедился в том, что позади была машина со штабным флажком.

В конце концов один из обычных заторов заставил нас остановиться, и я вскоре получил увесистый «подзатыльник». Это был гауптман из штаба Линдеманна, командующего группой армий «Север». Он тут же устроил мне головомойку.

Когда я объяснил ему, что мое присутствие на фронте столь же важно, как и его инспектирование, и что он, наверное, даже не смог бы тут ездить, если бы не солдаты, удерживавшие фронт, он потребовал мои документы.

— Вы доложитесь командующему армией и узнаете от него лично, что необходимо, а что нет! — объявил он мне грозным тоном.

И на следующий день я узнал, что было необходимо, и что нет. Линдеманн принял меня доброжелательно. В боях у «Западного вала» он познакомился с моим отцом. Вместо разноса, произошел забавный разговор.

— Ну и везет же этому парню, — говорили мои товарищи, когда я вернулся с этого рандеву с довольной улыбкой.

После многих недель русские наконец были утихомирены в секторе к югу от Ладожского озера. Они опять затихли. Мы отступили от линии фронта и расположились в Чернове, близ Гатчины. Большинство машин было готово для отправки в ремонтные мастерские; нужно было ликвидировать обычные в период обкатки мелкие неполадки. Командир нашей роты был переведен, и командование ротой перешло к бывшему заместителю, обер-лейтенанту фон Шиллеру. Я оставался единственным еще одним офицером в роте до лета следующего года.

Во время перерыва в боевых действиях я получил задание разведать дороги на подступах к Ленинграду, [39] которые ведут на север от Гатчины к дороге вдоль береговой линии, и связующие дороги между ними. Занимаясь этим, я должен был установить контакт с пехотой на фронте. В дополнение к этому нужно было проверить на прочность все мосты и дренажные трубы. При необходимости военные инженеры должны были их так укрепить, чтобы пролет соответствовал габаритам «тигра», а проезд украшал знак нашего тактического подразделения с изображением мамонта.

К сожалению, русские стали единственными, кто пожинал плоды нашей работы там, когда наступали в 1944 году.

Во время этих разведывательных поездок у меня была возможность ознакомиться с ленинградским фронтом. За несколько километров по шоссе нам был виден работающий в порту кран. Кран этот доставил нам огромное количество проблем, потому что он был великолепным наблюдательным пунктом для русских.

Его невозможно было свалить артиллерией. Когда я находился на линии фронта, приблизившегося к конечной остановке ленинградского трамвая, бросил взгляд на город с разбитых троллейбусов и спросил себя: почему мы не взяли город в 1941 году? В то время едва ли было бы оказано сколь-нибудь серьезное сопротивление.

Мы узнали от взятой в плен женщины-врача, что город практически умирал от голода зимой 1941/42 года. Тела умерших складывались одно на другое, как штабели дров. Она рассказала, что сейчас жизнь в Ленинграде практически вошла в нормальное русло. Население ходит на работу без помех. Где и когда немцы откроют огонь, бывает уже известно заранее. Кроме того, по ее словам, у нас почти не осталось боеприпасов. Когда потом мы узнали из показаний другого пленного, что в Ленинграде совсем не оставалось солдат в 1941 году и город в то время русскими войсками был практически оставлен, даже самому последнему шоферу солдатской столовой стало ясно, что эту ошибку никогда уже не исправить.

Хотя развитие событий на фронте происходило в том же направлении на протяжении почти трех лет, ничего [40] существенного не было сделано для сдерживания наступления русских, которое, несомненно, должно было последовать. Они (руководители) обещали дивизионным командирам, что из глубокого тыла осенью 1943 года будут посланы бульдозеры. Предполагалось, что с их помощью выроют противотанковые рвы перед особенно опасными участками линии фронта. Это было после того, как мы там находились уже три года.

К тому времени, когда эти бульдозеры наконец прибыли, земля промерзла так сильно, что нечего было и думать об их использовании. Русские, конечно, использовали их наилучшим образом следующей весной.

С Ленинградом в качестве краеугольного камня Восточного фронта мы могли бы перезимовать на хорошо подготовленных позициях. Это дало бы нам приемлемый исходный пункт для нового наступления весной 1942 года.

Наступлению на Москву было отдано предпочтение перед взятием Ленинграда. Атака захлебнулась в грязи, когда до столицы России, открывшейся перед нами, было рукой подать. Что потом произошло печально известной зимой 1941/42 года, не передать в устных или письменных донесениях. Германскому солдату приходилось держаться в нечеловеческих условиях против привыкших к зиме и чрезвычайно хорошо вооруженных русских дивизий.

Наши полки — или, лучше было бы сказать, то, что от них осталось, месяцами удерживали свои позиции, и это стало для них настоящим адом. С отмороженными конечностями, полуголодные и морально подавленные, мы — непостижимо! — еще были способны провести целую зиму на этих изначально удерживаемых позициях.

Спросите тех, кто находился на Восточном фронте в эту первую зиму или еще одну или две зимы, — почему они не испытывали сочувствия к тем, кто был жестоко наказан или помещен в лагерь за подстрекательство к мятежу или саботаж или за другие подобные проступки во время войны. Это те самые люди, которых потом чествовали как героев и мучеников.

Разве простой солдат на фронте держался просто ради удовольствия погибнуть? И было ли всего лишь удачей для [41] фронтовика, если он прошел через все это и остался жив и вновь увидел родину? Бог знает, кто может поверить в то, что мы выстояли потому, что взгляд Гитлера, голос Геббельса или форма Геринга были особенно нам приятны. Как можно сравнивать понятия «правительство» и «родина»? Мы удерживали свои позиции и старались изо всех сил потому, что были законопослушны. А если мы уже не могли больше об этом думать, обезумев от тягот, холода и голода, то держались, подстегиваемые страхом и инстинктом.

Да, мы следовали инстинкту, который заставлял нас верить в то, что огромная опасность с Востока угрожала нам и всему западному обществу.

Ругая эту поганую войну, мы обнаружили себя на ленинградском фронте. Но стоит ли говорить, что мы вставали в строй, как только отдавалась команда. Наверное, в этом и состоит дух немецкого солдата, которого многие часто пытаются представить в дурном свете. Он проявляется в том, чтобы требовать от себя превосходного выполнения задачи, по-видимому, вопреки более здравым суждениям, что приводит к неожиданному успеху и часто превращает почти неизбежные поражения в победы.

Оборонительный бой у Невеля

На фронте у Ладожского озера стало до определенной степени спокойно. Но прежде чем мы успели как следует перевести дыхание, неожиданно для нас поступил приказ на марш в район Невеля. Русские там атаковали и взяли город. Атака последовала столь неожиданно, что некоторые наши войска были застигнуты во время движения. Началась настоящая паника. Было вполне справедливо, что коменданту Невеля пришлось отвечать перед военным судом за вопиющее пренебрежение мерами безопасности.

А нам поставили задачу любой ценой обеспечить возможность движения по автомагистрали [43] Великие Луки — Невель — Витебск, с тем чтобы пехота могла занять как можно более выгодные позиции восточнее дороги. Предполагалось, что русские будут снова отброшены назад.

Мы вскоре во время ряда непредвиденных событий узнали, с каким противником имеем дело.

На нашей линии фронта к югу от Невеля была брешь с зимы 1941/42 года. Она рассматривалась как естественное препятствие, потому что местность была совершеннейшим болотом. К всеобщему удивлению, после прорыва к Невелю было установлено, что русским удалось мелкими подразделениями просочиться через болото, чтобы нарушить движение по автомагистрали. И меня отправили вперед с одним танком для обеспечения прикрытия; остальная часть роты должна была идти следом. Не было никаких признаков противника.

Автодорога, которую нам предстояло охранять, протянулась перед нами справа налево. Она уходила вверх направо и исчезала за подъемом примерно через 2000 метров. Остальная часть нашего батальона должна была выйти к нам с того направления и усилить наш рубеж между Ловецом и Невелем. Это было 4 ноября.

Мы вылезли из танка. Мой механик-водитель, унтер-офицер Кестлер ремонтировал поврежденную левую гусеницу. Стоя на открытом пространстве, мы с удовлетворением отмечали, что наши танки катились по направлению к нам по автодороге через вышеупомянутый подъем. По крайней мере, радист не докладывал мне ничего такого, что нарушало бы эту идиллию.

Когда я лучше рассмотрел первые танки, невольно вздрогнул. На них сидела пехота. Это русские лично удостоили нас своим присутствием. В мгновение ока все мы опять были на своих местах. Но русские даже не обратили на нас внимания. Наверное, сочли нашу машину подбитой и не рассчитывали на боевой контакт с противником.

Мой водитель, Кестлер, практически все испортил; он всегда приходил в ярость, когда показывались танки. По его мнению, огонь никогда не открывали достаточно быстро. Он бы предпочел протаранить танки противника. Он уже завел двигатель и вновь потребовал, чтобы мы [44] открыли огонь, не понимая нашего «спокойствия». Мой наводчик, унтер-офицер Клаюс, был одним из тех бывших студентов университета, кто умел наслаждаться выпивкой. В отличие от его прежних начальников я хорошо с ним ладил. К сожалению, мы расстались, потому что его просьба о продолжении учебы была удовлетворена. Итак, едва я собрался приказать «открыть огонь», как Кестлер потерял терпение и попытался двинуться с места. Двигавшиеся в голове колонны русские были от нас уже не более чем в 60 метрах. Как раз в это самое время Клаюс «дал им прикурить» снарядом, угодившим между башней и корпусом. Танк сполз на обочину и загорелся. Экипаж не подавал признаков жизни. Русская пехота рассыпалась по местности, прилегающей к дороге.

Клаюс занялся остальными вражескими танками. Они натолкнулись один на другой в замешательстве, повернули и совсем не помышляли о том, чтобы дать нам бой. Лишь два из двенадцати танков «Т-34» избежали нашего огня.

Вечером я был отозван на север. Мы должны были провести небольшую операцию у Щелкуницы. На прежней позиции для выполнения задачи обеспечения безопасности нас сменили зенитчики. Через два дня я вернулся. Для усиления мне был выделен танк из 3-й роты. Им командовал фельдфебель Дитмар.

Мы уже больше не считали, сколько еще было русских танков после того, как противник получил такую трепку. Однако, как правило, мы недооценивали упорство иванов. Они появились в полдень на том же самом месте, что и два дня назад. Но на этот раз они задраили люки, готовясь к бою, и наполовину отвернули башни вправо.

Судя по всему, противник распознал только зенитное орудие и совершенно просмотрел нас, главных злодеев. Вражеские танки — их было пять — попытались объехать свои сожженные машины. Они совершили свою самую большую ошибку, обозревая на ходу только возвышенный участок местности.

Открыв огонь — между прочим, очень неточно, — они тем самым потревожили артиллерийский расчет, который [45] целиком полагался на нас. Мы подбили три танка; беспардонно потревоженные зенитчики позаботились об остальных. Вскоре после этого мы поднялись для краткой рекогносцировки на холм. Русские провели дополнительную военную технику через заболоченное бездорожье.

Вечером мы вернулись на свою прежнюю позицию. Там нам дали задание на следующее утро занять деревню за возвышенностью. Мы, таким образом, должны были проторить путь для пехотного полка. Еще два танка и три счетверенные зенитные установки были мне приданы к тому времени, когда опустились сумерки. Эти орудия блестяще проявили себя в действиях против наземных целей.

Была лунная ночь. Я решил атаковать как можно скорее, полагая, что фактор внезапности атаки в какой-то степени компенсирует численное преимущество противника. Мы выстроились так, что мой «тигр» шел во главе. Танки и зенитные установки вслед за ними. Используя светомаскировочные фары, мы подобрались совсем близко к деревне.

Довольно странно, что не было произведено ни выстрела. Наверное, иваны полагали, что мы одна из их маршевых колонн. Мы остановились прямо перед деревней, и зенитные установки открыли огонь. Не дожидаясь моего приказа, стрелок тоже открыл огонь по домам слева от автомагистрали. Результатом этого стало то, что восточный ветер понес густой дым по улицам, закрывая нам обзор. В деревне мы смяли три противотанковые пушки русских, установленных рядом с домами.

Мы рассредоточились, чтобы обеспечивать безопасность, установили контакт с полком. Полк подошел, солдаты прочесали дома, и утром мы продолжили путь на север. Рейд прошел без потерь с нашей стороны. Только двум русским танкам удалось удрать. Если бы мы дождались наступления дня, чтобы начать движение, противник обрушил бы на нас свою огневую мощь, насколько мы могли судить по захваченной технике.

Несмотря на все предосторожности и наши попытки их окружить, русские продолжали успешно [46] просачиваться в наш фронт через старую брешь. Они выстроили длинную узкую путевую «артерию», через которую перебрасывали всю больше людей и техники. С нашими слабыми силами мы были не в состоянии перекрыть этот район их проникновения, отрезать русских и уничтожить образованный «мешок». С каждым днем увеличивалась опасность того, что эта «артерия» взорвется и русские окружат нас. Во время русской кампании часто задавали следующий вопрос: «Кто кого окружает?» Мы, таким образом, были отведены на запад, чтобы предотвратить дальнейшее выдвижение из этой «артерии». Местность была совершенно непригодной для танков.

Несмотря на мороз и снег, там и сям пролегали полосы болот, где мы могли увязнуть. Мы даже не особенно опасались лесов и считали, что по сравнению с условиями в северном секторе Восточного фронта тут было совсем неплохо.

10 ноября мы контратаковали у населенного пункта Пугачино и воспрепятствовали разрастанию «артерии». Наш маршрут на протяжении примерно 5 километров пролегал через лес, где русские недавно захватили два немецких длинноствольных 88-мм противотанковых орудия. Мы обнаружили эти орудия в целости и сохранности. Было ясно, что иваны не знали, как с ними обращаться.

Нам не оставалось ничего иного, как разнести эти неповрежденные орудия на куски — не хотелось предоставлять русским еще одну попытку испробовать на нас свою способность к освоению незнакомой им техники. Мы были несколько беспечны, когда продолжали после этого двигаться вперед, и вскоре со всех сторон стал раздаваться звуки орудийных выстрелов.

Пламя сразу же охватило одну из наших машин. К счастью, экипаж смог спастись, пересев в другой танк. Мы быстро стали отходить к главной дороге, будучи убеждены, что противник в этом районе наступал небольшими силами. Однако ситуация оставалась неясной. Даже на более высоком уровне никто не мог дать нам информацию о точном расположении боевых рубежей. [47]

В это время мы не знали, плакать или смеяться. Когда мы находились в дозоре, к нам приблизился посыльный на лошади. Мы снизили скорость, чтобы не нервировать лошадь, но, когда мы с ним поравнялись, молодая лошадь встала на дыбы. К сожалению, она оказалась так близко перед левой гусеницей, что мой водитель не успел вовремя затормозить. Животное было настолько серьезно ранено, что всаднику, который успел спрыгнуть, пришлось его пристрелить, чтобы не мучилось. Мы посадили посыльного в машину и отвезли в его часть. Там я доложил для отчета, что он никоим образом не несет ответственности за происшедшее.

На обратном пути заметили, что мертвая лошадь куда-то исчезла. Я нашел ее на нашей полевой кухне. Мои ребята увезли ее на танке. Она пополнила наш скудный рацион, поскольку мясо на таком холоде можно было хранить не один день. На следующий день на ужин у нас были фрикадельки. Не зная об инциденте, наш командир съел три штуки и похвалил кухню за заботу о нас. Но когда я ему сболтнул правду, беднягу чуть не вырвало.

Впоследствии он ел только ту пищу, в которой не было мяса, до тех пор пока не убедился, что израсходован последний кусок конины.

Неприятности опять начали возникать через несколько дней. Мы выдвигали охранение немного выше, на такое место, с которого было бы лучше видно деревню Сергейцево. Сама деревня была в наших руках, но за ней находились русские.

Мы должны были помочь отразить неожиданное нападение. Вечером иваны начали выдвигался из лесной чащи — четыре танка и пехота. С нашей высокой позиции отбивать атаку было нетрудно. Командиры танков даже вылезли из танков во время боя и руководили огнем. Четыре танка «Т-34» загорелись. После этого русские отступили в лес.

Бои не прекращались до конца года. 25 ноября нам пришлось оказывать поддержку одному батальону из 503-го пехотного полка в атаке в направлении леса к западу от Сергейцева. Согласно плану атака начиналась на заре. [48]

Наши четыре танка заняли свои позиции, и мы увидели нечто удивительное — наши товарищи пехотинцы бежали прямо к полосе леса. Мы поразились их натиску, но были еще больше удивлены тем, что русские не препятствовали этому! После того как продвинулись вперед примерно на 70 метров, мы нашли разгадку.

Солдаты, бежавшие к лесу, как оказалось, были не нашими товарищами, а русскими, пробравшимися на нашу территорию ночью. Они удирали перед нашей атакой. Наши пехотинцы были на позиции с нами по правую и левую стороны и ожидали наших действий. Иванам невероятно повезло, что мы обманулись в утренних сумерках.

Нам теперь пришлось возиться с ними в лесу, тогда как мы могли покончить с ними без проблем в открытом поле. Командира батальона гауптмана Йоханнмайера вечером тяжело ранил советский снайпер, укрывшийся среди деревьев. Мы все боялись, что его не довезут до медсанбата, потому что у него было прострелено легкое. Я был очень счастлив, когда получил от него поздравления в госпитале в 1944 году. Как раз накануне своего тяжелого ранения он стал 329-м военнослужащим, представленным к награждению дубовыми листьями к Рыцарскому кресту. Из-за своего ранения он чуть было не пропустил церемонию своего награждения.

2 декабря я был на задании с обер-фельдфебелем Цветти у Горушки, чтобы отсечь еще часть «артерии», продвигаясь вперед вместе с пехотой. Русские чрезвычайно хорошо окопались на маленькой, но господствующей высотке. Они всегда делали это мастерски. За высотой и по обеим ее сторонам они установили тяжелое вооружение, такое, как противотанковые орудия, и им подобное. Мы не могли ввязываться с ними в бой. Нам пришлось двигаться по дороге, которая вела к совершенно негодному для переправы мосту.

У русских был превосходный обзор, и они приветствовали нас минометной атакой. Я чуть не убил командира саперов, гауптмана. Поскольку о мосте, конечно, не могло быть и речи, он заверил нас, что мы легко пройдем [49] через ров с правой стороны. Он, понятное дело, не горел желанием укреплять мост прямо на виду у противника. Но и у меня не было охоты застрять во рву и демонстрировать попытки из него выбраться под носом у русских.

Гауптман вскоре появился и потребовал, чтобы я немедленно начинал атаку. Слово за слово мы поссорились, а иваны аккомпанировали нашей перебранке небольшим «дружественным» огнем.

Когда мы, наконец, перешли на такие выражения, как «симулянт», «трус» и тому подобные, я вдруг сорвал свой Железный крест с кителя и швырнул его ему под ноги. Я залез в машину, двинулся прочь и тут же взлез так глубоко, что мог легко коснуться земли одной ногой с высоты башни. Гауптман получил урок. А его, как говорят, и след простыл. Не мог же я его винить за то, что иваны, которые с близкого расстояния наблюдали наше бессмысленное препирательство, смогли повредить наши башенные люки.

Я помахал Цветти, и мы подцепили трос. Просто необыкновенное везенье, что больше ничего не случилось. Лишь минометный осколок изуродовал мой висок. По глупости я позволил своему наводчику вытащить осколок после того, как мы освободили нашу машину из плена. Вытягивание ее на ровное место потребовало больших усилий. Тем временем рана начала сильно кровоточить. Вероятно, была затронута крупная вена, и Цветти пришлось наложить «давящую повязку». Наш санинструктор оказался на высоте. У меня на голове теперь был красивый белый тюрбан. Он служил отличной маскировкой на фоне снежного пейзажа. Мы уже покрасили танки в белый цвет, как обычно делается зимой. Моя голова была почти не видна на больших расстояниях — нет худа без добра.

В тот вечер саперный гауптман послал мне мою награду вместе с письмом. Он приносил извинения и уверял меня, что о мосте можно будет поговорить на следующее утро. С первыми лучами солнца мы без особых проблем ликвидировали яблоко раздора. Честно говоря, он немного покачивался, но выдерживал. [50]

С помощью удачи и мастерства мы пересекли минное поле. Цветти ехал по следу моего танка. Мы были тогда прямо перед русскими и видели их одиночные окопы на переднем склоне. Затем мы дали нашей пехоте немного передышки. Цветти быстро разделался с двумя противотанковыми пушками, которые прикрывали минное поле.

Парни справа от нас теперь начали стрелять по нас прицельно из противотанковых ружей. Уже через короткое время не работал ни один смотровой прибор. Цветти безуспешно пытался обнаружить хотя бы одного из этих стрелков, но эти ребята все время меняли позицию, а потом молниеносно исчезали опять. Мы ориентировались по стрельбе, которая велась на протяжении всей длины траншей. Однако русские были настолько уверены в себе, что даже бросали ручные гранаты из своего укрытия. Когда мы немного продвинулись вперед, первый противотанковый снаряд просвистел у меня над головой. Казалось бессмысленным двигаться дальше вперед до тех пор, пока к нам не подтянется пехота. Так что мы стояли там несколько часов, не видя никого из наших товарищей. Они совсем не вылезали из своих окопов, потому что иваны контролировали весь район со своих деревьев. Нам даже пришлось задраить люки, поскольку мы боялись, что русские подстрелят нас сверху.

Ближе к вечеру Цветти показал мне лужицу под моим танком. У меня появилось нехорошее предчувствие. Водитель завел мотор, а столбик термометра сразу же подскочил до отметки выше 250 градусов. Русские пробили дыру в радиаторе своими противотанковыми ружьями и минометами. Что было делать? Покинуть машину или взять ее на буксир было невозможно в нашей ситуации. Следовательно, нам предстояло попытаться возвратиться обратно через мост своим ходом. Несчастье сближает! Цветти забыл переключиться на прием. Это значило, что у меня был прекрасный прием, и я слышал разговор в его танке, нечто, что мало меня интересовало в то время. Это вещи, которые заставляют понять, насколько необходима ненавистная военная подготовка. В голову радиста десяток раз в день вбивали, что нужно переключать на прием [51] немедленно после получения радиовызова. И теперь все равно все это оказалось бесполезным!

Я стал махать из люка своими наушниками, желая показать Цветти, что хочу с ним говорить. Нельзя было терять время из-за непрерывно текущего радиатора. Наконец, он заметил, что я ему машу, и грубо отчитал своего радиста — мне это тоже было слышно. Я управлял движением танка через минное поле. Водителю приходилось вести машину вслепую. Но он нас провел. С превеликим волнением мы добрались до моста, который пострадал от нашего первого перехода и прогнулся посередине.

Мы положились на удачу и уже примерно через 100 метров были за пределами видимости русских, защищенные низкорослыми деревцами заболоченного леса. Мы уже больше не пытались атаковать в этом месте. Это было просто невозможно для пехоты. Никто бы не смог достичь этой высоты живым, даже при том, что до нее было рукой подать.

12 декабря нас направили в Ловец по автодороге Витебск — Невель. Русские там оказывали давление с востока на наши позиции по широкому фронту. В первые пару дней у нас было только одно задание. Нам нужно было курсировать на несколько километров вверх и вниз по автостраде, создавая у русских впечатление наличия там более крупных танковых формирований.

16 декабря при поддержке бронетехники противник попытался атаковать из-за холма, где несколько недель назад мы уже подбили русскую противотанковую пушку. Мы сразу же успешно контратаковали.

В ходе боя нами было подбито много вражеских танков. Иваны могли бы избежать этих потерь, если бы двигались с холма всей своей танковой массой. Однако они двигались с оглядкой, несколько беспокойно и один за другим. Мы разделались с ними не спеша.

Много хлопот нам доставляли и русские истребители. Они пикировали над нами почти беспрерывно. Это надо уметь — описать то, как они летают. Мой наводчик, унтер-офицер Крамер достоин похвалы за то, что совершил, и с [52] этим, наверное, ничто не сравнится на Восточном фронте. А именно, ему удалось попасть в русский истребитель из танковой пушки. Конечно, ему еще и повезло. Вот как это произошло. Крамер, обозленный назойливостью этих парней, поднял свою пушку вдоль траектории приближающегося истребителя. Я склонил его к этому. Он улучил момент и нажал на спуск. Со второй попытки он попал одной из «пчелок» в крыло. Русский рухнул позади нас. В тот же день мы получили еще одну утешительную весть: два русских истребителя столкнулись и разбили друг друга в воздухе, прежде чем рухнуть.

Вечером у меня была летучка по ситуации с командиром пехотного полка. Она продолжалась дольше, чем предполагалось. В конце концов около двух часов дня я смог отправиться обратно. По дороге я встретил нашу пехоту перед автомагистралью.

Войска как раз располагались на позициях. Время от времени русские открывали через дорогу огонь из карабинов или пулеметов. Как раз перед тем местом, где, как мне было известно, располагались мои танки, я спокойно проследовал по дороге, ведущей на юг, то есть «домой». Экипажи танков сократились до двух человек на одну машину.

Они меня искали. Мое долгое отсутствие огорчало их. Мы были очень счастливы вновь увидеть друг друга. Цветти сказал мне, что наша линия фронта прорвана на протяжении автомагистрали, по которой я двигался вниз. Дорога была на ничейной территории.

Тем временем противнику постоянно поступало подкрепление. Лишь с большим трудом мы могли удерживать свои позиции. Войска и боевая техника русских прибывали с востока на грузовиках с зажженными фарами. Их не беспокоило наше противодействие. Наша артиллерия открывала редкий огонь, который не велся все время, пока вражеские колонны были на виду.

На следующий день мы снова атаковали вдоль автострады, ведущей на север. Мы хотели дать возможность нашей пехоте отвоевать позицию, потерянную в предыдущий день. Русские были уже сразу справа от дороги. [53]

Ракетные установки «катюши», размещенные на открытом пространстве, были наведены прямо на нас. Ракета попала в лобовую броню моего танка. По радио Цветти спросил, что случилось. Сначала он ничего не мог разобрать в дыму. Нам повезло. Мы потом быстро убрались из поля зрения противника.

Несмотря на предпринятые повторные попытки, наша пехота не смогла продвинуться на восток через дорогу. Русские, напротив, начали переходить с другой стороны. Наблюдая это, мы не могли не восхититься хладнокровием советского комиссара, который стоял прямо в гуще боя и упрямо вел вперед своих людей, подавая команду взмахом руки. Пулеметы как будто были не способны поразить его. Мы пришли в ярость, и смельчак был подброшен в воздух взрывом снаряда 88-мм пушки Крамера. Тогда русские побежали через автостраду назад. Несмотря на это, наше наступление не состоялось. Новая линия фронта была образована значительно западнее.

Когда я вернулся на полковой командный пункт, застал командира в волнении. Пропали два эльзасца. Собственно говоря, на данном этапе в войне предполагалось, что они уже больше не будут нужны на фронте. Из-за их видимой надежности кто-то сделал исключение, и теперь опасались, что они перешли линию фронта и выдали секреты.

Был еще один неприятный инцидент с двумя трофейными русскими танками «Т-34». Два «немецких» танка прошли через посты охранения, а вернулись в вечерних сумерках. Наши противотанковые подразделения, которые не имели понятия, что в танках немецкие экипажи, тут же подбили обе машины. Нанесенный на них краской «балканский крест» был неразличим в темноте. С тех пор никого из наших людей невозможно было заставить сесть на трофейный танк.

Наши дни в невельском секторе были сочтены. Новые и трудные задания ожидали нас к югу от Ленинграда. Фронт у Невеля все еще не установился, когда мы быстро снялись, чтобы идти к другой станции погрузки. Мы еще больше были нужны для действий по [54] выводу в районе Ленинграда. Нашей целью был узловой пункт в Гатчине на автодороге Ленинград — Нарва. Во время нашего отбытия с Невельского фронта мосты и железные дороги уже взлетали в воздух позади нас. Фронт вновь должен был быть отодвинут на приличное расстояние.

Тут мне следовало бы воздать хвалу специальному подразделению: ремонтному взводу нашей ремонтной роты. Эти люди сделали невозможное. Комвзвода, лейтенант Рувидель, гораздо охотнее остался бы со своими друзьями в танковой роте, но он был незаменим. На таком посту мог быть только человек неординарных способностей. Никто из нас ему не завидовал. Попробуйте только себе представить, в чем состояла задача ремонтного взвода.

Эти люди — обычно под огнем противника — должны были отбуксировывать обездвиженные танки своими 18-тонными тягачами. Во многих случаях тяжелым ремонтным машинам приходилось подъезжать к самым передовым позициям и находиться перед ними в ночное время. Оттуда они увозили танки при помощи лебедок, прикрепляли свои тросы и вытаскивали их. При более или менее ровной поверхности грунта эта работа в известной степени была результативной, до тех пор пока пехота не предпринимала никаких действий и не тревожила противника вспышками выстрелов.

Но и нашим людям тоже приходилось выполнять свою работу в снегу со льдом. Благополучное перемещение 60-тонного «тигра» двумя тягачами в тандеме на фронте требовало огромного опыта и крепких нервов. Но если противник наступает нам на пятки, как бывало при всех отходах в бою, ошибка обычно означала потерю машины.

Нам посчастливилось добраться до железнодорожной станции, прежде чем ее уничтожили. Мы погрузились и поехали в направлении Гатчины. Большая спешка не сулила ничего хорошего. Все, что угодно, как видно, могло [55] там происходить, и опять у нас была миссия «пожарной бригады».

Наши опасения подтвердились. Главная железнодорожная станция на Гатчине уже была под артобстрелом, когда мы прибыли, так что мы уже не успевали разгрузиться. В довершение всего нам сообщили, что наша 1-я рота уже вступила в сражение и была потрепана. Ее послали в бой прямо с разгрузочной платформы.

Причина была в том, что русские прорвались с превосходящими силами на запад между Ленинградом и Гатчиной. Один из главных ударов они направляли вдоль дороги по береговой линии; другой удар наносился в районе Пушкина, к востоку от Гатчины. Неприятный инцидент произошел с нами, о чем я уже упоминал выше.

Мы произвели разведку всех мостов между Гатчиной и Ленинградом, на предмет того, могут ли по ним пройти тяжелые танки. Это было сделано загодя, но наши товарищи слишком поздно прибыли, чтобы взорвать мосты. Мы, таким образом, сделали практически всю работу для Иванов. Благодаря этому они могли продвигаться вперед довольно быстро.

По прибытии мы узнали печальные подробности разгрома 1-й роты. Она была окружена на автостраде русскими танками. Взвод лейтенанта Мейера был почти полностью уничтожен. Сам Мейер приставил к голове пистолет, когда русские попытались взять его в плен. Мы были подавлены этой новостью. В глубине души я обвинял командира за то, что он не придержал своих людей, завязавших бой, до того времени, пока не собрались все роты.

Позднее я понял, что другого выхода не было. До определенной степени каждое подразделение двигалось в неизвестность; ни у кого не было точного представления о ситуации на поле боя. Более того, майор Йеде был лучшим командиром 502-го батальона. Он был для нас примером, потому что всегда вступался за своих подчиненных без исключения, всегда появлялся в критических ситуациях. Вот каким его знали и вот почему мы никогда его не забудем. [56]


Отправлено спустя 1 минуту 39 секунд:
Гатчину пришлось оставить, и группа армий «Север» двигалась в тыл по автостраде Гатчина — Волосово — Нарва.

Говорили, что вдоль Нарвы созданы потрясающие позиции. За оборонительным рубежом «Пантера» можно было держать оборону после приказа об отводе войск. Как опытные вояки мы были настроены скептически, даже несмотря на то, что говорили о массивных бункерах и укрепленных танковых позициях. Нашим товарищам-пехотинцам было бы здорово получить хорошие бункеры, потому что в это время года оказывалось практически невозможно соорудить укрепленные позиции. Наш скептицизм имел под собой веское основание: оборонительный рубеж «Пантера» существовал только на бумаге. Никто из тех, кто отступил туда, потом не сожалел, что были отданы под суд те, кто отвечал за оборонительные позиции!

Если процесс возвращения к реальности по прибытии на позиции на Нарве был неприятен, опять же имелось светлое пятно в другой области. Мы сформировали тыловое охранение с пехотой Венглера{1}, и наше рабочее взаимодействие с этим полком оказалось потрясающим. Наше задание — прикрывать отход всех пехотных и артиллерийских частей из района Гатчина — Ленинград — было не из простых.

Почти все части приходилось перебрасывать назад по единственной автостраде. Поэтому мы должны были двигаться впереди, чтобы очистить автостраду. Опять же иваны могли атаковать тыловое охранение. Временами мы двигались вперед на север, чтобы удерживать противника на расстоянии от автострады и пресечь его попытки настигнуть нас.

Однажды мы в очередной раз выдвинулись в направлении побережья и заняли позиции в пустующей деревне. Линия края леса протянулась примерно на километр [57] за деревней, почти на полпути между автострадой и побережьем.

Мы расположились на краю деревни. К вечеру появились несколько запоздавших пехотинцев. Обе группы были довольны, поскольку мы также чувствовали себя уверенней при поддержке пехоты. Когда стемнело, я увидел разведгруппу русских, выходившую из леса, вероятно чтобы выяснить, не занята ли деревня противником. Она довольно смело двигалась к нам. Примерно на расстоянии 500 метров от нас русские вдруг прыгнули в придорожную канаву. Тогда мы открыли огонь, но все же несколько человек из их группы смогли скрыться в лесу. Это означало, что в руках у русских уже была местность, расстилавшаяся прямо перед нами.

Ночи тянутся долго, когда несешь вахту в танке. Минуты становятся часами, особенно зимой, когда день кончается в 3 часа после полудня и не начинается снова до 9 утра. Я взял за правило оставаться в башне лично и не сменяться. Я знал, как легко можно было заснуть, если сильно вымотался, и не хотел требовать слишком многого от своих подчиненных. Кроме того, им требовался отдых для того, чтобы быть готовыми на случай непредвиденных проблем.

Конечно, иногда моя голова ударялась о край башни, если я начинал клевать носом, — и это всегда оказывалось весьма взбадривающим средством. Если я курил, то часто не замечал, что задремал, пока горящий конец сигареты не обжигал моих пальцев. В таком состоянии у меня часто возникали видения.

Они были в виде грузовиков, танков и им подобных вещей, которые при дневном свете оказывались безобидными деревьями или кустами. Временами мы выстреливали сигнальной ракетой, чтобы обозреть прилегающую местность. Но после того как вспышка гасла, ночь становилась еще темнее, чем прежде. После того как поняли, что только выдаем свое местоположение, а сами видим очень немногое, мы по возможности старались избегать этих фейерверков. Конечно, иное дело в бою. Приходилось давать возможность наводчику взять цель. Сделать [58] это было невозможно, если луна не способствовала прицельной стрельбе.

В свое время мы получили парашютные ракеты, которые горели дольше. С ними связан трагикомический инцидент в моем танке. Я получил переданную мне ракетницу и хотел взвести курок, но сделал это не до конца. Курок пошел вперед, и ракетница выстрелила в танке. Ракета носилась вокруг, как кот, которого подожгли. Невероятно долго горит эта ракета, если ждешь, когда она наконец погаснет. Нам очень повезло, что никто не пострадал во время этого происшествия.

Четыре часа мы несли караул за околицей деревни без помех. Вдруг около двух часов ночи я услышал минометную стрельбу. Удары наносились слишком короткими сериями, но не было сомнения: они предназначались нам.

Скоро деревня оказалась под ураганным огнем. Русские заметили, что она занята, и хотели добить врага, прежде чем двигаться дальше на запад. Однако их действия свидетельствовали о том, что они, конечно, не ожидали, что в деревне находится целая рота «тигров».

Я видел дула изрыгающих огонь орудий на линии леса. Его вспышки возникали поочередно одна за другой, двигаясь все дальше вправо. Это, должно быть, были танки, двигавшиеся вдоль кромки леса. Они хотели достичь дороги на противоположном конце деревни. Там занимал позицию обер-фельдфебель Цветти.

За ним был танк фон Шиллера. Я радировал Цветти. По вспышкам я мог определить, что «Т-34» двигался, находясь на расстоянии не более 50 метров от Цветти. Из-за стрельбы мы не слышали шума моторов. По этой причине противник уже продвинулся к деревне. Цветти поджег ближайший к нему танк, но мы в изумлении увидели, что второй «Т-34» шел посередине деревенской улицы, совсем рядом с фон Шиллером.

Для русских часто становилось роковым то, что они все время оставались наглухо закрытыми. И из-за этого почти ничего не видели, особенно ночью. Они также часто сажали на танки пехоту, но даже она не [59] распознавала ситуацию до тех пор, пока уже не оказывалось слишком поздно.

Фон Шиллер стал поворачивать свою башню, но в ходе этого ударил русский танк пушкой. Ему пришлось сначала дать задний ход для того, чтобы подбить танк. Я не чувствовал себя достаточно уверенно для того, чтобы произвести выстрел. Одна из глупейших ситуаций, когда-либо мной пережитых!

После того как Цветти покончил еще с тремя танками, русские отошли назад. Очевидно, потерь с их стороны было достаточно. Мы поддерживали радиосвязь друг с другом оставшуюся часть ночи и довольно четко слышали переговоры русских на одной из частот. Это значило, что они не могли быть от нас слишком далеко.

Когда стало светать, наши пехотинцы несколько неосторожно приблизились к «Т-34». Он все еще стоял по соседству с танком фон Шиллера. За исключением пробоины в корпусе, других повреждений на нем заметно не было. Удивительно, что, когда они подошли, чтобы открыть люк, он не поддался. Вслед за этим из танка вылетела ручная граната, и трое солдат были тяжело ранены.

Фон Шиллер снова открыл огонь по врагу. Однако вплоть до третьего выстрела командир русского танка не покинул свою машину. Затем он, тяжело раненный, потерял сознание. Другие русские были мертвы. Мы привезли советского лейтенанта в дивизию, но его уже нельзя было допросить. Он умер от ран по дороге.

Этот случай показал нам, насколько мы должны быть осторожны. Этот русский передавал подробные донесения в свою часть о нас. Ему достаточно было только медленно повернуть свою башню, чтобы расстрелять фон Шиллера в упор. Я вспоминаю, как мы возмущались упрямством этого советского лейтенанта в то время. Сегодня у меня об этом другое мнение...

Вывод войск группы армий «Север» в значительной степени нарушали действия русских с флангов. Дорога, по которой следовали отступавшие части, становилась [60] все более перегруженной напиравшими друг на друга войсками, поскольку противник все чаще перекрывал этот маршрут. Нам все время приходилось обеспечивать свободный проход.

Во время этого процесса нам часто доводилось поражаться образцовой воинской дисциплине наших противников. В одном случае мы смогли отразить нападение, которое было исполнено так, будто происходило на учениях.

Русские атаковали в нескольких километрах к западу от нас полностью оснащенным пехотным полком при поддержке танков. Они двигались с севера на юг по нашему пути отступления. Мы приблизились к ним с востока вдоль их левого фланга.

Потом мы стали свидетелями спектакля, какой редко можно увидеть на войне. Иваны оставили свои фланги незащищенными — как часто делали — и совершали у нас на глазах маневр, так будто это происходило на учебном поле. Мы остановились на краю деревни и открыли огонь.

На какое-то время вражеские танки стали жертвой нашего огня. Эти потери как будто совсем не тревожили русскую пехоту, и она продолжала как ни в чем не бывало наступать. Никогда еще не бывало, чтобы двое русских бежали одновременно рядом друг с другом. Через три-четыре шага они уже снова исчезли, упав на землю.

Они достигли автострады без поддержки бронетехники. Так что нам снова пришлось очищать ее. Устроенное нам представление еще раз доказало, насколько полезна военная подготовка и насколько незначительны бывают потери, когда каждый солдат знает свой маневр.

Как только мы завершили отчистку пути отступления по фронту, обстановка тут же стала накаляться с тыла. Такое ненормальное положение дел все продолжалось вплоть Нарвы. Однажды ночью русским даже удалось окружить дивизионный командный пункт.

Нам не составило труда опрокинуть их снова, поскольку русские могли лишь осуществлять свои фланговые маневры подвижными подразделениями, то есть [61] моторизованной пехотой, с легкими противотанковыми пушками и легкими танками. Утром штаб смог продолжить движение. Последним на моем танке выехал генерал.

Мы оказались в трудном положении как раз перед развилкой у Волосова. Мы выполняли задачу по обороне позиции перед деревней Ополье любой ценой, пока не поступил приказ уходить. Мы были на южном краю автострады.

Деревня была примерно в 100 метрах на другой стороне дороги. Утром противника все еще не было видно, и мимо нас проследовал арьергард войск. Пехотный батальон осуществлял прикрытие за нашими четырьмя «тиграми». Так как многие части не были моторизованными, отвод проходил рывками. Если не считать небольшого числа отставших солдат, автодорога ближе к вечеру фактически опустела. А в деревне перед нами стало оживленно.

Мы видели фигурки людей, бегавших взад и вперед, но и мы не должны были зевать. Ночь опять обещала быть очень приятной. С наступлением темноты пехотный батальон тоже отбыл. Я со своими четырьмя «тиграми» остался один во всей округе. К счастью, русские не знали о нашем затруднительном положении. Может быть, они к тому же слишком переоценивали нас. В любом случае они дважды устанавливали противотанковые пушки напротив нас, но мы так и не дали им выстрелить более одного раза. Третью попытку они предпринимать не стали.

Русский командир, похоже, полагал, что мы утром тоже уйдем. В любом случае он предполагал, что с нами была всевозможная пехота. Иначе он, наверное, приблизился бы к нашим танкам пешком.

Вскоре после полуночи с запада появились машины. Мы вовремя распознали в них своих. Это был мотопехотный батальон, который не успел соединиться с войсками и выдвинулся к автостраде поздно. Как я узнал потом, командир сидел в единственном танке в голове колонны. Он был совершенно пьян. Несчастье произошло с молниеносной быстротой.

Целое подразделение не имело понятия о том, что происходило, и двигалось открыто по простреливаемому [62] русскими пространству. Поднялась жуткая паника, когда заговорили пулеметы и минометы. Многие солдаты попали под пули. Оставшись без командира, все побежали назад на дорогу вместо того, чтобы искать укрытия к югу от нее. Улетучилась всякая взаимопомощь. Единственное, что имело значение: каждый сам за себя.

Машины ехали прямо по раненым, и автострада являла собой картину ужаса.

Все это несчастье можно было предотвратить, если бы командир этого сброда выполнял свой долг и вел своих людей по пересеченной местности, вместо того чтобы засесть в танк и отсыпаться, перебрав алкоголя.

После того как огонь со стороны русских ослаб, радисты и командиры наших «тигров» вылезли и поползли к автодороге, чтобы, по крайней мере, спасти тяжелораненых. Мы позаботились о них, как только могли, и поместили на танках. Эта работа по спасению людей осложнялась тем, что ее приходилось выполнять при лунном свете.

Иванам из домов были видны все наши действия, в то время как мы могли распознать противника только по вспышкам огня его батарей. Наше положение становилось все более шатким. Я каждые пятнадцать минут связывался с батальоном, но ответа на запрос об указаниях не поступало. Русские открыли очень неприятный заградительный минометный огонь с равными промежутками, не приближаясь к нам. Тем не менее, повреждения были нанесены достаточно серьезные.

К вечеру фельдфебель Везели доложил мне, что радиатор его танка пробит. Такое же донесение поступило полчаса спустя из второго танка. Это значило, что нам придется тащить обе машины остававшимися на ходу двумя другими танками. Мы не могли себе позволить потерять их всех, потому что знали, как трудно получить новые танки. Водителям тяжело было покидать свои машины, подобно тому как в былые времена всадникам оставлять своих лошадей.

Я доложил о сложившейся ситуации в батальон. Примерно через двадцать минут поступил долгожданный [63] приказ. Мы как могли лучше подцепили два вышедших из строя танка и тащили их два километра на армейский продовольственный склад, который уже вовсю полыхал.

Естественно, что наши солдаты, которые не могли всего взять с собой, не хотели и ничего оставлять иванам. Тогда мы свернули с автострады на юг, потому что, согласно последним донесениям, русские уже вышли к автомагистрали и продвинулись по ней дальше на запад. Пробиваться через нее там было невозможно. На нас все еще падали отблески огня от ярко пылающего продовольственного склада. Мы опять вылезли из машин и как следует закрепили тросы.

Вдруг оглушительный взрыв потряс воздух. От взрывной волны мы повалились на землю, сбитые с ног. В то же самое время еда, которой мы так долго ждали, буквально свалилась, кружась, на нас с неба. Помимо всего прочего, было довольно много досок и балок всевозможных размеров, и нам очень повезло, что мы не получили ранения таким бесславным образом.

Ротные саперы, которые подорвали склад, проделали большую работу. Складывалось впечатление, что еще немного — и все это место взлетит на воздух. Редкая возможность погибнуть героической смертью от банок с консервами нас не прельщала. Поэтому мы поспешили убраться оттуда поскорее. Спасибо морозу, наша дорога к югу от магистрали была вполне проходимой.

В утренних сумерках я заметил, что к нам приближался автомобиль. Мы все были счастливы, когда узнали нашего командира. Он, ни минуты не раздумывая, выехал, чтобы встретиться с нами, хотя вокруг не было видно ни одного немецкого солдата, а иваны могли появиться в любой момент. Майор Йеде буквально стиснул меня в объятиях и признался, что отправлял нам приказ об отходе.

Он был счастлив, что мы забрали с собой даже вышедшие из строя машины.

К сожалению, у нас произошел трагический случай с пехотинцами, которых мы взяли с собой на последнем этапе пути. Солдаты смертельно устали и едва ли смогли [64] бы идти пешком, поэтому сидели на корме, причем устроились над вентиляторами охлаждения, где теплый воздух выходил из моторно-трансмиссионного отделения.

Вскоре они заснули и отравились, потому что охлаждаемый воздух смешивался с выхлопными газами. Несмотря на все усилия привести их в сознание, троих спасти не удалось. В то время мы были не так осмотрительны, но после этого случая предупреждали о возможной опасности каждого солдата.

Дорожный узел у Волосова нужно было оборонять всеми силами, для обеспечения переброски всех армейских подразделений назад к Нарве. Полковник Венглер занял со своей пехотой оборонительную позицию на восточном краю Волосова. Оставшаяся часть нашего батальона была придана для обороны этого рубежа вместе со всеми противотанковыми частями.

Пробиться в Волосово без происшествий не удалось. Майор Йеде объяснял нам, что придется проследовать дальним окольным путем. Из-за этого пришлось сделать крюк на север, опять к автостраде. Со стороны майора было весьма любезно, что он скрыл от нас тот факт, что иваны уже вышли к автодороге как раз перед Волосовом.

Нам просто нужно было как-то пробиться на запад. Это казалось практически неосуществимым в дневное время, поэтому мы ждали наступления вечера. Перед отправкой майор Йеде отхлебнул порядочный глоток спиртного и расположился у ног заряжающего в моем танке. Что еще он мог сделать, кроме как «положиться на судьбу»?

Для того чтобы можно было использовать огневую мощь двух взятых на буксир машин, мы отвернули их башни назад. Таким образом, их экипажи могли прикрывать тыл. Едва только мы поехали по дороге и повернули на запад, как русская противотанковая пушка ударила по башне сзади. Однако взятая на буксир машина скоро обеспечила нам возможность передышки. Несмотря на это, нам пришлось вылезать, потому что русские перебили трос. Нам предстояло преодолеть еще [65] три километра до нового рубежа. Конечно, русские по обе стороны автострады хотели с нами покончить. Некоторые из них запрыгнули на наши танки, но ничего не смогли сделать. В этом случае наши ручные гранаты достигли цели. То ли их вспугнула еще и брань моего стойкого водителя Кестлера, но, куда делись иваны, было непонятно. Незадолго до прибытия к цели по нас стали бить противотанковые орудия. Наши товарищи думали, что мы — противник! И пока мы не ответили тем же калибром, они не успокоились. Дилетант, вероятно, возразит, что мы могли выдать себя по вспышкам. Конечно, мы это сделали. Но кого беспокоят вспышки во время такого отхода, если неизвестно, создают ли их орудия иванов или свои же товарищи.

В Волосове мы нашли остатки роты. Значительные силы были готовы к обороне. Солдаты полковника Венглера уже строили рубеж обороны вокруг этого места. Оставалась открытой только дорога на запад к Нарве. Я был придан полковнику Венглеру с четырьмя своими готовыми к бою «тиграми». Остальная часть батальона была уже отправлена на железнодорожную станцию, где все тяжелое вооружение грузили на поезд во избежание дальнейших потерь. Позднее мы будем вполне счастливы, что сумеем воспользоваться огневой мощью сверхтяжелых артиллерийских батарей, которые были спасены упомянутым выше образом.

Полковник Венглер отвечал за оборону Волосова. Позднее в честь его пехотинцев оно всегда называлось «Венглерово». Венглер был образцом войскового командира, из числа резервистов, а в мирной жизни служил директором банка. Он вызывал полное доверие у своих подчиненных. Они были готовы пройти через ад под его командованием. Он обладал поразительным хладнокровием, качеством бесценным в критических ситуациях. Однажды у нас шел инструктаж по ситуации в маленьком деревянном доме, примерно в 100 метрах от линии фронта. Русские стреляли с трех сторон, и это было не очень-то приятно. Венглер делал краткий обзор ситуации, когда взрывом минометного снаряда выбило окно. Один офицер был легко [66] ранен в руку и искал укрытия под столом. Наш полковник лишь невозмутимо посмотрел в его направлении и сказал:

— Господа, не позволяйте себе сходить с ума из-за стрельбы. Давайте не будем отвлекаться от предмета обсуждения, чтобы поскорее закончить и вернуться по своим местам.

К нам мгновенно вернулось самообладание. Только тот лидер, который контролирует себя, может требовать от своих подчиненных полной отдачи.

В Волосове мы впервые встретили бойцов III танкового корпуса СС. Их самым великим притязанием на похвальбу в дальнейшем было то, что они удерживали позицию на Нарве. Мы были возбуждены от встречи с ними, ибо всегда им завидовали из-за лучшего оснащения. Мы были приятно удивлены. Их бесшабашность все время вдохновляла нас, даже при том, что их беспощадное отношение к людям и технике несколько нас от них отчуждало. Там, где использовались части СС, дело шло, но жертвы были зачастую так велики, что приходилось отводить войска для переформирования. Мы не могли себе этого позволить. Нам приходилось беречь людей и технику. Моя цель всегда состояла в том, чтобы достичь как можно большего успеха при минимально возможных потерях.

Русские потом стали оказывать натиск всей своей мощью на «Венглерово». Мы все были счастливы, когда, наконец, пришел приказ об отходе. Наши спецплатформы были уже доставлены на железнодорожную станцию. Мы на всех парах отправились курсом на запад, к Нарве. Во время погрузки нам сообщили печальную новость: убит командир 1-й роты, обер-лейтенант Дилс. Русский танк обстрелял автостраду, и осколок снаряда пробил сердце Дилса, сидевшего в своем автомобиле.

«Старина Фриц»

Мы были счастливы, когда, наконец, достигли Нарвы. Предполагалось, что новые позиции будут хорошо укреплены и достаточно надежны, чтобы сдержать русских. Там [67] не было казарм, потому что весь район вокруг Нарвы был заполнен отступающими войсками. Поэтому мы искали место, где остановиться с другими частями, чтобы хоть немного согреться. Тем временем я отправился на поиски экипажей двух подбитых танков. Они, очевидно, уже также прибыли в Нарву.

Готовый к любым неожиданностям, я взял с собой две банки хорошего горохового супа. Я представил, что они стоят где-нибудь, дрожа от холода и голодные. Поскольку мы шли против встречного потока движения, пробираться на восток было очень трудно. Мы без проблем обнаружили оба наших танка на железнодорожной станции, но не увидели никого из экипажа. Нам пришлось буквально прочесывать один за другим дома. А потом я не поверил своим глазам: мои «голодные» и «замерзшие» сидели за столом, накрытым как в мирное время.

Они ели котлеты и всякие другие вкусные блюда, которые им то и дело подавала хозяйка дома. Мое появление с холодным гороховым супом было встречено радушными приветствиями, и, конечно, я, не колеблясь, присоединился к более богатой трапезе. Было понятно, что людям требовались длительный отдых и подходящая постель. Самым заветным желанием было спать... спать... спать!

Но как всегда, все происходило не так, как того хотелось.

Мы направлялись на запад в свою часть по автостраде. Уже стемнело, и мы оставили позади около 20 километров, когда вдруг объявили:

— Всем взять вправо! Встречный транспорт!

Мы остановились и узнали «тигр», который с большим трудом пробирался сквозь встречный поток движения. Когда я его остановил, старший фельдфебель Цветти вылез из танка и сообщил мне хорошую новость: мне не нужно было возвращаться на поезд. Он привел с собой остальную часть роты, и я мог немедленно действовать в полном составе. Затем мы проследовали на восток с четырьмя своими «тиграми». О постели и сне можно было только мечтать. Цветти не имел представления о подробностях нашей миссии; знал только, что [68] мы должны были доложиться командиру дивизии СС, которой приходилось удерживать плацдарм на Нарве.

Мы мучались неизвестностью всю дорогу до Нарвы и проехали по мосту, построенному нашими саперами. Во всем чувствовалась атмосфера возбуждения. В городе мы увидели только машины СС, снующие взад-вперед. Было нелегко найти командный пункт дивизии, потому что люди из танковой гренадерской дивизии «Нордланд» большей частью были из Скандинавских стран и с трудом понимали немецкий. Но практически все они были рослыми, энергичными молодыми солдатами.

Командовал ими бригадефюрер СС Фриц фон Шольц, которого я сразу же окрестил «старина Фриц». В конце концов я нашел его на своеобразном командном пункте, в автобусе. Я припарковался у соседнего дома. Это был единственный дивизионный командный пункт из всех виденных мной во время войны, который был расположен к фронту ближе полковых командных пунктов.

Я доложил оперативному дежурному офицеру, который располагался во втором автобусе: звание, должность, войсковая часть — и как обычно: «... Прибыл для личного доклада господину генералу».

Гауптштурмфюрер тогда посмотрел на меня с интересом, как на существо с другой планеты.

— Господину генералу, — произнес он наконец, выделяя каждый слог, — господину генералу... Гм! У нас таких здесь нет! Вы в боевых частях СС, если вам это неизвестно. И у нас нет ни «господина», ни «генерала». Здесь, видимо, может быть бригадефюрер, без «господина», если вы желаете с ним встретиться. Кроме того, обращение «господин» также отсутствует и в наименованиях всех прочих званий, включая рейхсфюрера!

Я не был готов к подобному приему, но сразу же сменил тон:

— Я хотел бы доложиться вашему бригадефюреру! Дежурный офицер кивнул.

— Уже лучше, — сказал он несколько снисходительным тоном. — Венгер, иди и спроси у бригадефюрера, [69] есть ли у него время для господина лейтенанта Кариуса из подразделения «тигров»?

Он посчитал необходимым сделать достаточно заметный акцент на слове «господин» перед моим званием.

Тем временем унтерштурмфюрер поднялся со своего рабочего места и исчез со словами:

— Слушаюсь, гауптштурмфюрер! Вскоре он появился вновь:

— Бригадефюрер ждет вас!

Вошел в автобус начальства и был совершенно поражен после всего, что этому предшествовало, когда увидел человека, который был воплощением безмятежности и веселости. За все время своего пребывания на фронте я редко встречал какого-либо другого комдива, с которым я мог бы сравнить нашего «старого Фрица». Он полностью солидаризировался со своими войсками, а подчиненные его боготворили.

Он всегда был на месте и доступен каждому.

Во время нашей совместной работы он относился ко мне, как к сыну. Поэтому для всех нас было тяжелым ударом, когда позднее мы узнали, что наш «старина Фриц» был убит в нарвском секторе. Рыцарским крестом с мечами он был награжден в августе 1944 года, но что это значило для тех из нас, кто на самом деле потерял «фронтового отца»?

Когда я докладывал «старине Фрицу» в автобусе, он сразу дружески похлопал меня по плечу.

— Ну ладно, почему бы нам не выпить шнапса за нашу будущую совместную работу, — сказал он, налил два полных бокала и чокнулся со мной. — Откуда вы прибыли?

После моего ответа наш разговор продолжился по-семейному. Я поделился своим первым впечатлением о его войсках. Когда дошел до рассказа, как был принят дежурным офицером, он рассмеялся:

— Да, здесь так заведено. Поначалу мне и самому пришлось немного переучиваться, когда меня перевели сюда из армии. При этом я пережил смешанные чувства. Но теперь я не хотел бы расстаться с этими парнями ни при каких обстоятельствах. Эти ребята в ваффен СС просто [70] необыкновенные, у них такая товарищеская спайка, какой вы, наверное, не найдете больше нигде. Но если бы было так, как могло быть, а также для того, чтобы вы знали, мне нравится, если кто-нибудь обращается ко мне «господин генерал». Если вы воспитанник старой школы, так, как я, например, то такое обращение для вас будет более естественным...

Потом мы говорили о ситуации. В ходе разговора выяснилось, что мой скептицизм относительно легендарного оборонительного рубежа «Пантера» лишний раз в еще большей степени подтвердился.

«Старина Фриц» объяснял мне:

— Видите ли, если быть точным, то эта линия обороны существует только на бумаге. В этом время года конечно же совершенно невозможно для наших товарищей закрепиться на линии фронта. Наверное, тут в окрестностях еще осталось несколько бункеров со времени нашего наступления, но они, как правило, расположены не там, где их можно использовать.

Кроме того, русские наступают быстрее, чем предполагалось. В довершение всего наши войска уже настолько привыкли к постоянным отходам, что уже проскакивали рубежи, которые нужно было удерживать. Мы хотели образовать линию фронта на плацдарме, указанном на карте, и обнаружили, что иваны уже там.

Тогда я организовал новый оборонительный плацдарм. Вашей задачей будет, следуя впереди, помогать войскам выдвигаться на лучшие позиции в своих секторах. Их затем нужно будет укрепить и удерживать. Поскольку у русских в этом районе лишь небольшие отряды передового охранения, не должно возникнуть особых трудностей с тем, чтобы потеснить их назад, позволяя, таким образом, моим солдатам укрепить свою линию фронта.

Таким образом, моя задача была четко обрисована. В ее выполнении эсэсовцам и мне оказывала поддержку артиллерия, которую мы вывели из Ленинграда.

Без этой поддержки фронт на Нарве ни за что не смог бы удерживаться месяцами. Наши танки располагались возле командного пункта дивизии к востоку от [71] Нарвы. С юга фронт простирался до окраины города, на восточной стороне Нарвы. Там, через небольшой отрезок он перекидывался на западный берег реки, где четко обозначалась линия фронта вплоть до того места, где она обрывалась в Балтийском море.

Относительно спокойные времена скоро прошли. Русские бросали все большие и большие силы на наш плацдарм. Вскоре они подтянули тяжелую и сверхтяжелую артиллерию и устроили дикую пляску огня над городом. Спасибо храбро оборонявшимся эсэсовцам. Русским не удалось вклиниться на плацдарм. И только автомобильный мост вызывал у меня беспокойство. Русские держали его под постоянным артобстрелом.

Он оставался последней переправой через Нарву, после того как был уничтожен железнодорожный мост. В случае, если его разрушили бы, мы оказались бы в западне со своими танками и нас не смогли бы использовать на других участках фронта.

Я обрисовал ситуацию «старине Фрицу»; он согласился со мной в том, чтобы разместить мои танки на западном берегу Нарвы, по другую сторону моста. В чрезвычайной ситуации мы всегда могли оказаться на позициях в считаные минуты.

Затем я поехал назад через мост. Я осматривался, чтобы найти подходящий район сосредоточения для своих машин, когда послышался шум мотора приехавшего со стороны линии фронта автомобиля с флагом корпуса. Он сразу же остановился, и я не поверил своим глазам, когда из него выпрыгнул фельдмаршал Модель. Верховное командование приказало ему — как всегда делало в безнадежных ситуациях — отправиться на северный фронт, чтобы навести порядок. Я доложил то, что от меня требовалось, а потом надо мной разразилась буря, подобную которой редко увидишь! У Моделя дергались брови. Я видел такое прежде на Центральном фронте.

Мне даже не было позволено ничего объяснить или сказать что-либо в ответ. Я отправился к своим людям [72] и моментально оказался на другой стороне Нарвы. Фельдмаршал отдал мне приказ, который я никогда не забуду:

— Я возлагаю на вас персональную ответственность за то, чтобы не прорвался ни один русский танк. Ни один из ваших «тигров» не должен быть выведен из строя огнем противника. Нам здесь дорог каждый ствол!

Что касается лично фельдмаршала Моделя, то он не допускал никаких компромиссов, но был снисходителен к фронтовикам, которые его обожали. Для себя самого он ничего не требовал. В «рурском мешке» в 1945 году мне довелось услышать его характерный ответ: «В сутках — двадцать четыре часа. Добавьте к этому еще ночь, и вы, вероятно, завершите свою работу!»

К сожалению, наша гастроль с дивизией СС «Нордланд» скоро закончилась. Мы продолжали прикрывать сектор еще несколько дней до тех пор, пока эсэсовцы не закрепились на своих новых позициях. По ходу дела мы успели избавить их от четырех противотанковых пушек. Никогда не забуду замечательных парней из дивизии «Нордланд». Они сражались как львы.

Они были лучше знакомы с большевизмом, причем на собственном опыте, чем многие на Западе по своим толстым книгам.

Позднее я обнаружил, что многие из Курляндской армии в силу сложившихся трудных обстоятельств попали в Швецию, полагая, что это их спасет. Среди них были и те, кто воевал в III танковом корпусе СС. Они были потом интернированы, но позднее под давлением союзников переданы русским. Если учесть, что даже в то время отношения между западными державами и Советами были не самыми безоблачными и что на Западе прекрасно понимали, какая судьба ожидала людей, прибывших из Прибалтики, то решение шведского правительства становится еще более бесчестным, как решение страны, в которой люди так много и охотно любят говорить о Красном Кресте. [73]

Эстонцы, литовцы и латыши, служившие в СС, были преданы смерти или, как минимум, отправлены в Сибирь, подобно тому, как до них это было с их родителями и дедами. Известны шокирующие сообщения о том, что происходило в шведских лагерях для интернированных, когда туда дошла весть о передаче их обитателей русским. Самоубийства и членовредительство — ужасные вещественные доказательства вины так называемой «принимающей страны». Люди, которые подняли оружие против большевизма, только чтобы защитить от него свою родину, западную цивилизацию и, как часть ее, Швецию, были обречены на верную смерть.

Новое назначение ожидало нас между Нарвой и устьем реки. Русские меняли там направления своих главных ударов, после отхода у нарвского плацдарма. Они пытались прорваться через замерзшую Нарву и создать плацдарм на западном берегу реки.

Участком главных ударов была деревня Рииги, расположенная на западном берегу реки, на полпути между Нарвой и Балтикой. Там находились многострадальные пехотинцы Венглера. Они воспользовались старой траншеей, оставшейся со времени наступления в 1941 году.

16 февраля я был направлен к полковнику Венглеру с двумя танками для оказания поддержки его людям в обороне от массированных атак русских из-за Нарвы. Командный пункт Венглера был расположен примерно в 2 километрах за линией фронта, отделенный от него заболоченными лесами. Полковник приветствовал меня с распростертыми объятиями.

— Ну наконец-то ты снова здесь! Я просто счастлив, что они прислали именно тебя, поскольку мы уже хорошо понимаем друг друга. Ситуация здесь весьма сложная, ну да ты уже это знаешь. К сожалению, у меня были большие потери в ходе боев на отходе. Боевая мощь моего полка в лучшем случае равна мощи одного батальона. Для того чтобы удерживать свой участок, мне, как минимум, требуется целый полк, если не больше. [74]

По этой причине фронт удерживается слабо. Я попытался в качестве подспорья построить серию опорных пунктов. Лучше всего, если мы на месте как можно скорее обозрим ситуацию; вы получите более полное впечатление, чем если я буду показывать вам всю обстановку на карте!

Мы тут же отправились на рекогносцировку. Такая рекогносцировка помогала нам также сориентироваться и в ночное время. Уровень боевой активности был довольно высоким.

Когда мы прибыли на командный пункт батальона, Венглеру сообщили еще об одном прорыве русских. Русские несли величайшие потери во время своих атак, поскольку во время переправы по льду через Нарву у них совсем не было прикрытия. Но даже если небольшой группе удавалось закрепиться на нашей стороне Нарвы, они как пиявки привязываются к нашей системе траншей, и их приходится срочно выбивать контратаками, прежде чем нахлынет следующая волна атаки. Было совершенно ясно, что русские стремились достигнуть своей цели здесь любой ценой и не считаясь с потерями.

Мы должны были оказывать поддержку пехотинцам в расширении территории занятых участков траншей. Это требовало достаточно высокой точности, чтобы при стрельбе свои же не пострадали от нашего огня. Нам приходилось приближаться на расстояние около 50 метров к окопам, простирающимся обычной зигзагообразной линией. Отсюда мы наблюдали за наступлением своих солдат.

Когда они занимали какой-то участок, первый из них делал отмашку рукой. Тогда мы обстреливали следующие 10–12 метров территории из своих 88-мм пушек до тех пор, пока она не становилась готова к тому, чтобы брать ее штурмом. Как только каски наших солдат появлялись над краем траншеи, мы прекращали огонь, и наши захватывали окоп. Наша команда работала ювелирно.

Русские не смогли записать в свой послужной список достижение успеха, несмотря на тяжелые потери. Но они сразу же реагировали на появление наших танков огнем [75] своей артиллерии, направляя нам солидное количество своих приветственных «поздравлений». Восточный берег Нарвы обрывался довольно круто, а край огромного лесистого района простирался по возвышенности. От границы леса иванам довольно хорошо были видны наши позиции. И мы были как бельмо на глазу для их артиллерии, которая доставляла нам немало хлопот. Не прошло и трех минут, как мы отдалились от нашего клочка лесных зарослей, появились первые вспышки у стволов орудий на дальнем берегу.

Только в движении, все время лавируя, мы смогли избежать прямого попадания. Я все свое внимание сосредоточил на дальнем берегу, в то время как Цветти на своей машине оказывал поддержку пехоте. И хотя я заставлял умолкнуть несколько русских орудий, когда вступал в схватку, мы снова оказывались под огнем каждый раз, как только появлялись вновь.

Во время одной из таких передряг я в конце концов научил Лустига, одного из наших водителей, умерять присущее ему безрассудство. Обычно этот сгусток энергии лишь подстегивал меня, если моя машина была выведена из строя, но командир его танка часто говорил мне, что Лустиг необузданный человек, который всегда рвется вперед и которого трудно убедить дать задний ход. Несомненно, характеристика человека, достойного похвалы, если бы не пренебрежение опасностью! По гражданской профессии Лустиг был кузнецом, парень здоровый, как пожарный кран. Как-то раз, когда зажженная сигара упала ему под рубашку, вместо того чтобы посрывать с себя одну за другой одежду, которой зимой бывает много, и выудить сигару, он просто загасил ее, придавив снаружи к своему голому телу. Когда мы обменивались с ним рукопожатиями, я чувствовал себя так, будто меня лягнула лошадь. Вот каким был наш Лустиг, человек, у которого сердце было на своем месте. Он всегда вел машину вперед, не останавливаясь перед врагом.

Но однажды, как я уже сказал, и он научился умерять свой пыл. Мы были примерно в 500 метрах от нашего небольшого леска, когда русские отрыли огонь. [76] Первый залп пришелся с недолетом; второй — позади нас. Я не хотел ждать третьего, поскольку слишком велика была вероятность попадания. Я крикнул Лустигу: «Дай задний ход!»

Но он не реагировал. Мы оставались на месте, а русские дали третий залп. Снаряды стали рваться вокруг нас, и один из них, 28-см гигант угодил прямо перед нами на тропу. Но не взорвался.

Как большая мышь, легко и быстро он пустой болванкой понесся к нам, проскользнул по снегу под нашу машину. Позднее мы увидели его перед лесом по дороге назад. После этого случая даже наш друг Лустиг проникся убеждением, что нельзя терять ни минуты, если я даю ему команду давать задний ход.

Снова и снова мы восхищались качеством стали наших танков. Она была твердая, но не хрупкая, а упругая. Если снаряд противотанковой пушки не угодил в броню прямым попаданием, то соскальзывал в сторону и оставлял после себя отметину, как если бы вы провели пальцем по мягкому куску масла.

Ночью мы не могли помочь нашим многострадальным товарищам, своими выстрелами только подвергли бы их опасности. Мы просто открывали огонь по покрытой льдом Нарве, как только русские начинали новую атаку. Делая это, мы частично отвлекали на себя огонь артиллерии иванов. Русские часто, раз по десять за ночь, пытались переправиться. Они даже использовали сани. Несмотря на огромные потери, стремились форсировать реку. Когда они так поступали, мы называли это «упрямством», а когда мы — «храбростью».

Нам пришлось близко познакомиться с перевернутым употреблением таких выражений после войны. Солдат, который выполнял свой долг во имя своей страны до самого конца, вдруг оказывался «милитаристом» и «поджигателем войны», короче говоря, «злобным нацистом».

После того как в секторе Рииги стало несколько спокойнее, мы получили новый приказ на марш. Я отпросился у полковника Венглера в отпуск и, когда мы пожелали друг другу удачи, он смущенно поделился со мной, [77] что, вероятно, ему предстоит труднейшая и длиннейшая битва в его жизни. Он собирался жениться.

Представился случай, давший ему возможность сочетаться, а именно — награждение его Рыцарским крестом с дубовыми листьями, в связи с чем он возвращался в Германию. Он стал 404-м военнослужащим, получившим эту высокую награду. К сожалению, его ранний брак оказался недолговечным. Венглер, уже в звании генерал-майора, был убит в 1945 году на западе, после того как был награжден мечами к Рыцарскому кресту. Он стал 123-м военнослужащим вермахта, получившим эту награду.

Фронт, удерживаемый на Нарве

Для того чтобы стали понятны последующие операции, мне придется рассказать о расстановке оборонительных позиций вдоль Нарвы, как об этом было известно штабу батальона на 24 февраля 1944 года. Сама река служила естественной оборонительной позицией. Если следовать по ней вверх по течению, она тянется вначале на протяжении примерно 10 километров в юго-восточном направлении от устья в Финском заливе. Река течет мимо Рииги и Сиверцев и до города Нарва, прежде чем повернуть на юг. Через 1–2 километра она поворачивает на запад. Этот отрезок — где Нарва течет почти 10 километров с востока на запад — будет важен для дальнейшего повествования. Минуя этот отрезок, после примерно 45 километров пути в южном и юго-восточном направлении, достигаешь северо-восточной оконечности озера Пейпус (Чудского озера. — Пер. ).

Когда наши войска выводили из Рииги, фронт тянулся от Нарвского залива, точнее говоря, от Хунгербурга, вдоль западного берега реки. Он шел через Рииги к месту как раз перед Нарвой, затем перемещался на восточный берег, где плацдарм был образован перед самым городом, для его удержания.

Линия фронта снова упиралась в Нарву, где делала изгиб. Было намерение продолжить ее на восточном [79] берегу. Планировалось даже создать плацдарм в середине следующего отрезка восток — запад. Однако, как уже нередко бывало, русские положили конец нашим планам.

Линия железной дороги Нарва — Вайвара — Везенберг шла параллельно этой оси восток — запад на Нарве, примерно на 8 километров на север. Еще 800 метров на север далее вела автодорога. От нее оставалось еще 5–6 километров до Балтийского побережья. Район между рекой и автодорогой был полностью заболоченным; железная дорога проходила по укрепленной насыпи. Пехотные части, которые должны были занять ось восток — запад для того, чтобы создать запланированный плацдарм на юг, прибыли слишком поздно.

Предполагалось, что русские все еще не продвинулись до Нарвы в этом районе. Из-за болотистой местности считалось также маловероятным, что они закрепятся к северу от реки. По мнению Верховного командования, заболоченный район был совершенно непригоден для устройства позиций.

Однако когда наши ребята хотели занять свои позиции, они в замешательстве обнаружили, что у русских значительные силы уже продвинулись вперед между северным берегом Нарвы и железной дорогой. Они создали там плацдарм, с которого угрожали нашим войскам в Нарве. Наши части были слишком слабы для того, чтобы оттеснить неприятеля назад на юг через реку.

Из-за всех этих осложнений наша линия фронта приобрела весьма своеобразный характер. Она проходила севернее железнодорожной насыпи и состояла из опорных пунктов. Однако примерно в середине этого отрезка она вклинивалась во вражеский плацдарм по обе стороны трассы, принимая форму ботинка. Северная часть занятой русскими местности была, таким образом, расколота пополам, на «восточный мешок» и «западный мешок». Оба этих названия стали общеупотребительными в сводках вермахта.

Проход, который выводил из «ботинка» на север, вел через деревню Лембиту, после пересечения железнодорожных путей. Еще примерно через 800 метров он [80] приводил к некоему возвышению, выступавшему среди равнины подобно большой насыпи. Сразу за ним трасса упиралась в главную автостраду. Эта трасса пересекалась со второй в Лембиту.

Она шла с запада, параллельно железной дороге и мимо усадьбы за краем деревни. От усадьбы она вела по диагонали к железнодорожной насыпи и достигала второго железнодорожного переезда примерно через 130 метров. Вдоль отрезка от усадьбы до переезда стояли еще дома, приблизительно на одинаковом расстоянии один от другого.

Мне хотелось предварить свое последующее повествование этим подробным описанием местности с тем, чтобы читатель мог мысленно представить себе, как разворачивались наши операции в этом районе. Карта, приводимая в этой главе, также дает дополнительную информацию о районе, в котором мы сражались с русскими.

Когда мы вернулись из Рииги к позициям роты, расположенным примерно в 25 километрах к западу от Нарвы, в районе между побережьем и автострадой, я сразу же поехал с докладом на батальонный командный пункт. Командир попросил меня сменить в тот же день заболевшего командира роты в Лембиту.

Нашу роту рассредоточили по отдельным пехотным полкам. Командира роты отправили в Лембиту с двумя «тиграми»; еще четыре танка — к «западному мешку». Сев в автомобиль, я сразу поехал в Лембиту, чтобы сменить заболевшего командира. Тот был счастлив, что я прибыл так быстро, и тут же уехал на моем автомобиле.

Фельдфебель Кершер командовал второй машиной. Мы всегда хорошо друг с другом ладили. И вместе с ним я всегда чувствовал себя уверенней во время операции. Товарищи объяснили мне ситуацию. По их словам, русские засели за железнодорожной насыпью и чувствовали себя там как дома. Насыпь была так высока, что в ней легко оказалось прорыть туннели. Они служили бункерами. [81]

Наши находились в усадьбе и в обоих домах между ней и «русским» железнодорожным переездом. Наши танки располагались за усадьбой. Ночью часовые попарно должны были поддерживать контакт между опорными пунктами. Решили отказаться от системы траншей, поскольку командир полка придерживался того мнения, что нынешние позиции были временными. Его командный пункт был расположен на склоне «детского дома» — так мы прозвали гору к северу от Лембиту. Она так круто обрывалась в восточной стороне, что прорытые в горе туннели позволили обезопасить себя от любого обстрела.

После первой ночи я договорился с пехотным командиром, что мы будем нести боевое охранение днем, а его люди — ночью. Моим людям тоже требовалось отдохнуть хотя бы несколько часов, если позволит обстановка.

Между усадьбой и домом в деревне к западу от железнодорожного переезда у нас была радиосвязь. Я, таким образом, всегда мог находиться наготове. В первый вечер мы, конечно, не вернулись на «подготовленные для отдыха позиции». Я хотел прежде взглянуть на боевые позиции, а это было возможно только с наступлением темноты.

Пехотинцы выразили удивление, когда я высказал желание ознакомиться с позициями. Очевидно, раньше им не приходилось сталкиваться с такой просьбой. Но у меня на этот счет были свои соображения. Как мы могли оказывать пехоте эффективную поддержку, если фактически не знали расположения их внутренних и внешних позиций? Как станем действовать одной командой, если не познакомимся друг с другом поближе? Для нас, танкистов, позиционная война и любой вид операции на фронте конечно же не являются тем, о чем нужно повсюду кричать. Мы существуем не для того, чтобы слоняться по местности в качестве крупных целей. Наша задача состояла в том, чтобы атаковать и контратаковать, то есть действовать на ходу. Но что было без нас делать бедным парням? Они оказались на такой позиции, которую без танков не удержать.

Поэтому я отправился в ближайший дом с первой попавшейся парой часовых. Он располагался примерно в [82] 70 метрах от нас. Ночью дорога не была видна русским, поскольку между нами и железнодорожной насыпью росли небольшие деревья и болотные кустарники.

Опорный пункт роты напоминал фермерскую усадьбу. Однако не следует обманываться словом «рота». Оно подразумевало от 25 до 30 человек. И даже эта «внушительная» численность была достигнута лишь благодаря тому, что незадолго до этого прибыло пополнение из тыла — зеленые новобранцы, которым еще только предстояло познакомиться с фронтом. Им ужасно хотелось, просто не терпелось увидеть боевые действия. С совершавшими обход часовыми я отправился от этого опорного пункта к третьему, всего в 30–40 метрах от железнодорожной насыпи.

Иногда мы слышали, как русские перекликались друг с другом, и различили звуки, которые заставили нас предположить, что оборудование позиций идет полным ходом. Русским приходилось строить блиндажи, так же, как это делали мы, и расширять дороги для подтягивания тяжелой боевой техники.

Соседняя рота располагалась еще через 150–200 метров вдоль края леса, который тянулся между железнодорожной насыпью и автострадой. Этому охранению, следовательно, приходилось прикрывать длиннейшую полосу. Потом мы поехали на правый опорный пункт соседнего батальона, который принадлежал дивизии «Фельдхернхалле». Там в лесах начиналась собственно линия фронта. Она уходила к железнодорожной насыпи в направлении на восток. Русские создали свои позиции у еще одной полосы леса в 200 метрах к югу.

Ни одному пехотинцу не понравится, когда у него за спиной совершенно открытая местность. На ней не укроешься, и практически невозможно в трудной ситуации подтянуть резервы скрытно от противника. Наша пехота оказалась как раз в такой сложной ситуации на этих позициях. Это делало необходимость нашего присутствия еще более очевидной. Если бы русским взбрело в голову атаковать далее на север, то наши товарищи не смогли бы этого предотвратить без бронетанковой поддержки. [83]

Наша пехота была поглощена превращением опорных пунктов в бункеры. Подвальные помещения были укреплены балками, добавлены амбразуры, и караульный заверил, что часовые всегда имеют возможность погреться. По сравнению с ними тем из нас, кто были в танках, туго приходилось зимой, когда требовалось днями и неделями нести боевое охранение, как мы это делали там. Мы были бы счастливы получить хоть малую толику того жара, который преобладал в танках летом. Зимой ощущение было такое, будто сидишь в холодильнике.

Для того чтобы иногда хоть немного согреться, мы придумали зажигать большую керосиновую лампу. Когда проходили подготовку, нам строго запрещалось даже курить в танке, и вот теперь мы докатились до того, чтобы на полную мощь жечь керосиновую лампу, когда перед нами противник! Слава богу, что ни в одном из танков нашей роты ни разу не произошло несчастного случая из-за такой беспечности. Но были другие побочные эффекты. К примеру, когда все мы впадали в дрему, тяга в лампе ослабевала, и она начинала чадить, как ненормальная.

Мы все были похожи на трубочистов. Из-за копоти внутреннюю поверхность наших танков теперь уже едва ли можно было назвать белой. Воздух тоже оставлял желать лучшего. Сегодня я просто поражаюсь, что никто из нас не отравился ядовитыми парами. Но тогда у всех на слуху была избитая фраза: «Никто еще не умирал от вони, но многие замерзали насмерть».

Даже продовольственный паек в танке имел привкус гари или масла. Однако со временем, испытывая лишения, люди привыкают ко всему. Этот запах гари и застарелого масла, этот «запах танка», на протяжении лет стал для нас вполне приемлемым.

Серым утром молодой солдат подбежал к моей машине. Он доложил, что солдаты в ближайшем опорном пункте видели, как русские устанавливали первую противотанковую пушку у железнодорожной насыпи.

Я, конечно, пообещал принять срочные контрмеры. Старая истина: мы должны продемонстрировать свою [84] мощь товарищам из пехоты, чтобы завоевать их доверие. Если это сделать, то мы могли бы говорить с ними по существу и не беспокоиться о том, что будет сделано что-то не так.

Затем мы оба бесстрашно отправились на второй опорный пункт и остановились напротив железнодорожной насыпи. Русскую противотанковую пушку с трудом удалось рассмотреть, потому что она была прекрасно замаскирована. Виднелся только ствол орудия. Поскольку иваны все еще не открывал огонь, они упустили свой шанс. После нескольких выстрелов ствол орудия уперся в небо и выглядел так, будто это зенитка.

Даже несмотря на то, что она находилась прямо перед нами на расстоянии не более, если не менее, 50 метров, ее невозможно было прикончить одним снарядом. Иваны очень умело установили ее в железнодорожной насыпи. Нам пришлось сначала разбить внешнее укрытие. Во время этой незначительной операции я, наконец, мог бросить взгляд на местность при свете дня. Без сомнения, у русских было перед нами преимущество.

За железнодорожной насыпью высилось несколько рядов высоких елей. Русские впоследствии смогли господствовать над всей местностью, используя снайперов, засевших на верхушках. Сквозь ели виднелась открытая равнина, которая простиралась до ряда достаточно высоких деревьев, стоявших в болоте, доходивших до железнодорожного переезда. И русские предусмотрели, чтобы их линия фронта поворачивала назад в этом месте, потому что насыпь снижалась на восток и не обеспечивала достаточного прикрытия.

После нашей небольшой «утренней экскурсии» мы поехали назад в крестьянский дом. В то время мы не могли и предположить, что нам придется продолжать это монотонное несение боевого охранения недели напролет. Едва только мы прибыли на позицию за крестьянским домом, как подъехал автомобиль «фольксваген», двигаясь по дороге от «детского дома». Иванам была прекрасно видна эта дорога, и они сразу же начали «посыпать» нас минами. [85]

К счастью, ни один снаряд не попал в автомобиль. Из него вылез «старина Бирманн», старослужащий унтер-офицер. Он руководил передовым пунктом снабжения и не хотел даже слышать о том, чтобы не доставить нам продовольственные пайки даже в самых, казалось бы, безвыходных ситуациях. Он подъехал прямо к нам, и мы получили свою еду. Я приветствовал его несколькими подходящими для этого словами:

— Ты рискуешь жизнью ради этого комка жвачки! Ты что, ненормальный?!

Бирманн коротко ответил:

— Не забывай, я тоже хочу получить свою горячую пищу и свой кофе. Но у вас тут на фронте ничего нет, так как же мы будем наслаждаться своей пищей!

Это не было просто пустым разговором или праздным бахвальством. Его слова шли от сердца. Когда идет яростный обстрел, всякие праздные разговоры прекращаются. Это было то самоотверженное товарищество и бескорыстная преданность, которые никогда не дадут нам забыть трудные времена на фронте. Оно сплачивает нас даже сегодня. Лишь когда человек показывает истинное лицо, а не униформу или внешнюю личину, по-настоящему его узнаешь. Можно быть уверенным, что эти товарищи не оставят в беде и в мирное время.

Аксиома: не обязательно нужна война для того, чтобы по-настоящему узнать человека. Но опыт товарищества, этой спайки с другими, не думая о собственных интересах, убедил меня в том, что время, проведенное нами в войне, не потеряно даром. Напротив, оно дало всем нам нечто, необходимое в дальнейшем. По своему опыту знаю, что люди, которые без конца ругают время, проведенное в армии, и говорят о «потерянных» годах, как правило, были плохими товарищами и законченными эгоистами.

Конечно, «старина Бирманн» казался стариком нам, зеленым юнцам. Ему было, пожалуй, лет тридцать пять, он имел семью. Он был из социал-демократов и все еще считал себя членом этой партии. Бирманн никогда не пытался скрывать свои взгляды, но это не помешало [86] ему стать унтер-офицером. Он был потрясающим солдатом. Никто из нас никогда не просил товарища показать партийный билет! Никто, кроме старшины, хранившего список личного состава роты, не знал, кто исповедует какую религию.

Кому какое было дело до того, из Саксонии ты или из Пфальца, из Берлина или из Австрии! Имело значение только то, что выполняешь свой долг в отряде и от тебя зависят другие. Для противника все были равны; русские не делали различий. В то же время тех, кто подводил нас на фронте и не умел действовать в команде, вычеркивали из числа друзей. Им приходилось трудновато, если они хотели быть принятыми обратно в коллектив.

Именно с Бирманном я любил беседовать о своих послевоенных планах. Иногда нам приходила в голову мысль, что мы можем войну проиграть, но чаще жизнь после войны представлялась такой приятной: все будут уважать друг друга, так же как мы у себя в роте, невзирая на партийную или религиозную принадлежность и место жительства. Главное, чтобы каждый выполнял свою работу как можно лучше.

Мы тогда по старинке верили, что такие идеи могут быть реализованы при демократии. Но появлялись и сомнения относительно того, могут ли такие идеальные отношения существовать вообще. «Старина Бирманн» любил говорить: «Человек, который находится у кормушки, превращается в свинью. А если он единственный, кто превращается в свинью, тогда все остальные могут быть довольны». Он, пожалуй, в этом попал в самую точку.

Вслед за этим небольшим отступлением вернемся к фронту на Нарве. Иваны продолжали держаться подозрительно тихо. И только когда мы позволили себе разогревать двигатели в течение четверти часа, они начали «поливать» нас. Вероятно, они полагали, что мы собирались двинуться и что-либо предпринять относительно их. Как только мы услышали стрельбу — бам... бам... бам... — мы быстро задраили люки. Еще через несколько секунд [87] мины стали ложиться у нас на виду. Поскольку взрыватели были очень чувствительны, они не позволяли минам глубоко проникать в замерзшую землю, лишь оставляли черные отметины в снегу. Позднее, когда в ход пошли 15-см минометы, нам стало в значительно большей степени не по себе.

Дни проходили в каком-то морозном оцепенении. В уютной мирной жизни людям трудно себе представить, как мы могли привыкнуть к постоянному холоду. Несмотря на холод, мы дважды в день снимали с себя промерзшую одежду, чтобы избавиться от вшей. Как мы были бы благодарны за банку порошка ДДТ! Мы почти не меняли нижнего белья, зная по опыту, что обитатели «заднего моста» лучше чувствовали себя в чистом белье. Поэтому нижнее белье приходилось оставлять таким грязным, что было противно даже вшам. Только тогда их страсть к воспроизводству несколько угасала.

Как воспоминание о далекой мирной жизни у меня оставались три предмета: щеточка для чистки ногтей, которую все мы очень ценили, расческа, которая тоже хорошо нам послужила, и, наконец, старая шпилька, которой я пользовался для чистки ушей. Она тоже переходила из рук в руки, однако я смог сберечь ее в течение всей войны и во время пребывания в лагере для военнопленных.

Проблема с водой стояла остро. Мытье и даже бритье не были среди первоочередных дел. Естественно, вода в тех немногих из имевшихся в нашем распоряжении колодцев замерзла. Пехотинцам приходилось не лучше, чем нам. Но они умели о себе позаботиться даже в самых неимоверных ситуациях. Если ночью с пайком мы получали фрикадельки, мы ели их руками. И тогда из-под слоя сажи и грязи у нас вновь показывалась чистая кожа.

Как бы то ни было, все это оставалось для нас на втором плане. Мы уже были счастливы, если удавалось поспать, вытянув ноги, хотя бы несколько часов в течение ночи.

На вторую ночь мы поехали назад к западному краю деревни. В одном из домов обнаружили убежище, устроенное под полом. Даже при том, что там не было [88] печки, в зимней одежде мы, по крайней мере, могли поспать, вытянувшись удобно. Из-за усталости мы совсем не замечали холода. Грузовик с топливом, боеприпасами и провизией прибыл среди ночи. Впервые мы поели с аппетитом.

В течение дня мы лишь заставляли себя что-нибудь проглотить. Зачастую я совсем ничего не ел, если меня не заставляли другие члены экипажа. Ребята просто не давали мне зажечь сигарету, пока я не съедал свой хлеб. Мой наводчик, унтер-офицер Гейнц Крамер, был особенно суров и безжалостен в этом отношении. Следует отметить, что кормили нас чрезвычайно хорошо при сложившихся обстоятельствах.

Наш заведовавший столовой фельдфебель Псайдль, парикмахер из Вены, не жалел сил, хотя и предпочел бы опять оказаться в танке. Мы часто получали от него клецки и овощи, но он всячески избегал тушенки.

Люди, которые доставляли на фронт провизию, топливо, оружие и боеприпасы, заслуживают особой похвалы. У них была трудная и ответственная миссия. Этим изобретательным людям приходилось оперативно находить нас за линией фронта.

Они всегда ездили ночью, без огней и, как правило, по незнакомым дорогам, которые ежедневно покрывались новыми воронками. Их миссия подчас была более сложной, чем наша на фронте. Мы хотя бы были знакомы с местной обстановкой, им же почти всегда приходилось сталкиваться с неожиданностями и принимать верное решение, надеясь только на самих себя. Несмотря на все это, мы никогда не оставались без пополнения запасов.

Мы были вполне довольны своим «ночным лагерем». Люди на передовой тоже могли быть спокойны; мы провели телефонную связь от них к нам. Незадолго до рассвета мы поехали назад в крестьянский дом. Оттуда обычно кто-нибудь к нам выбегал, чтобы доложить, что нового иваны натворили предыдущей ночью у железнодорожной насыпи.

Временами случались курьезные эпизоды. Иногда мы сбивали ворон с деревьев на другой стороне [89] железнодорожной насыпи, потому что они казались «подозрительными». У иванов на деревьях сидели снайперы. Они заставляли нас пригибаться при ходьбе и сковывали свободу движений. Однажды молодой пехотинец, явно новичок на фронте, запыхавшись подбежал к моему танку и принялся возбужденно рассказывать, что русские разместили на деревьях бронированных снайперов. Он точно видел, как пули наших пулеметов отскакивали от них, и предлагал мне открыть по деревьям огонь снарядами главного калибра.

А что же на самом деле видел добросовестный юноша? Следы от наших снарядов расходились во всех направлениях после удара о ветви; но в то же самое время траектория пуль при выстрелах из пулемета, естественно, была совершенно иной. Наш товарищ ушел успокоенный. Следует, однако, заметить, что он слегка предвосхитил события.

Позднее, проникнув в «восточный мешок», мы и в самом деле столкнулись с бронежилетом. Его сначала надевали комиссары, и он обеспечивал прекрасную защиту от осколков и пистолетных пуль. Хотя, по моему мнению, эта броня, должно быть, сковывала движения.

Моим ребятам пришлось привыкать к самым разным вещам, и делали они это, не жалуясь. Однако существовало одно требование, выполнять которое они привыкли с трудом и по поводу которого часто жаловались: никому не разрешалось справлять нужду во время операции или в боевом охранении.

Для личного туалета было установлено время по утрам и вечерам. Если приспичивало и не было другого выходa, то приходилось делать свое дело в танке. По прошествии времени все привыкли к этому правилу, и больше проблем не возникало. Был резон в этом грубом предприятии: в большинстве случаев люди были потеряны, если оказывались в боевой обстановке вне танка.

Русские, заметив, что из танка вылезают, сразу же открывали огонь из винтовок или минометов. Кроме того что военнослужащие получали неоправданные ранения, еще существовала и проблема получить [90] достойную замену из глубокого тыла. Благодаря моим строгим распоряжениям мы потеряли только еще двух человек за пределами танка, да и те действовали с другой оперативной группой. Конечно, как командирам танков, нам приходилось иногда действовать с пехотой. Ребятам это тоже не нравилось. Как только я собирался вылезать из башни, Крамер хватал меня за ноги, опасаясь, что меня подстрелят.

27 февраля впервые дали о себе знать эскадрильи бомбардировщиков. С тех пор они досаждали нам каждую ночь, иногда даже по два раза за ночь. Очевидно, они хотели обработать наши позиции для последующего штурма.

Незадолго перед наступлением темноты «следопыт» прилетел с юга и сбросил знакомую «новогоднюю елку» за нашими позициями. Сразу же после этого появились двухмоторные бомбардировщики. Они сбросили свой груз позади нас по обе стороны от автомобильной дороги. На время атаки иваны осветили нас красными и розовыми ракетами. Огни помогали пилотам ориентироваться так, чтобы не сбросить бомбы на собственные позиции. К тому же русские сложили за линией фронта поленницы в форме советской звезды и подожгли с наступлением темноты. Несмотря на все это, иногда они сбрасывали бомбы с недолетом. В целом нам не о чем было беспокоиться сразу за линией фронта. В последующие недели русские превратили весь район по обе стороны автодороги от Нарвы до нас в лунный пейзаж.

Из-за заболоченности местности бомбы зарывались глубоко в землю, прежде чем успевали взорваться. Нам настоятельно советовали присмотреться хорошенько к местности утром, с тем чтобы мы не совались туда в случае боевых действий. То, что могло бы произойти, будет передано на другой участок.

Наша зенитка успела только обстрелять «следопыт», потому что потом кончились боеприпасы. К сожалению, им не всегда удавалось попасть в «следопыт». И хотя мы чувствовали себя до определенной степени в безопасности, от всего этого нам все-таки становилось не по себе. [91] Как только эти ребята сбросили бомбы, у нас появилось ощущение, что они несутся прямо на нас. Оно не покидало нас до тех пор, пока бомбы наконец не приземлились на безопасном расстоянии, отчего задрожала мягкая земля. В танке у нас было такое ощущение, будто мы стояли на мате для прыжков.

Конечно, мы быстро приняли контрмеры. При виде приближающегося «следопыта», пролетающего над плацдармом вечером, — он был окрещен «дежурным унтер-офицером» за его пунктуальность — мы быстро переместились обратно в свой дом в Лембиту и уже не двигались, как только «новогодняя елка» появилась в небе. Это перемещение из опасной зоны не было «отступлением». Мы ехали в западном направлении и параллельно фронту.

Потом мы расположились в так называемом «ботинке»; то есть иваны были справа от нас. Бомбардировщики не могли бомбить нас в узком «ботинке». В тот же вечер, после того как наши гости с воздуха удалились, на машине со снабжением к нам прибыл дивизионный хирург. Он собирался произвести медицинский осмотр личного состава. Никто не был болен, но у всех настолько распухли ноги, что некоторые даже разрезали сапоги, чтобы было хоть немного легче.

Мы не могли снять сапоги, поскольку никто потом не сумел бы их надеть. Тут как раз и появился уважаемый дивизионный хирург и осмотрел наши ноги. Взрыв хохота вызвала его рекомендация делать «ножные ванны» по вечерам.

У нас не было воды даже для того, чтобы умыть лицо, как не было и места для очага! Оно только выдавало бы наше присутствие русским. Двоих из моих подчиненных хирург рекомендовал отправить в тыл, потому что их ноги были в совсем плохом состоянии. Но ничто не могло убедить тех отправиться в тыл и вылечиться.

Вот каким был дух наших фронтовых товарищей. Только ущербная фантазия третьесортного писаки может побудить его додуматься до мифа о том, будто пистолет иногда был необходим для того, чтобы заставить наших подчиненных идти в бой. [92]

Затишье перед бурей

Признаки неизбежного наступления русских становились все явственней. Утром 28 февраля мы совершили еще один маневр против противотанковых позиций русских. Иваны уже предприняли еще одну попытку установить противотанковую пушку. Согласно данным пехоты, они уже соорудили бункер в насыпи у железнодорожного переезда.

Русские не позволяли себе отвлекаться на наши прямые удары. Каждый вечер они строили что-нибудь новое, прямо как кроты. Без сомнения, русские превосходили нас в строительстве полевых инженерных сооружений. И все благодаря наполовину природному таланту и наполовину усердной подготовке. Они всегда успевали окопаться, прежде чем мы их замечали. Следует также отметить, что русские противотанковые орудия не ввязывались в дуэль с нами. Орудийный расчет обычно снимался со своего места, прежде чем мы успевали занять хорошую позицию.

Несколькими днями позднее к нам поступило донесение из корпуса о том, что перехвачена русская радиопередача. В ней говорилось о запрете на огонь фронтовыми подразделениями из противотанковых орудий и танков на плацдарме. Отсюда было ясно, что они не хотели обнаруживать свои позиции. Лишь в случае атаки немцев на плацдарм им было разрешено открывать огонь.

Этот приказ выявил две вещи. С одной стороны, иваны, конечно, побаивались наших танков. С другой стороны, было ясно, что они уже расположили свои танки на плацдарме. Это ясно указывало на намерение атаковать. Танки можно было представить в атаке. Они совершенно не подходили для обороны в заболоченных лесах, которые исключали смену позиции. Не требовалось также особого стратегического таланта, чтобы понять: русские пойдут на любой риск, чтобы атаковать доставляющий хлопоты плацдарм на Нарве с юга.

Нам ужасно не везло в тот вечер. Пайки уже были распределены, и мы болтали с товарищами, когда боевым [93] строем появились русские бомбардировщики. Как правило, нам не было нужды особенно беспокоиться здесь, за линией фронта. Но на этот раз, когда иваны сбросил свои бомбы явно с недолетом, некоторые из нас заползли под танки, остальные поспешно разбежались.

Значительное число бомб упали среди русских. Одна угодила прямо за одним из моих танков. Оба члена экипажа под ним были убиты на месте ударной волной. Людей, сидевших на танке, сдуло с него, они избежали смерти, но получили контузию. Этот прискорбный случай стал для нас еще одним уроком, научившим оставаться настороже даже в относительно спокойные периоды. Когда мы потом лежали в своем бункере, все еще переживали потрясение от этого события. Старая поговорка о том, что беда одна не ходит, подтвердилась вскоре после этого.

Мы не пролежали и часа, когда нас разбудил караульный. Мы услышали подозрительный треск и шуршание. Несколько идиотов из другой части, которые ничего не понимали в русской системе отопления, разожгли печь в помещении над нами.

От искр соломенная крыша сразу же воспламенилась. С большим трудом мы выбрались из горящего дома, который сразу после этого рухнул. Иваны, естественно, открыли огонь по хорошо различимой мишени. Что и говорить, не было в природе такого явления, как хотя бы наполовину спокойная ночь.

Следующий день принес новые сюрпризы. Первое, что мы сделали утром, — ликвидировали вражескую противотанковую пушку, после чего русские ничего не выставили на позицию. Наблюдения показали, что они также подтянули артиллерию и тяжелые минометы к самому фронту и время от времени поливали нас огнем. Вечером, после того как наш воздушный «дежурный унтер-офицер» снова отдал приказ выступать подразделениям своих бомбардировщиков, мы оттянулись назад. Нашли маленький заброшенный бункер на лесном пятачке в форме почтовой марки. Он находился к северу от трассы и в 1000 метрах к западу от сгоревшего дома. Он стал теперь для нас местом отдыха в ночное время. [94]

Танки были поставлены и хорошо замаскированы между деревьями, и мы были более или менее удовлетворены. Однако в ту же самую ночь часовой сообщил нам, что виден свет большого пожара в направлении опорных пунктов нашей пехоты и что подразделения подвергаются интенсивному обстрелу. Мы немедленно выехали и увидели издалека, что усадьба и два других опорных пункта охвачены ярким пламенем. Русские обстреляли их зажигательными снарядами, чтобы уничтожить наше последнее укрытие. Я давно этого опасался.

Меня всегда расстраивало, что между тремя опорными пунктами не устроили хотя бы траншеи, если нельзя было сделать ничего иного. Естественно, нашим солдатам приходилось вылезать из своих убежищ во время пожара. Они лежали на открытой местности. Потери были бы еще большими при свете дня. Предполагаемая атака русских так и не произошла. Вероятно, они просто хотели улучшить обзор. К счастью для нас, дома в секторе Нарвы имели каменные фундаменты. Они и обеспечивали укрытие. На следующую ночь фундаменты пришлось покрывать новыми балками. Такая ситуация означала, что мы были совершенно открыты для обзора. Нам приходилось постоянно наблюдать за железнодорожной насыпью, с тем чтобы русские не застали нас врасплох. Пока что они не проявляли желания втягивать нас в интенсивную перестрелку. И это также указывало на намерение перейти в масштабное наступление.

К раннему утру мы перевезли тяжелораненых обратно за «детский дом». Мы уже стали для пехотинцев «мастерами на все руки», избавив их от еще больших потерь. Однако личный состав роты уже сократился до 10–12 человек. Почти каждую ночь я ездил на командный пункт полка за «детским домом» и просил командира укреплять позиции на нашем участке и рыть с этой целью по ночам траншеи.

К сожалению, мои предложения не встречали одобрения. По моему мнению, все уже и так видели, что здесь — самое слабое место нашего фронта. Но майор Хаазе всегда беспокоился только о двух своих батальонах в «ботинке», [95] а ведь он должен был видеть, что далее на восток нам приходится прикрывать пограничный участок между двумя дивизиями. Противник любит выбирать такие участки для наступления.

После того как дома сгорели до тла, ситуация становилась практически безнадежной для пехоты в случае наступления русских на автодорогу из «восточного мешка». Отныне эти три дома могли рассматриваться как развалины трех домов.

Я, наконец, смог организовать размещение взвода из четырех хорошо замаскированных штурмовых орудий на одном уровне с «детским домом», но к востоку от него. Три 2-см счетверенных зенитных орудия также заняли позицию в 100 метрах за нашей усадьбой.

Когда вышел из строя радиопередатчик, мы поехали к «детскому дому» и взяли взамен новый. Мы также рискнули взять провизии при лунном свете. Я мог слишком увлечься этим делом. Все было бы кончено, если бы мы потеряли машину во время этого предприятия. Но что мне оставалось делать?

В конце концов, я должен был помочь людям настолько, насколько возможно. Они были благодарны за это и передавали нам свои наилучшие пожелания по прошествии долгого времени после этого, когда мы действовали уже на совершенно другом участке.

Мы также беспокоились за своего верного Бирманна. Каждое утро он пунктуально появлялся с горячим кофе, несмотря на то что рисковал головой, отправляясь в такую поездку. У нас просто язык не поворачивался сказать ему, что мы предпочли бы отдохнуть, а не пить кофе. Дело в том, что русские сопровождали каждую поездку Бирманна порциями ураганного огня. Однажды утром ему еле удалось спастись. В поездке он попал под два взрыва. В конце концов он послушался моего совета и стал обходиться без «опасного» кофе. Пехотинцы и зенитчики тоже были довольны. Ведь всегда проходило добрых полчаса с тех пор, как появлялся автомобиль Бирманна, до того момента, как иваны снова успокаивались и прекращали палить, как ненормальные. [96]

Во время одной из таких ночей в нашем бункере произошло интересное событие. Я сам стал центром внимания. Надо сказать, что каждую ночь нас посещал «незваный гость», так называемый «калека», или «швейная машинка». Так мы называли русские бипланы. Эти самолетики летали взад-вперед за фронтом, причем так низко, что мы почти могли дотянуться до них рукой. Помимо ручных гранат и мин они сбрасывали небольшие бомбы.

Эти машины можно было также назвать «бомбардировщики-колымаги», потому что мотор всегда начинал вибрировать перед тем, как летчик что-либо сбрасывал. Он крепко зажимал между колен ручку управления, когда делал это. Поэтому мы уже знали: сейчас что-нибудь будет сброшено — и готовились к этому, если, конечно, не спали.

Однако как-то ночью мы крепко спали, когда показалась одна из этих странных «птиц». Случайно одна из бомб, упав прямо у края бункера, подняла большое облако пыли. Двое ребят были легко ранены осколками. Все выскочили из убежища, но, увидев, что меня нет снаружи, вернулись. Они обнаружили, что я лежу, как убитый, и стали раздевать, чтобы посмотреть, не задело ли меня. И пока они меня раздевали, я проснулся. На мне не было ни царапины. Я спал так крепко, точно убитый. Так может спать только совершенно вымотанный человек.

Сегодня все это может показаться невероятным, но даже самого недоверчивого легко убедит мой фельдфебель Кершер. Даже сегодня он все еще любит вспоминать этот, в сущности курьезный, случай. Фронтовикам не нужны ни кровать, ни снотворное, чтобы крепко спать.

Жизнь в танке неделями кряду не является чем-либо особенным, о чем нужно много разглагольствовать. Достаточно лишь немного фантазии, чтобы представить себе, как это было в реальности. Ограниченное пространство и дикий холод скоро дают о себе знать. Наше здоровье подвергалось невероятным испытаниям. Мы и не хотели в этом признаться даже самим себе, однако результаты проявились позднее. [97]

Влага от нашего дыхания вскоре замерзала и превращалась в толстый белый ледяной нарост. Если кто-нибудь из экипажа засыпал и прислонялся головой к стенке танка, то волосы фактически примерзали к ней, когда он просыпался. До определенной степени мы могли согреться, съежившись и дрожа всем телом.

Пехотинцы на своих позициях едва ли завидовали нам. Наши движения в танке были ограничены, и у нас отсутствовала возможность погреться у печки. Поэтому я не удивился, когда однажды подхватил плеврит, как позднее установил врач. На моей левой ноге, которая часто упиралась в стенку танка, появились пятна обморожения.

Обманчивое затишье перед бурей продолжалось до 15 марта. В тот день в нас попала мина. До сих пор нам всегда удавалось избежать попадания благодаря умелому маневрированию. Я радировал в роту, что пробит и протекает радиатор. К счастью, две машины только что вернулись из ремонтной мастерской и были на ходу. Они смогли вытащить нас на следующее утро. В предыдущие два дня русские появлялись из глубины своего плацдарма каждый раз со все более тяжелым вооружением. Однако они не очень часто открывали огонь, и мы решили, что они просто пристреливали свои орудия. Пехотинцы слышали за линией фронта часто раздававшиеся звуки двигавшихся гусеничных машин. Полагали, что это были тракторы, подтягивавшие артиллерийские орудия. Во всяком случае, поразительная тишина предыдущих двух дней настораживала.

К вечеру фельдфебель Kepшep отбуксировал мою машину назад в наше убежище. На следующее утро, 16-го, обер-фельдфебель Цветти прибыл с двумя машинами, чтобы вытащить нас. Еще до того, как рассвело, я отправился с ним к «крестьянскому дому» и сориентировал его на местности. Затем, буксируемые Кершером, мы отправились по направлению к «дому».

Мы были необыкновенно счастливы, что могли, наконец, несколько дней передохнуть, помыться и вволю поспать. Двигаясь параллельно линии фронта вдоль «западного мешка», мы проехали мимо места, где [98] находились три машины под командованием обер-фельдфебеля Геринга. Это было там, где трасса сворачивала на север, к автостраде.

Его позиция была более выгодной, чем наша в «восточном мешке». Экипажи устроились на ночь на кладбище. Танки были поставлены прямо у кладбищенской стены, и люди ночевали в могильном склепе, который был облицован кирпичами и укреплен балками. С точки зрения человека из мирного времени это можно рассматривать как кощунство. Но законы войны сплошь и рядом попирают законы мирного времени. Люди были рады втиснуться в промерзшую землю любым доступным путем. Тот, кому не повезло и довелось позднее попасть в плен к русским, имел возможность стать свидетелем проявления еще большего кощунства на кладбищах.

Наша база передовой поддержки и командир роты располагались в то время в Силламяэ, городе, расположенном прямо на побережье Балтийского моря, примерно в 25 километрах к западу от Нарвы и к северу от автострады. Прежде всего мы поприветствовали всех товарищей по роте. Мы давно не виделись, и они едва нас узнали с нашими бородами.

Они уже разогрели для нас сауну, которая находилась прямо на берегу. Нам просто не терпелось помыться, чего мы не делали так долго. Потом я был с докладом у командира роты. Его танк стоял рядом с домом перед окном, чтобы защищать от осколков. Он оказал мне не слишком радушный прием.

— Опять вы без галстука. Неудивительно, что мне постоянно приходится кого-то отчитывать, если вы подаете такой плохой пример. Откуда возьмется уважение к нам, если мы позволяем себе так выглядеть!

Следует заметить, что я всегда носил лишь черное кашне. Я знал, что фон Шиллер этого не любил. Его речь нельзя было назвать строгой, но говорил он вполне серьезно. Я сказал:

— Если уважение ко мне подчиненных целиком зависит от того, есть ли на мне галстук, то, значит, со мной что-то неладно. [99]

Я знал фон Шиллера с того времени, когда был новобранцем. Он сразу же предложил мне обращаться к нему на «ты» после того, как мы прибыли в Россию с 502-м батальоном. Он был моим единственным командиром в батальоне, но, фактически, никогда не отдавал мне приказа, зная, что я всегда действую по собственному усмотрению, во всяком случае, когда предоставлен самому себе, а на фронте так происходило все время.

Причиной нашего обращения друг к другу на «ты» было также то, что мне постоянно приходилось находиться на рубеже позиций. В присутствии сослуживцев из нашей роты я соблюдал военный этикет, и «ты» уже не употреблялось. Я всегда находился между ротой и ее командиром и должен был посредничать то для одной стороны, то для другой.

Тот, кто утверждает, что никогда не испытывал подавляющего чувства страха, точно никогда не был на фронте. Предпосылкой для храбрости является страх, так же как страх смерти и неопределенности вслед за земным существованием являются предпосылками для зарождения и существования любой религии. Истинная храбрость состоит в преодолении страха собственной смерти через еще большую решимость быть примером своим солдатам и поддержать их.

Наверное, не было среди нас человека, который бы не боялся. Перед некоторыми боевыми операциями я чувствовал себя не лучшим образом. Но как только танк начинал движение, мне было не до того, чтобы думать об опасности. После того как производился первый выстрел, нервы успокаивались сами собой. Все шло шыворот-навыворот, если мы волновались. В ходе боя я частенько передавал другим свое внутреннее спокойствие шуткой во время краткого сеанса радиосвязи.

Фон Шиллеру не стоило бы удивляться известию, что подчиненные его не любят, поскольку он не смог произвести на них впечатление в бою. Вследствие этого никто не выносил его высокомерия. Вероятно, оно выполняло для него роль своего рода самозащиты. Мы были слишком хорошо знакомы, чтобы друг друга обманывать. Я [100] прощал ему поступки, которые вряд ли мог простить другой близкий знакомый. Нельзя было требовать такой же терпимости от солдат. В конце концов, то, что они воевали на фронте, не щадя самой жизни во имя родины, считалось само собой разумеющимся.

Иногда его критика бывала вполне оправданной. Был постыдный случай, касающийся использования кодов по радио. Фон Шиллер кратко излагал мне ситуацию на плацдарме. Он посмотрел на меня с укором и сказал:

— Этим играм по радио в открытую нужно положить конец! Ты подвергаешь опасности не только своих людей.

Я благоразумно промолчал; он конечно же был прав. Я не умел, или, вернее, просто не хотел привыкать к глупым кодовым названиям. Во время какой-нибудь операции я должен был говорить по радиосвязи: «Ночной колпак», это «Тетерев» и подобные этому послания. Нашим ребятам гораздо больше нравилось обращаться друг к другу по именам. Я, естественно, пользовался кодовыми названиями, когда радировал в батальон и пункт снабжения. Однако к людям на фронте я обращался по настоящим именам. Еще более небрежными были неофициальные переговоры по радио.

По радио часто можно было услышать: «Какой пароль у курильщиков?» Это означало, что сигареты опять стали редкостью, и Отто Кариус должен доказать, что он настоящий друг. Следует заметить, что меня хорошо снабжали из дома. От десяти до пятнадцати пачек сигарет доставляли с каждой почтой. Я тут же раздавал пачки по танкам. На пачках были короткие приветствия каждому. Эти приветствия солдаты тщательно сохраняли.

Русские конечно же подслушивали. Поскольку передача велась открытым текстом, они, слыша имена одних и тех же людей, сразу узнавали, что «тигры» появились в том или ином месте. Кодовые названия менялись самое позднее по прошествии нескольких дней, в то время как наши имена, естественно, оставались теми же. И иваны в любом случае обратили бы внимание, если бы мы, скажем, ушли из Невеля и появились у Нарвы. Мы были у них бельмом на глазу. [101]

Однажды, например, они обратились с помощью громкоговорящей радиоустановки в «восточном мешке» у Лембиту к нашей пехоте с предложением выдать меня им в обмен на тридцать пленных солдат. Они призвали наших солдат усмирить «кровожадного пса», который постоянно заставляет их держать оборону! Мои товарищи из пехоты дали парню поговорить совсем недолго. И когда стало уже совсем невмоготу, расстреляли радиоустановки. Русским, кажется, чем-то понравилось это неуместное выражение «кровожадный пес». Они упорно продолжали вновь и вновь вещать через громкоговоритель, что свидетельствовало об уважении к нашему батальону.

После того как меня ранило у Дюнабурга, русские объявили по радио, что я убит. Советский офицер, представивший утерянный планшет с моим именем в качестве доказательства своего успеха, был награжден. Мой фельдфебель сообщил мне об этом в письме, чтобы меня подбодрить. Ведь всем известно, что тем, кого выдают за мертвых, часто удается прожить дольше других.

Мы, естественно, наслаждались своим неожиданным вынужденным отдыхом. Сауна дала нам возможность снова почувствовать себя людьми, и мы словно заново родились. Благодаря этой возможности я также избавился от своего плеврита и вновь был совершенно здоров. Однако мы не имели понятия, насколько долгим будет наш отдых.

На фронте всегда хочется воспользоваться временными благами, прогоняя прочь мысли о том, что будет «потом» и «как долго». Только мы успели привыкнуть к уютному теплому помещению, как пришло донесение от обер-фельдфебеля Цветти, что радиатор на его «тигре» тоже потек и повреждена ходовая часть второй машины. Наверное, русские были вполне удовлетворены, повредив три наши машины. Известно, что у них был зуб на «тигры».

Пока что Цветти оставался в деревне. В случае боевых действий он, по крайней мере, мог оказать пехоте огневую поддержку. Я пошел к своим ребятам из технической [102] обслуги, чтобы посмотреть, как продвигается ремонт моего радиатора. Я не сомневался в том, что мы просидели без дела достаточно долго.

Работу, которой занимались люди из ремонтного взвода, нельзя описать, используя привычную терминологию.

В наши дни то, что они делали руками, охарактеризовали бы как нечто, находящееся за пределами человеческих возможностей. Эту самоотверженную работу за линией фронта нельзя было организовать одними приказами. Наоборот, она предполагает внутреннюю убежденность и стремление помочь войскам на фронте всеми доступными способами.

Обер-фельдфебеля Дельцайта, командира ремонтного взвода, никак нельзя было назвать человеком, с которым легко поладить. Его положительные стороны были скрыты за очень грубой наружностью. Он часто так донимал своим ворчанием, что его подчиненные старались поскорее переодеться в рабочую форму.

Подобным же образом он относился и к своему начальству, но мы не могли себе представить, что произошло бы, если бы его подчиненные позволили то же самое проделать в отношении его.

Дельцайт, первоклассный профессионал, использовал все свои способности, чтобы привести в норму поврежденную машину. Он был также и хорошим товарищем, который никогда не оставлял своих людей в беде. Положение дел в его взводе было гораздо более благополучным, чем во всех других.

Люди из ремонтного взвода во время боевых действий работали днем и ночью и конечно же не уступали в стойкости солдатам на фронте. Если Дельцайт обещал отремонтировать машину к определенному времени, на него можно было рассчитывать. Люди именно такого склада нужны на фронте. И разве имело большое значение, что кто-то несколько груб от природы? Люди сладкоречивые и любезные не годятся там, где нужно показать, на что ты способен.

16 марта 1944 года наш друг Дельцайт действовал в своей взыскательной и заслуживающей доверия манере. [103] Посетив бункер ремонтного взвода, я узнал, что мой танк будет готов к полуночи.

Это значило, что не оставалось никаких помех для того, чтобы и другие танкисты заступили на смену. Наш «прогул» длился ровно 24 часа, но мы хорошо его использовали. Я сообщил экипажу Кершера, что им не следует полностью распаковывать свои вещи. Напротив, они должны держать все наготове и ложиться, чтобы успеть поспать в комфорте несколько часов.

Тем временем остальные две роты и штаб батальона были направлены в район Плескау (Пскова. — Пер. ). Мы остались одни на позиции у Нарвы. И так уж случилось, что мне больше не довелось вновь увидеть майора Йеде.

Он был награжден Рыцарским крестом 15 марта, а затем переведен командовать школой унтер-офицеров в Эйзенахе. Это означало признание заслуг и подъем на несколько ступенек по карьерной лестнице, но отъезд, конечно, дался ему нелегко.

Нам тоже не хотелось, чтобы он уезжал, потому что у нас с ним были такие прекрасные отношения. Товарищи, которые присутствовали, когда одновременно отмечали его Рыцарский крест и отъезд, потом рассказывали мне, насколько тяжело было для Йеде расставание с 502-м батальоном.

Он не мог сдержать слез, когда каждый из сослуживцев пожимал ему руку. После войны я окольными путями узнал, что русские привлекли его к так называемому «суду за военные преступления» в Эйзенахе. Мне так и не удалось получить информацию о вынесенном вердикте. К сожалению, все следы его оказались потеряны.

Вечером мы долго сидели с фон Шиллером за бутылкой доброго шнапса. Он не мог понять, почему я хочу прилечь перед отъездом. Он не сильно ошибся, когда сказал, что мне представится благоприятная возможность отдохнуть на фронте, несмотря на неудобства.

Конечно, иваны тоже кое-что добавляли в этом отношении. Нам было слишком хорошо известно, что обманчивому затишью скоро придет конец. Так что я покинул своего ротного командира и лег спать. Мы собирались [104] отправиться в четыре часа утра. Таким образом, наши товарищи могли заступить на вахту до рассвета и получить свою подлатанную машину не на виду у русских. Я дал указание караульному разбудить меня. К сожалению, я не принял во внимание его «деликатность». Когда сам Кершер в конце концов около пяти часов пришел ко мне, я все еще пребывал в глубоком сне. Караульный упрямо твердил, что будил меня, как было приказано, и я даже ему отвечал, но теперь не хочу в этом признаться. К тому же я был с похмелья. Усугубляя ситуацию, я накричал на ни в чем не повинного караульного и помчался к своей машине. Все уже меня там ждали. Времени было в обрез.

Мы прибыли к позиции Цветти в восьмом часу. Он успел исчезнуть перед самым рассветом. Связь с пехотой оказалась в полном порядке, а комбат сказал мне, что на фронте спокойно, поэтому я сразу же пошел спать. Если бы мы понадобились, то всегда были под рукой. Солдатам на фронте также было спокойнее, когда мы не мозолили глаза рядом, давая русским повод начать бешеную пальбу.



Аватара пользователя
Автор темы
Gosha
Сообщений в теме: 17
Всего сообщений: 13503
Зарегистрирован: 25.08.2012
Откуда: Moscow
 Re: «ТАНКО-БОЯЗНЬ»

#6

Сообщение Gosha » 13 окт 2019, 18:17

Foxhound:
13 окт 2019, 18:05
Нас повсюду восторженно встречало население Литвы. Здешние жители видели в нас освободителей. Мы были шокированы тем, что перед нашим прибытием повсюду были разорены и разгромлены еврейские лавочки. Мы думали, что такое оказалось возможно только во время «хрустальной ночи» в Германии. Это нас возмутило, и мы осудили ярость толпы. Но у нас не было времени долго размышлять об этом. Наступление продолжалось беспрерывно.
Действительно вся Прибалтика была утеряна к началу июля 1941 года за исключением Города под Липами - Лиепаи.


Вероятности отрицать не могу, достоверности не вижу. М. Ломоносов

Foxhound
Сообщений в теме: 5
Всего сообщений: 244
Зарегистрирован: 20.07.2019
Образование: школьник
 Re: «ТАНКО-БОЯЗНЬ»

#7

Сообщение Foxhound » 13 окт 2019, 18:21

Вскоре после рассвета я был разбужен более грубо, чем мне хотелось бы. Будильником на этот раз оказались русские. Среди голубого неба они создали огневую завесу, не оставлявшую места воображению. Она покрыла весь фронт нашего плацдарма. Только Иваны могли устроить подобный огневой вал.

Даже американцы, с которыми я позднее познакомился на западе, не могли с ними сравниться. Русские вели многослойный огонь из всех видов оружия, от беспрерывно паливших легких минометов до тяжелой артиллерии. Они показали нам, что в последние несколько недель зря времени не теряли, и им было не до сна.

Весь участок 61-й пехотной дивизии был накрыт таким огневым валом, что мы подумали, будто на нас [105] обрушился ад. Мы оказались в самом центре всего этого, и было совершенно невозможно добраться из убежища до своих танков.

Когда мы уже были готовы сделать рывок после очередного залпа, свистящий звук следующего снаряда заставил нас отступить к входу в бункер. Из-за интенсивности огня было невозможно понять, где находилась главная цель атаки. В конце концов, то, что русские атаковали, уже не было секретом. Естественно, линия полевых укреплений пехоты была взломана после того, как интенсивность огня усилилась. Все взлетело на воздух. Мы полагали, что русские атаковали на нашем участке у Лембиту. Но нам также приходилось считаться с возможностью быть окруженными пехотой противника, прежде чем мы успеем влезть в свои танки.

Русские перенесли огонь дальше на север после длившегося добрых полчаса обстрела, показавшегося нам вечностью. Мы запоздало запрыгнули в свои танки. Атака русских, как видно, была в самом разгаре. Небо над нами также ожило.

Самолеты непосредственной авиационной поддержки, которые совсем не давали о себе знать в предыдущие недели, вновь объявилась над нами. Самолеты пролетали так низко, что у нас создавалось впечатление, будто они хотели снять с нас и унести с собой головные уборы. Они с ревом носились вокруг этого района и сбросили дымовые авиабомбы к северу от наших позиций, для того чтобы ослепить артиллерийских наблюдателей.

Судя по всему, иваны запланировали что-то достаточно грандиозное. Вероятно, они хотели в тот день продвинуться к побережью, чтобы отрезать наш плацдарм на нарвском фронте с тыла. Тогда в окружении оказались бы отдельные подразделения бронетанкового корпуса СС, дивизии «Фельдхернхалле» и пехоты Венглера. Для нас было важно, находимся ли мы в «мешке» или за его пределами. Между тем ситуация стала в высшей степени критической. Незадолго до 10 часов несколько отрядов пехотинцев пробежали мимо меня в западном направлении. Затем появилась 37-мм [106] противотанковая пушка с двенадцатитонным тягачом. После этого появились еще 20–30 человек, все без оружия.

Все происходило на фоне непрекращающегося заградительного огня противника. И хотя мы находились всего примерно в 30 метрах в лесу, они не обратили на нас никакого внимания. Мне пришлось бежать к ним, чтобы узнать, что все три опорных пункта оставлены. Одно из штурмовых орудий к востоку от «детского дома» горело, а другое отступило.

Русские танки и пехота уже рвались к автостраде. Нельзя было терять ни минуты. Было ясно, что они наступали на север значительными силами с тем, чтобы расширить участок прорыва на нашем плацдарме на Нарве.

Я сразу же быстро двинулся по направлению к усадьбе. Кершер шел сразу за мной, и я повернул, чтобы он оказался слева. Он должен был сосредоточиться на том, что происходило на открытой равнине. Русские двигались вперед силой до полка к северу от наших опорных пунктов. Пять «Т-34» на полной скорости приближались по автостраде. Шестой русский танк уже почти достиг «детского дома», прежде чем мы его заметили. Но прежде я обратил внимание на пять противотанковых пушек на железнодорожной насыпи, угрожавших нашему флангу. В тот момент они были самым опасным противником. Вскоре я с ними разделался, но успел при этом получить несколько попаданий в ходовую часть. К счастью, ни одно из них не вызвало серьезных повреждений.

В то время как мой наводчик унтер-офицер Крамер вел огонь по русским противотанковым пушкам, я посмотрел налево, и как раз вовремя. Я увидел, как «Т-34» развернулся, когда мы показались, и направил пушку почти прямой наводкой на Кершера.

Ситуация достигла критической точки. Все решали несколько секунд. Нам повезло, что русские действовали, задраившись наглухо, как делали всегда, и не успевали достаточно быстро оценить характер местности. Кершер тоже не заметил танка, потому что тот приближался практически с тыла. Он проходил мимо него на расстоянии не более 30 метров. [107]

Я успел вовремя передать Кершеру: «Эй, Кершер, «Т-34» сзади тебя, берегись!» Все произошло в мгновение ока. Кершер встретил русских выстрелом в упор. Они завалились в воронку от бомбы и не вылезали.

У нас появилась возможность перевести дух. Если бы у иванов выдержали нервы и они открыли огонь, то, вероятно, нам обоим была бы крышка. Однако остальные пять танков «Т-34» не открыли огня — как видно, не могли взять в толк, кто их подбил и откуда стреляли.

Всем советским танкам нужно было по очереди миновать железнодорожный переезд, прежде чем получить возможность как следует развернуться. Этот маневр, естественно, значительно оттягивал их атаку. Мы появились слишком рано, им не хватило всего нескольких минут. По этой же причине мы не могли достать своими выстрелами остальные танки, двигавшиеся по противоположной стороне железнодорожной насыпи.

Русские сразу отступили под защиту заболоченного леса, когда мы стали вносить сумятицу в их ряды. Пехота неприятеля большей частью также успела отойти, пока мы возились с его противотанковыми орудиями и танками.

Наши опорные пункты, естественно, были полностью оставлены. Не было видно ни одного немецкого пехотинца на всем участке между Лембиту и тем местом, где железнодорожная насыпь исчезала в лесах.

Только пулемет на правом фланге дивизии «Фельдхернхалле» под вечер вновь открыл огонь. Мы вскоре добрались до нашей прежней линии фронта, где были одни развалины, и оказались одни на равнине. Мое донесение о том, что опорные пункты оставлены нашей пехотой, почему-то опровергли в дивизии. Под вечер я наконец решил сам съездить в «детский дом». Я хотел, чтобы со мной отправилось хотя бы несколько человек, чтобы занять опорные пункты, на которые до этого мы не допустили противника. Но к тому времени, когда люди, наконец, прибыли, русские под покровом темноты уже захватили передовые разбитые укрепления. В целом тот день принес нам всевозможные разочарования в связи с начальством, находящимся в тылу. [108]

Тем временем после получасового заградительного огня после полудня русские при поддержке бронетехники вновь атаковали наш сектор. Мы отразили и эту атаку и смогли подбить еще пять «Т-34» и один «КВ-1». Подбитые танки иногда бывают весьма коварны. Нам случалось один раз пригибаться, когда взорвались несколько танков и в воздухе пронеслись разные металлические обломки. Меня бесило, что нашу артиллерию невозможно было убедить открывать заградительный огонь. Следует отметить, что наблюдатели были уничтожены, и в дивизии создавалось ложное впечатление, будто в развалинах есть войска.

В результате наши собственные войска должны были оказаться в районе заградительного огня. Через полтора часа русские снова готовились к атаке крупными силами у железнодорожной насыпи. Я не мог гарантировать, что смогу отразить третью атаку из-за ограниченного числа боеприпасов.

Тем временем я получил третий танк и попросил своего командира роты тоже подъехать на своей машине. Он уже неоднократно радировал мне, что находится прямо позади меня на краю леса. Однако я ни разу даже мельком его не увидел, а позднее узнал, что его танк вовсе не направлялся к нам.

И опять у меня нашлось предостаточно причин для того, чтобы злиться на своего командира. Но я ничего не говорил, потому что был рад уже тому, что фон Шиллер, по крайней мере, смог добраться до артиллерии, чтобы та, наконец, открыла заградительный огонь. Он велся так умело, что были уничтожены русские, находящиеся на исходных позициях для наступления.

Ровно через час иваны сосредоточили войска численностью до батальона для новой атаки при поддержке бронетехники. Они хотели любой ценой захватить наши опорные пункты, но не достигли своей цели и потеряли еще три танка «Т-34».

Именно после этой последней безуспешной атаки русских я оставил два «тигра» у развалин, а сам поехал в командный пункт полка в «детском доме», чтобы доложить [109] о фактическом положении дел. Следует заметить, что там все еще придерживались того предположения, что развалины заняты нашей пехотой.

Именно от меня командир полка узнал об истинном положении дел. Тогда он собрал на совещание свой штаб из нескольких человек. Так как на это потребовалось некоторое время, я должен был в наступившей темноте расположиться примерно в 200 метрах от развалин, чтобы иметь зону обстрела и обезопасить себя от противотанковых групп. Лишь один «тигр» остался возле усадьбы.

Усадьба также оберегалась от проникновения в нее противника, до тех пор пока не прибыли 10 специально отобранных бойцов и не заняли ее. Еще 25 человек рассыпались вдоль трассы позади нас.

Русские не предпринимали попыток новых атак в течение ночи, но могли занять развалины, не встречая сопротивления.

За два часа до полуночи мы вернулись за предметами снабжения. Не прошло и 10 минут после того, как мы прибыли в убежище, как показались оба грузовика тыловых подразделений роты, которые еще после полудня были вызваны на пункт снабжения в Силламяэ.

Гауптфельдфебель Зепп Ригер также прибыл на фронт за компанию с группой снабжения, по случаю удачного дня. Он не преминул поздравить каждого лично из нас с нашим успехом в оборонительном бою. Ригер был отличным парнем, подобных которому редко встретишь. Я думаю, что трудно было бы найти дюжину парней его габаритов во всем вермахте. Он был примером для всех и как солдат, и как человек — умный, не склонный к педантизму, расчетливости, без малейшего намека на скупердяйство. Он удостоился Железного креста 1-го класса как командир танка и командир взвода на фронте.

Он также знал, что, несмотря на какое бы то ни было чувство справедливости, невероятно, чтобы все поступали по совести. Случалось иногда, что некоторые солдаты жаловались, потому что Ригер очень строго следил за имуществом, но он ведь отвечал за это имущество и знал, насколько всего не хватало. Я также не слышал, чтобы он [110] когда-нибудь взял хоть одну сигарету или бутылку шнапса из столовой сверх того, что ему причиталось. Для него на первом месте были боевые части и подразделения. Потом шел персонал ремонтных подразделений, вслед за ним — пополнение и, наконец, тыловые подразделения. Он был мил всем в роте, как начальникам, так и подчиненным.

Как начальник Ригер знал, как снискать к себе уважение, не повышая голос. Все уважали его и признавали за ним правоту. Таким был наш Зепп Ригер. Безусловно, никто из тех, кому когда-либо посчастливилось служить под его началом, не забывал его.

Мы подвезли бензин и боеприпасы к танкам, чтобы пополнить запасы. Для каждого «тигра» требовалось 100 снарядов и 200 литров бензина. Нам пришлось управиться с этой нелегкой работой, прежде чем подумать о горячей пище. Но затем мы переключились на еду и рассказы о случаях на войне. Ригер поведал нам, как они отмечали «наш» день в Силламяэ. Командир роты приказал провести линию связи от приемника на его «тигре» за окном к громкоговорителю полевой радиостанции. Они, таким образом, могли слышать наши радиопереговоры. За каждого уничтоженного, о чем объявлялось, Ригер угощал своих людей шнапсом.

Однако была одна вещь, которую люди не понимали, — почему командир не снисходит до нас, хотя я так часто обращался к нему со срочной просьбой. Они также нелестно отзывались о нем из-за того, что с самого начала не смог обеспечить нам артиллерийскую поддержку. Раздражало еще и то, что он не говорил с офицерами штаба лично, а только по телефону.

Лишь к вечеру, когда я доложил, что позицию больше нельзя удерживать, он, наконец, поехал в корпус на своем автомобиле, чтобы настоять на открытии заградительного огня. И огонь был открыт спустя полчаса. Поведение командира вызвало взрыв негодования.

Я приложил все усилия к тому, чтобы успокоить товарищей. Я, конечно, был разочарован и фон Шиллером. Однако сказал ребятам, что нам нет нужды выражать свои [111] эмоции постфактум. В конце концов, мы совершенно самостоятельно позаботились о деле, а заградительный огонь был открыт как раз вовремя.

Ближе к полуночи мы поехали назад к развалинам, чтобы оказать нашей пехоте моральную поддержку. Я заскочил в «детский дом», где поговорил с командиром полка о планах на следующий день. Мы условились отбить развалины в утренних сумерках.

В любом случае следовало попытаться сделать это, с тем чтобы русские не могли угрожать нам на нашей стороне железнодорожной насыпи из двух нагромождений руин. При этом положение стало бы еще более ненадежным. Для запланированной нами контратаки мы взяли дополнительно еще 16 человек из наших и без того ограниченных сил.

Около 5 часов мы сосредоточились для проведения атаки в Тыртсу, местечке, обозначенном небольшой точкой на карте между «детским домом» и Лембиту. С фельдфебелем Кершером и со мной было еще 16 человек.

Атака началась ровно в 5 утра. Было еще, конечно, совершенно темно. Фельдфебелю Груберу предстояло точно определять местонахождение русских во время нашего штурма. Сначала мы вели огонь прямой наводкой по западным развалинам из трех наших танков. Затем мы двинулись прямо на них, и восемь моих солдат заняли их. Атака имела полный успех, а мы могли пожаловаться только на то, что один из наших людей получил ранение. По сравнению с ней атака на восточные развалины возле железнодорожного переезда была более трудной. Он, похоже, был чрезвычайно важен для иванов. Фактически они в течение ночи установили 5 противотанковых орудий, 2 полевых орудия и 57-мм зенитное орудие. Нам пришлось некоторое время с ними повозиться.

Следует отметить, что это было характерно для русских. Если они закреплялись где-нибудь всего на несколько часов — особенно ночью, — то как муравьи таскали технику и вгрызались в землю, точно суслики. Мы постоянно с этим сталкивались, но так и не смогли понять, как они, собственно, это делали. [112]

Несмотря на все усилия, нам не удалось отбить второй опорный пункт. Во время нашего огневого боя иваны начали контратаку с двумя своими «Т-34» и небольшим пехотным подразделением.

Мы смогли их отбросить и в ходе боя подбить их танки. Вскоре после этого они начали вести по нас огонь из артиллерии и минометов крупного калибра. Мы потеряли двух человек убитыми, и еще двое получили ранения. Четверым оставшимся было просто невозможно захватить опорный пункт, не говоря уже о том, чтобы его удержать. К сожалению, пехотный командир, штабной лейтенант, был убит, когда шел на штурм развалин с криком «Ура!».

Русские продолжали вести беспрерывный пулеметный огонь. Они ни при каких условиях не могли себе позволить сдать позицию на нашей стороне железнодорожной насыпи. Бегство назад было бы еще более безнадежным, чем удержание позиции, поскольку тогда они оказались бы без укрытия в нашем секторе обстрела.

Пока что мы должны были заняться ранеными. Под прикрытием обоих «тигров» подошли как можно ближе, чтобы погрузить раненых, не опасаясь пулеметного огня. Русские, наверное, потеряли от 30 до 40 человек убитыми, однако развалины, за которые шел бой, продолжали оставаться в руках противника и в последующие несколько дней.

Вскоре после полудня, вслед за пятнадцатиминутной огневой завесой, русские попытались отбить опорный пункт и усадьбу. Они атаковали силами до одной роты при поддержке бронетехники, но были отброшены назад, неся тяжелые потери в пехоте и потеряв один «Т-34» и один «Т-60».

Наконец, они, наверное, подумали, что для этого дня достаточно, и не тревожили нас вплоть до следующего утра. Когда мы вернулись вечером в свое убежище, уже прибыли машины снабжения.

Опять возникли проблемы с нашим командиром. Наши люди были выведены из душевного равновесия его поведением. Я передал по радио просьбу прислать машину, чтобы съездить ночью на командный пункт 61-й [113] пехотной дивизии. Мне не хотелось топать на полковой командный пункт пешком, преодолевая расстояние 8 километров туда и обратно по пересеченной местности. Ехать на танке было нежелательно, чтобы не привлекать внимания русских. Кроме того, мой экипаж заслуживал небольшого отдыха, раз представлялась такая возможность. Однако автомобиль, о котором я просил, так и не появился. Бирманн доложил, что, вероятно, у командира роты не нашлось свободной машины.

И только после войны я узнал от одного из бывших солдат, который был дежурным на командном пункте роты, что фон Шиллер несколько раз по вечерам ездил к знакомой женщине, которую привезли с собой из Нарвы.

Так вот по какой причине ему нужна была машина! И знай я об этом тогда, наверняка пришел бы в ярость. Однако этот факт скрывали от меня в течение всей войны, чтобы не доводить до белого каления.

Шок у моих подчиненных вызвало и то, что 2-я рота 502-го батальона «под командованием обер-лейтенанта фон Шиллера» была отмечена в ежедневной сводке вермахта. Ведь командир не внес никакого вклада в наш успех. На этот раз людей было трудно успокоить. Я объяснял им, что вся рота отмечена таким образом, в противном случае был бы упомянут лишь один взвод. Если разобраться, то вся рота причастна к нашему успеху.

Хорошо еще, что я ничего не знал о вопиющем нарушении — использовании автомобиля для «увеселительных поездок». Иначе конечно же и не пытался успокоить своих ребят. Следует отметить, что мы были вознаграждены другим образом: специальным упоминанием в ежедневном приказе по корпусу, который объявлялся во всеуслышание.

В этом приказе были названы только наши танки. Было подчеркнуто, что благодаря активным действиям и проявленной инициативе мы пресекли прорыв русских на побережье и предотвратили возможное отсечение всех боевых частей к востоку от «детского дома». Кроме того, мы удержали восстановленную линию фронта без поддержки пехоты. [114]

Иваны не давали нам передохнуть, стремясь атаковать фланги и окружить плацдарм на Нарве любой ценой. Около полудня 19 марта противник атаковал на западном направлении из «восточного мешка» после артиллерийской и минометной подготовки. Он хотел отрезать южную часть «ботинка», которая до сих пор удерживалась нами. Затем намеревался соединить «восточный мешок» с «западным мешком» и создать плацдарм для дальнейшего наступления.

Мы подбили шесть танков «Т-34» и один «Т-60» и уничтожили 76, 2-мм противотанковое орудие. Несмотря на все это, русские успешно прорывали нашу линию фронта.

Даже прежде чем наша пехота успела перейти в контратаку, нам пришлось вмешаться в экстренной ситуации еще в одном месте. Из опорного пункта к северу от железнодорожной насыпи поступило донесение, что 4 самоходных орудия русских установлены на дальней стороне железнодорожного переезда на небольшом лесном пятачке. Кроме того, два русских танка подтянулись справа от переезда. Фельдфебель Кершер и я прибыли как раз вовремя, потому что пехоту уже охватила паника. Кроме наших «тигров», под рукой не было никакого противотанкового оружия.

Нам удалось подбить вражеские танки прежде, чем они перешли в атаку, и мы вовремя оттянулись назад, чтобы поддержать контратаку нашей пехоты на юг. Мы действовали из пункта 39. 9 (вдоль дороги от «детского дома» до «подошвы ботинка»).

Заболоченная местность там доставляла нам массу проблем. Было просто невозможно передвигаться вне дороги. Только огневой поддержкой могли мы помочь своим товарищам из пехоты сдерживать противника. Ведение боевых действий среди болот — дело не из приятных, оно не приносит удовлетворения ни одному танкисту.

Через три часа противник был выбит, и наша пехота снова оказалась на прежних позициях. Один из офицеров заслуживает того, чтобы быть упомянутым особо. Майор [115] Хаазе во главе своего батальона штурмовал позиции русских с впечатляющим натиском и мужеством.

Такого рода действия напомнили мне об историях, которые рассказывал мой отец о том, как в Первую мировую войну офицеры с обнаженными клинками шли в атаку впереди своих солдат. В ходе атаки мы смогли уничтожить еще два «Т-34». Но русские следующим утром, на заре, снова атаковали у Лембиту силами до роты. Они были отброшены назад после часового боя. Та же участь постигла атаку, предпринятую около полудня. И опять они потеряли два танка и 45-мм противотанковое орудие, но все не сдавались. Выбрали непривычное время для того, чтобы атаковать, и обрушились на наши позиции в три часа утра. Мы только сонно отстреливались в темноте, и противнику, наконец, удалось захватить развалины в центре.

Мы были научены горьким опытом отпора, который получили у железнодорожной насыпи, и на этот раз не стали тянуть. Я провел контратаку с десятью пехотинцами, и спустя два часа развалины в центре опять были в наших руках, и мы на них закрепились. Несмотря на то что мы оставили русским не много времени, они успели подтянуть две 76,2-мм противотанковые пушки, которые поначалу доставили нам немало хлопот.

Отбитый ряд развалин укреплений в центральной части имел решающее значение. Будь они потеряны, и усадьба тоже не продержалась бы долго. Весь фронт обороны на нашем участке был бы развален. Конечно, они были столь же важны и для противника.

Русские возобновили атаку через два часа. Развалины в конце концов пришлось снова оставить после того, как четыре пехотинца, в том числе командир опорного пункта, были убиты. Оставшиеся шесть человек не могли сдержать русскую пехоту и укрылись в усадьбе.

Тогда мы со всеми тремя танками расположились вокруг усадьбы. Ее нужно было удержать любой ценой. Поскольку радиостанция пехоты была разбита прямым попаданием, я отправил фельдфебеля Грубера на танке на командный пункт полка за подкреплением.[116]

Пехотинцы не могли возвращаться пешком. Русские и в самом деле играли с нами в кошки-мышки, все время атакуя в том месте, где нас не было. После полудня фельдфебелю удалось подбить еще два русских танка в пункте 33. 7.

До наступления темноты мы начали новую контратаку против центральных развалин. Полчаса спустя они были в наших руках. Эта атака должна была стать нашей последней атакой до того, как позднее мы пойдем в атаку на «восточный мешок» и установим более выгодную линию фронта далее к югу в рамках «операции Штрахвица».

Огромные потери в живой силе и технике заставили русских сделать передышку. Заслуга в этом принадлежала главным образом нашим славным пехотинцам. Она продемонстрировала в эти дни сверхчеловеческие возможности. В количественном отношении она была слишком малочисленна, для того чтобы удерживать свои позиции перед превосходящими силами.

Несмотря на это, пехотинцы постоянно атаковали и выбивали противника с его позиций. Это достижение может оценить тот, кто побывал в подобной ситуации. Словами невозможно описать такую боевую активность.

После того как положение восстановилось, я расставил свои «тигры» на равнине, чтобы прикрывать железнодорожный переезд. Своим артиллерийским и минометным огнем русские вынуждали нас постоянно менять позиции. Мы действовали, не имея никакого укрытия. Противник мог следить за всеми нашими передвижениями, особенно после того, как занял восточные развалины на нашей стороне железнодорожной насыпи. Он не давал нам никакого покоя.

Как всегда бывало в таких ситуациях, я приказал, чтобы ни один танк не давал задний ход, не получая подсказок по радио от соседнего танка. Командир двигающегося «тигра» не мог видеть непосредственно, что происходит позади его танка. Он всегда подвергался опасности застрять, двигаясь назад, особенно потому, что водитель был совершенно «слеп». Путь движения соседнего танка также приходилось все время [117] прослеживать. При движении танка назад гусеничная лента могла соскочить с зубьев ведущего колеса при осуществлении даже легких поворотных движений, особенно в грязи или в снегу. Если это происходило, то танк становился обездвиженным. Не оставалось ничего иного, как разъединять гусеничную ленту.

Несмотря на опыт и постоянные напоминания, это было серьезной проблемой. Попав под обстрел, фельдфебель Грубер вдруг повернул танк назад и направил прямо в воронку от бомбы. Вероятно, он не настроил как следует свою рацию и не видел, как я ему сигналил. Поэтому я не смог предотвратить его въезда в воронку от бомбы.

Только дульный тормоз его пушки выглядывал из воронки. Неожиданно он установил со мной радиосвязь и ругался, как пьяный моряк, по поводу своего невезения. Никто из членов экипажа не мог вылезти, потому что русские, как бешеные, палили по танку Грубера.

Ситуация складывалась не из приятных. Я, конечно, сразу же подумал о «веселенькой» перспективе освобождения танка ближайшей ночью. В довершение всего у моего «тигра» была повреждена муфта, и его нельзя было использовать как тягач. Поэтому нам очень повезло, что в ту ночь Цветти прибыл на фронт в своем только что отремонтированном танке. Вместе с Кершером они вызволили «маленького Макса» и его экипаж из неприятной ситуации. К сожалению, не все прошло гладко.

Русские вновь открыли пальбу при появлении двух танков. Они, конечно, знали, что мы попытаемся вытащить потерпевший аварию «тигр». В течение дня они присматривались к этой дурацкой бомбовой воронке.

Одна из мин, специально приспособленная для борьбы с танками, пробила люк радиста на одном из наших танков. Снаряд ударил почти вертикально, и вся сила взрыва пришлась на ноги несчастного радиста. В последние несколько дней обходилось без жертв, и вот теперь, во время спасения другой машины, жертвой стал этот парень. Он только что прибыл в роту. Ему, [118] наверное, едва исполнилось восемнадцать, и это была его первая боевая операция. В бункере мы наложили бедному парню повязку. Должно быть, он терпел невыносимую боль. Жаловался на боль в левой ступне, еще не осознавая, что ее уже больше не было.

Это ужасное зрелище потрясло меня сильнее, чем все операции нескольких последних дней.

В его глазах я видел смесь надежды и страха. В конце концов, он был еще наполовину ребенок, обнаруживший себя лежащим там, в танке с раздробленной ступней и жуткой болью. Он только бессвязно твердил:

— Господин лейтенант, она, наверное, уже больше никогда меня не увидит! Ой, как сильно болит левая нога! Ее ампутируют? Сможет ли она перенести это? Она уже потеряла двух сыновей, а теперь я... Господин лейтенант, вы напишете ей?

Причитания тяжело раненного юноши, который все время говорил о своей матери, потрясли меня до глубины души. Я устроил его как можно удобнее и позаботился, чтобы его немедленно доставили в полевой госпиталь в санитарной машине.

Я был счастлив, когда узнал, что он выжил. Пришлось ампутировать нижнюю часть левой ноги, но он снова увидел свою мать, и это было главное. Позднее я встретил его в запасном батальоне, и мы очень обрадовались встрече. Кто знает, может быть, нога, которую он потерял, как раз и спасла его жизнь.

22 марта русские в последний раз атаковали пункт 33. 9 в «ботинке». Их атака была отбита, и они потеряли еще 2 танка.

После этого в «восточном мешке», наконец, стало спокойно. В период с 17 по 22 марта мы подбили 38 русских танков, уничтожили 4 самоходных орудия и 17 артиллерийских орудий в ходе тяжелых оборонительных боев, так что могли быть вполне удовлетворены своим успехом.

Единственным пострадавшим был тяжело раненный восемнадцатилетний танкист. Этого тоже могло и не [119] случиться, если бы нам не пришлось вызволять танк Грубера.

Противник предпринял еще одну попытку достичь своей цели. Понимая, что ничего не добьется, атакуя из «восточного мешка», взялся за реализацию идеи высадки десанта с моря. Мы знали об этом намерении из показаний пленных. Даже поезда близ Силламяэ были подготовлены для операции «Морской лев». Под этим кодовым названием проходила операция, включавшая в себя оборонительные контрмеры.

Русские попытались высадиться к северу от «детского дома», у Марекюла. Мы немедленно двинулись к побережью с несколькими танками.

Большая часть десантных судов была уже уничтожена в море противотанковыми пушками дивизии «Фельдхернхалле».

Когда мы прибыли, увидели горевшие суда, которые дрейфовали по воде. Немногим русским удалось добраться до берега, но вскоре они попали в плен за линией нашего фронта. Как мы потом установили, это были прекрасно вооруженные элитные подразделения. По их словам, операция была точно отрепетирована. Она не должна была начаться до тех пор, пока не будет осуществлен прорыв в «восточном мешке». Но даже несмотря на то, что осуществить его русским так и не удалось, они все равно попытались высадить десант, но в результате только пожертвовали хорошими солдатами.

Несмотря на то что русские проиграли, призрак операции «Морской лев» преследовал нас еще долго, особенно по ночам. Однако в оставшееся время нашего пребывания на нарвском участке попыток повторить эту операцию не предпринималось.

В конце марта наши танки были выведены с участка 61-й пехотной дивизии. Мы готовились к новой операции. Она называлась «ликвидация «восточного мешка» и «западного мешка». Ее выполнение было поручено полковнику графу Штрахвицу.

Когда мы сосредоточились в Силламяэ, всем нашим «тиграм» требовался текущий ремонт. [120]

Мятеж в бункере

На тыловой базе на Балтийском побережье нам, наконец, довелось провести несколько дней для ремонта техники и отдыха личного состава. Отдых был просто необходим экипажам трех наших танков. Во время нескольких предыдущих операций они не знали передышки ни днем ни ночью. Несмотря на всю стойкость и желание идти в бой, возможности человека имеют пределы, поэтому нам было необходимо расслабиться. И это удалось. Особенно большое удовольствие я получал от возможности снова послушать по радио хорошую музыку. По этому поводу мы порой препирались с командиром — я любил более серьезную музыку, он же отдавал предпочтение современной легкой музыке.

В нашей зоне отдыха ко мне привязался четвероногий друг — немецкая овчарка Хассо. Фон Шиллер выменял его у военной полиции на бутылку шнапса. Пес стал бесполезным для полиции после того, как сломал себе зубы о кирпич. Хассо, исключительно хорошо выдрессированный, доставлял мне огромную радость. Он легко поднимался по лестницам, поразительно высоко прыгал и даже доставал из воды предметы, несмотря на сильное течение в Балтийском море. Он охранял небольшой лесной участок, пока не была дана директива об освобождении его от службы.

Хассо оказался единственной в своем роде собакой. Он, например, мог по команде бросить кусок мяса, даже если уже держал его в пасти. Он следовал за мной повсюду, клал голову на мои ноги, когда я спал ночью на диване. Если утром ему нужно было облегчиться, он лизал мою руку до тех пор, пока я не просыпался и не выходил с ним. И хотя он был «компанейской» собакой и у него уже было много хозяев, он особенно привязался ко мне, хотя и никогда не забывал того, чему его уже научили. Так что в течение всего времени отдыха у меня были разного рода развлечения. Но моя радость не оставалась неомраченной.

Командир несколько завидовал мне, потому что я отлично со всеми ладил, однако он не завидовал мне в той [121] же мере во всех лишениях, которые сопровождали мои успехи. Он удивлялся нашей «охотничьей удаче», в то время как все еще не смог подбить ни одного танка. Тот факт, что мы, в отличие от него, постоянно в работе, должно быть, ускользал от его внимания. Если два «тигра» в нашей роте были боеспособны, я всегда находился в одном из них. В конце концов, как долго мы были вынуждены держаться в Лембиту, не выполняя никакой задачи, пока, наконец, не заслужили свой кров и еду? Фон Шиллер напомнил мне удачливого охотника, который полагал, что можно просто пойти в лес и подстрелить оленя, который его там дожидается.

Я ладил с ним, когда мы оставались наедине, потому что помнил о его недостатках. Все было нормально и когда я был на операции, а он с ротой на тыловой базе. Однако в Силламяэ часто ощущалась некоторая напряженность. У меня вошло в привычку часто общаться с подчиненными. Это не нравилось командиру. Он придерживался того мнения, что следовало соблюдать дистанцию. Слава богу, что я не считал это необходимым. Я не знал случая, чтобы кто-то относился ко мне «неподобающим образом», поэтому всегда был неким амортизатором между «косой и камнем».

Мне приходилось успокаивать фельдфебелей, когда они жаловались на командиров, а также постоянно убеждать командиров, что наш личный состав — великолепные ребята, на которых можно положиться. Вероятно, из-за ожесточенных боевых действий мои подчиненные были на взводе, и однажды «бомба» взорвалась, причем последствия этого оказались гораздо более серьезными, чем я ожидал.

И более того, именно русские дали толчок тому, что произошло. Они не позволяли нам воспользоваться заслуженным отдыхом даже на наших «резервных позициях» — постоянно вели огонь, и над нами в море летели снаряды их дальнобойной артиллерии, которая находилась к югу от Нарвы. На самом деле они хотели попасть по автомагистрали, но снаряды падали слишком далеко. Когда они пролетали над нашими головами, у нас было ощущение, что [122] они несут с собой крышу. Подобного рода малоприятный огневой вал возникал над нами примерно раз в два часа. Мы слышали приглушенный звук издалека и могли с точностью до секунды вычислить, когда они пролетят над нами и в каком месте. Часовой должен был немедленно докладывать о начале массированного артобстрела. Существовал приказ о том, что все при обстреле должны бежать в подвал дома. Этот приказ был совершенно оправдан, что подтвердил случай, когда русский снаряд упал с недолетом. Унтер-офицер из ремонтного взвода и ротный писарь были убиты осколками, когда направлялись в убежище, но не успели вовремя. Следовательно, предосторожность была совершенно необходима.

Однако фельдфебелей, которые спали в другой комнате, по соседству с нами, коробило, что командир всегда первым прыгал в подвал через дыру в полу, хотя такой спешки и не требовалось. Кроме того, в соответствии с воинской традицией командир должен думать о личной безопасности в последнюю очередь. Ротный связист, фельдфебель Шотрофф, в других случаях спокойный, надежный человек и образцовый солдат, сорвался, оскорбил фон Шиллера. Дошло и чуть ли не до рукоприкладства. Фельдфебель был взят под стражу как бунтовщик.

Фон Шиллер настаивал, чтобы я немедленно пошел с ним в военный трибунал. Нам в любом случае нужно было идти на совещание к командиру танкового полка дивизии «Великая Германия» полковнику графу Штрахвицу. По дороге я призвал фон Шиллера не портить жизнь такому надежному солдату, как Шотрофф.

В конце концов я добился того, что он заколебался. Наверное, сообразил, что в трибунале придется говорить вещи, которые будут неприятны ему самому. Как бы то ни было, к моему огромному облегчению, он повернулся ко мне и сказал:

— Ладно, Отто, я все это обдумал. Ради тебя лично накажу Шотроффа за безобразное поведение. Посажу под арест, а потом возьму с собой на боевые действия.

Я молчал; с моих плеч свалилось огромное бремя. Фельдфебель Шотрофф был подвергнут самому [123] суровому наказанию, которое ему мог определить ротный командир: ему было запрещено отлучаться из расположения роты. Затем ему предстояло выполнять обязанности радиста в танке командира во время нескольких следующих боев. Последнее наказание было вдвойне фальшивым психологически. Назначение во фронтовые подразделения не могло быть карой, а только долгом каждого из нас. Оно требовалось от всех нас, как само собой разумеющееся. Следует заметить, что Шотрофф часто просил разрешить ему участвовать хотя бы в нескольких атаках. Однако ему всегда отказывали, потому что его трудно было кем-либо заменить. Наконец, фон Шиллеру никогда бы не разрешили взять его в свой танк, что вскоре и подтвердилось.

«Операция Штрахвица»

Полковник резерва Гиацинт граф Штрахвиц был таким человеком, которого, повстречав один раз, не забудешь никогда. Прекрасный организатор, он давал подчиненным возможность проявлять смекалку и считал это делом само собой разумеющимся. Нам очень повезло, что мы участвовали в нескольких операциях под его командованием. Они были прекрасным образцом успешных действий. Граф Штрахвиц получил Рыцарский крест 25 августа 1941 года еще как майор резерва и командир 1-го батальона 2-го танкового полка. 17 ноября 1942 года он был награжден дубовыми листьями к Рыцарскому кресту. В качестве полковника и командира танкового полка дивизии «Великая Германия» 28 марта 1943 года он получил мечи к Рыцарскому кресту. Мы внесли свой вклад в операцию, о которой пойдет речь. За успешное ее проведение 15 марта 1944 года он был отмечен бриллиантами к Рыцарскому кресту.

Сплетники утверждали, что Штрахвиц был отстранен от командования танковым полком дивизии «Великая Германия» за слишком большие потери. У меня есть правомерные сомнения относительно этих утверждений. Граф [124] Штрахвиц и его личный состав всегда использовались в горячих точках на фронте, где им приходилось выполнять чрезвычайно трудные операции. Тяжелых потерь не всегда можно было избежать в такого рода боях, но благодаря именно этим операциям удавалось спасти жизни многих солдат из других подразделений.

Граф Штрахвиц взял с собой из «Великой Германии» личный состав, а также несколько танков и бронетранспортеров. Наша рота играла лишь второстепенную роль в первой операции, призванной отрезать «восточный мешок» и уничтожить его. Атака проводилась в направлении с запада на восток вблизи «каблука ботинка».

Был образован фронт наступления, и «мешок» в конце концов был ликвидирован. Дорога, которой пришлось для этого воспользоваться, была недостаточно широка и тверда для наших «тигров». Так что им пришлось довольствоваться танками «T-IV», которые были на 30 тонн легче.

Их граф взял с собой. Он ехал в передовом танке и тем самым с самого начала завоевал наше доверие. В этой операции мы отвечали только за то, чтобы сдерживать натиск, которому вполне естественно подвергались другие районы «западного мешка» в результате атаки.

Вся операция шла при поддержке пикирующих бомбардировщиков «Штука», или, вернее сказать, предполагалось, что будет проходить при поддержке пикирующих бомбардировщиков. Однако они оказались неэффективными на поросшей густым лесом местности и даже представляли опасность для наших войск! Летчики были не в состоянии распознавать цели. «Юнкерсы-87» прибыли вовремя и храбро спикировали на предназначенные им цели. Одна из их бомб упала на единственную дорогу, по которой только и могли двигаться атакующие танки. Упади она минутой позднее, сам граф Штрахвиц стал бы жертвой этой бомбы. Он разразился ругательствами, и атаку пехоте пришлось проводить без поддержки бронетехники.

Следует отметить, что намеченные цели должны были быть достигнуты любой ценой до наступления темноты. В противном случае существовала опасность того, что [125] русские вырвутся из мешка на юг или двинутся на наши собственные позиции, которые висели на волоске. Фактически, Штрахвиц достиг цели без танков и пикирующих бомбардировщиков.

На следующий день «мешок» был ликвидирован. Русские большей частью попали к нам в плен вместе со своей военной техникой. Лишь немногим из них удалось ночью убежать на юг, где русские готовили контрнаступление. Этот мощный откат привел к тому, что противник сосредоточил в «восточном мешке» еще больше солдат и военной техники, чем прежде. Он не предполагал, что мы доберемся до него совершенно иным способом.

У графа были свои причуды, но никто из-за этого не относился к нему хуже, потому что он уже завоевал наше уважение и признание. Например, он не разрешал, чтобы к нему обращались «господин полковник». Люди, которые знали его еще как майора, говорили, что он также не стеснялся дать понять высокопоставленному начальству, что он граф. Говорил, что титул графа значит больше, чем воинское звание.

На первом инструктаже он не оставил сомнений в том, как представляет себе операцию. Смелые планы нас удивили, но вскоре в них обнаружилось много здравого смысла.

— Ну, господа, вот как я все себе представляю, — сказал он несколько надменно. — Наша боевая группа проведет фронтальное наступление на так называемый «восточный мешок». От «детского дома» мы отправимся через равнину к железнодорожному переезду. Четыре «тигра» будут следовать в авангарде. После пересечения железнодорожной насыпи они повернут направо и ударят во фланг.

Следующие четыре «тигра», на каждом из которых будет сидеть пехота, как дьяволы, ринутся к развилке дороги, которая находится в 100 метрах к юго-востоку от железнодорожного переезда. Этой развилки нужно достичь как можно быстрее и охранять, обеспечивая проезд через нее. Таким образом, четыре танка «Т-IV» и бронетранспортеры смогут двигаться вперед и занять равнину, [126] которая спускается к основанию «мешка». — Он указал на карту. — Вот так можно с этим справиться.

Ночью будет установлено кольцо окружения и будет удерживаться до тех пор, пока другой пехотный полк не образует линию фронта. Затем будет установлен контакт на запад и на восток.

Главное, на что я хочу обратить ваше внимание, это то, что вся операция должна проходить точно по плану. Это значит, что ни один танк не должен оставаться на дороге и мешать мне. Успех всего дела может оказаться под угрозой из-за задержек. И я не позволю, чтобы таковые возникали. Так что категорически требую, чтобы каждый обездвиженный танк был отбуксирован в болото всеми возможными способами и не задерживал другие машины.

Ответственность за успех операции ложится непосредственно на командира танка, какого бы он ни был звания. Вам все ясно?

— Так точно, господин граф!

Полковник скривил губы в саркастической усмешке — он знал, что мы позволяли себе некоторые замечания относительно обращения, которого он требовал. Ни одно из них не найдешь в учебнике хороших манер.

— Очень хорошо. Пока что все было довольно просто. Но теперь вопрос к экипажам «тигров». С каким батальоном вы хотели бы вместе воевать?

Мы посмотрели друг на друга, пораженные щедростью такого предложения, и сразу же выбрали пехотный батальон, с которым уже действовали вместе.

— Очень хорошо, вы его получите. — Полковник повернулся к своему адъютанту: — Позаботьтесь, чтобы эти пехотинцы были сняты с фронта на Нарве, где они сейчас находятся, и переброшены сюда. О применении огнеметов, инженерных частей, артиллерийских наблюдателей и всего прочего мы поговорим позднее.

Огневое превосходство на этом участке обеспечат штурмовики. Об этом уже достигнута договоренность с авиагруппой. У вас будет необходимая радиосвязь с пикирующими бомбардировщиками через предоставленный [127] вам бронетранспортер связи. Что-нибудь еще? Ах да, конечно! Вы получите карты и аэрофотоснимки. Они сделаны специально для этой операции. Все важные для вас районы помечены цифрами. Благодаря этому не будет недопонимания и не возникнет ненужных вопросов. Более того, вы сможете быстро и точно сообщить о своем местонахождении.

На сегодня все. Есть еще вопросы? Нет? Ну и хорошо. Спасибо, господа!

Несколько дней назад был заказан для доставки по воздуху новый тип устройства разминирования для танков. Это было сделано как раз перед началом операции, которая была запланирована на 6 апреля. Устройство представляло собой тяжелый каток, который двигался впереди танка. Он заставлял мины взрываться прежде, чем на них наедет танк. Однако новое устройство не прижилось, потому что значительно замедляло движение танков. Мы отказывались им пользоваться, несмотря на опасность мин.

«Операция Штрахвица» затем отрабатывалась дважды далеко за линией фронта, в районе, напоминавшем «восточный мешок». Это, конечно, делалось без люфтваффе и артиллерии, но использовались настоящие боеприпасы. При этом лично присутствовал командующий группой армий «Север» и провел с нами краткую беседу после тренировки. Он указал на важность этой операции. Плацдарм на Нарве нужно было удерживать любой ценой из-за залежей нефтеносных сланцев в Эстонии. Нефть была крайне необходима для обеспечения действий наших подлодок.

Опять же мы не задумывались над тем, почему эстонская нефть имела такое большое значение для ведения Германией войны. Мы были целиком поглощены миссией, которая нам предстояла.

Незадолго до начала атаки мы двинулись в районы нашего сосредоточения за возвышением «детского дома». Нам приходилось быть в высшей степени осторожными, избегая всякого шума, чтобы не привлекать внимания [128] русских. Как обычно, артиллерия открыла отвлекающий огонь в качестве шумового фона. Граф все продумал!

Пехота была уже на месте, и каждое отделение быстро нашло свой танк, поскольку мы хорошо узнали друг друга по тренировкам. Все действовали как часовой механизм. Наши четыре «тигра» двигались в следующем порядке: Кершер, я, Цветти и Грубер.

Граф Штрахвиц категорически запрещал командиру подразделения следовать во главе колонны. Таким образом, атака не была бы задержана, если бы первый танк наткнулся на мину. Поэтому, вопреки обыкновению, мне на этот раз пришлось ехать вторым, несмотря на то что в лесистой местности должным образом оценить ситуацию можно только из головной машины.

Было вполне естественно, что «тигры» следовали впереди. Благодаря тому что до этого действовали там на протяжении нескольких недель, мы знали район Лембиту как свои пять пальцев. Нам была знакома каждая воронка, и мы даже бегло осмотрели местность за железнодорожной насыпью.

Трое командиров, которых я собрал вокруг себя, представляли собой идеальный тип командира танка. Редко встретишь такое совершенство. В течение нескольких предыдущих трудных месяцев я действовал бок о бок с кем-либо из этих товарищей во всех операциях. Поэтому надеюсь, что мне будет позволено выделить их, не пытаясь умалить значение других командиров, — Линка, Везели, Карпането, Геринга, Риела, Майера и Германна.

Всем им просто меньше повезло с танками. Им иногда приходилось «занимать» другую машину, поэтому они не выделялись, хотя и обладали мастерством высокого уровня.

У нашей передовой группы не было мотопехоты. Грубер и Цветти взяли на свои танки в качестве «гостей» по три сапера. Они должны были помогать нам, если на пути попадутся мины. Следует отметить, что с этими саперами ничего не случилось во время операции. Как только [129] мы останавливались, они сразу исчезали из виду, поэтому им было лучше, чем нам в танках.

Граф Штрахвиц построил в «детском доме» два убежища — одно для себя, а другое для своего адъютанта.

Этот потрясающий граф действительно все продумал. Атакующим пехотинцам лучше двигаться без зимней одежды. По этой причине одежда была собрана и связана специальной командой. Каждая связка была помечена, и одежду следовало доставить на бронетранспортере сразу после завершения операции, чтобы солдатам не пришлось мерзнуть после атаки.

В дни, предшествовавшие атаке, заместитель командира должен был выяснить, в какую минуту утром становилось достаточно светло для хорошей видимости и точной стрельбы. Время начала атаки устанавливалось на основании этих выкладок.

Артиллерийская подготовка должна была начаться за пять минут до атаки, и предусматривался перенос огня еще через пять минут. К концу первых пяти минут мы уже должны были пересечь железнодорожную насыпь.

Незадолго до начала атаки граф подошел к нам со своей неизменной тростью, чтобы наблюдать прорыв с нашей позиции. Затем мы стали свидетелями такой огневой завесы, которую уже больше никогда не видели до самого конца войны. 37-мм скорострельные зенитные орудия, 20-мм счетверенные зенитные пулеметные установки и 88-мм зенитные пушки были расставлены полукругом вокруг «восточного мешка».

Они вели огонь трассирующими снарядами, которые создавали настоящий огненный купол, под которым мы могли двигаться до его южного края. Полк реактивных минометов вел обстрел по площадям, сначала ракетами с зажигательной смесью, а затем — с фугасными боезарядами. Эффект был разрушительным, как мы смогли убедиться позднее. Следует отметить, что низкорослый лес среди болот не позволял давлению взрывной волны уходить вверх, поэтому огонь сжигал деревья, и пламя поднималось на высоту нескольких метров. Все русские, не укрывшиеся в убежищах, были смертельно контужены на [130] месте. В то же время орудия и артиллерийские подразделения с 280-мм гаубицами вели огонь на тотальное уничтожение.

Под покровом огневой завесы на высокой скорости мы двигались к железнодорожному переезду. Мы видели, как русские бежали от ряда разрушенных укреплений, которые занимали, к траншеям железнодорожного переезда. Наш пулеметный огонь был совершенно неэффективен при движении на скорости. В мгновение ока мы перевалили через переезд. Вопреки ожиданиям он не был заминирован, поскольку русским нужна была дорога на юг для подвоза своих собственных предметов снабжения.

Должно быть, наша атака оказалась полной неожиданностью для русских. После того как наши танки миновали железнодорожный переезд, чтобы затем повернуть направо, мы увидели русского, стоявшего как вкопанный в гимнастерке и галифе прямо перед нами. Он не верил своим глазам, что мы уже тут. Кершер разделался с противотанковой пушкой, которая, по-видимому, должна была прикрывать дорогу. Ее ствол был еще зачехлен, а расчет отсутствовал на местах.

Затем мы поехали вдоль насыпи, направляясь на запад. Равнина между железной дорогой и линией леса была заминирована, так что мы шли след в след, контролируя друг друга. К счастью, мины лежали открыто. Русские не успели из-за мороза присыпать их землей. Кроме того, вкопанные ящичные мины отсыревали в этой болотной местности. Так что мы достигли нашей промежуточной цели без потерь. Потом мы повернули вправо и увидели, как позиции русских выглядели с тыла. Противник построил бункеры в железнодорожной насыпи через каждые 2 метра. Конечно, они теперь не обеспечивали им защиты. Семь противотанковых орудий, которые ничего не подозревавший противник не успел развернуть, были немедленно обезврежены.

Мы были в отличном расположении духа, потому что наш прорыв, от которого все зависело именно сейчас, удался вопреки ожиданиям. Великолепно спланированная операция принесла плоды. Однако наше хорошее [131] настроение внезапно было испорчено неприятным сюрпризом.

Именно тут по нас вдруг со стороны «детского дома» начала вести массированный огонь наша же батарея 150-мм пехотных гаубиц. Наблюдатель принял наши танки за танки противника. Силуэты наших машин едва появились из-за железнодорожной насыпи, а мы стали вести огонь в направлении наших собственных позиций.

Нам наглядно продемонстрировали, насколько неприятен огонь этих орудий. Мы отчетливо слышали каждую команду, а также видели крупнокалиберные снаряды, летевшие по отлогой траектории точно в нашем направлении. Ощущение было не для слабонервных.

Мы были вынуждены ездить взад-вперед по кишащей минами местности, чтобы избегать опасных «посылок». Эти перемещения можно было бы назвать «непрерывной сменой позиций», но кто захочет, чтобы ему в голову угодил снаряд 150-мм орудия? Ко всему прочему наши стреляли очень хорошо. Конечно же я немедленно радировал наблюдателю в «детском доме», чтобы сообщить о произошедшей ошибке. Становилось все более и более неуютно, потому что наши не прекращали вести огонь из всех четырех орудий. Мне не оставалось ничего иного, как сделать несколько выстрелов в направлении наблюдателя. Это вынудило его сменить позицию, и мы ретировались, не дожидаясь, пока он вновь начнет доставлять нам неприятности.

Позднее я дал этому парню нагоняй. Он действительно не узнал нас, отказываясь верить, что мы передвигались за железнодорожной насыпью так быстро.

У «дружественного огня» были и другие неприятные последствия. Мы, правда, вышли из него невредимыми, но напряжение и постоянное лавирование взад-вперед отвлекли наше внимание, и мы не заметили противотанковой пушки, которая заняла позицию в лесу позади нас. Тогда-то мы испугались, застигнутые врасплох. Я получил удар в корму. Цветти достал этого парня и прикрывал нас во избежание новых сюрпризов. Почти в то же самое время они ударили по Груберу справа. Русские [132] быстро успели развернуть противотанковую пушку, которая находилась в небольшой рощице возле железнодорожного переезда. Мы ее не засекли, и она подбила Грубера. Первый же выстрел сильно повредил ходовую часть, второй — пробил танк. При этом были ранены Грубер и заряжающий.

Прежде всего мы заставили замолчать противотанковую пушку. Затем Цветти вывел танк с минного поля в направлении железнодорожного переезда. Лишь с огромным трудом мой танк мог двигаться собственным ходом. Цветти прикрыл его и доставил обратно в «детский дом». Нет худа без добра: танк Грубера не нужно было брать на буксир, потому что в нашем районе разверзся ад. Даже русская тяжелая артиллерия к югу от Нарвы вступила в бой. Иваны хотели повернуть ход событий любой ценой.

Нам было не до оставшейся русской пехоты, потому что нужно было следовать за передовым охранением, которое уже давно миновало развилку дорог у железнодорожного переезда. Фон Шиллер обеспечивал своими четырьмя машинами при поддержке пехоты свободный проход к заболоченному лесу. К сожалению, пехотный батальон понес тяжелые потери от русской артиллерии.

Достигнув развилки дорог, пехотинцы в поисках укрытия попрыгали в траншею. Русские, поняв, что мы прорвались на юг, вели точно по этому месту огонь артиллерией и минометами. Один снаряд попал прямо в гущу наших пехотинцев. Поскольку они лежали довольно близко друг к другу, потери были очень большими. Когда мы ехали в южном направлении через лес, русские поджидали нас повсюду. Приходилось быть предельно внимательными, чтобы избегать новых неприятных сюрпризов. Мы видели минометы, занявшие позиции по левую и правую стороны от леса, рядом с ними — пехотные гаубицы и противотанковые пушки. У нас была лишь одна цель: любой ценой пробиваться вперед.

Поэтому мы ввязывались в бой только с теми попадавшимися на пути русскими пушками, которые были [133] направлены прямо на нас. Среди леса мы наткнулись на кладбище, где русские хоронили своих погибших. Они всегда хоронили погибших прямо за линией фронта. Когда позднее была ликвидирована окруженная группировка русских, мы обнаружили, что на деревянных крестах не были даже обозначены имена погибших.

Один только пример может свидетельствовать о том, насколько наша операция зависела от случая. Помимо добросовестности и храбрости, солдату нужно немного удачи. Неожиданно появившийся на лесной просеке танк «Т-34» резко отвернул в сторону. Он ехал на юг в том же направлении, что и мы. У него, конечно, не было намерения атаковать. Он просто хотел оторваться от нас в южном направлении. Мы, со своей стороны, не собирались его подбивать, потому что он тогда заблокировал бы наиважнейший и единственный для нас путь. Так что на этот раз наши намерения совпадали. Слишком много времени было бы потеряно до того, как наши саперы взрывами убрали бы этот танк с дороги, и я сомневался, что наша операция в этом случае закончилась бы успешно. Было совершенно ясно, что русские в танке были больше заинтересованы в том, чтобы пробиться на юг, чем в том, чтобы помешать нашей атаке. Несколько русских танков на отдельных участках «котла» слева и справа от нас все еще открывали беспорядочный огонь. Позднее они были захвачены, потому что даже русские могли двигаться только по грунтовым и бревенчатым дорогам, так что прорыв на юг был для них невозможен. Когда мы достигли того места, где передовые части повернули на восток, я оставил две машины для обеспечения охранения. Сам же я поехал назад на равнину для укрепления оборонительного рубежа.

Передовые подразделения достигли цели без больших потерь. Ситуация заставила нас осознать, насколько нам повезло, что у нас были такие хорошие картографические материалы. Благодаря этому мы легко находили каждую дорогу и просеку. Этого никогда не удалось бы сделать по обычной карте. [134]

Ночью был ад

Вплоть до этого момента все шло довольно хорошо. Однако мы были бы счастливы, если бы справились со всем в течение ночи. Было ясно, что русские попытаются нас контратаковать.

С наступлением темноты два из наших дежурных экипажей остались для наблюдения за западным и восточным направлениями. Ночь с 6 на 7 апреля была для нас, наверное, одной из наихудших на протяжении всей войны. Мы находились среди русских и не знали, отрежут ли они нам путь назад.

Наши бронетранспортеры еще днем уехали назад за зимней одеждой. В течение ночи они должны были доставить боеприпасы и провизию на фронт. Эта более чем трудная задача требовала мужества, выносливости и необыкновенного чувства долга. Людям приходилось пробиваться снова и снова — сначала на север, а затем на юг. Русские делали все для того, чтобы преградить им путь. Многие бронетранспортеры подрывались на минах. Свободный проход обеспечивался благодаря мужеству адъютанта графа Штрахвица, лейтенанта Гюнтера Фамуле, которому было поручена эта трудная миссия. 22 апреля Фамула был убит бомбой, сброшенной с русского самолета во время операции у Кривасоо. Он так и не успел надеть Рыцарский крест, которым был награжден 15 мая.

Русские атаковали наш оборонительный рубеж значительными силами со всех сторон. Отрезанные нами силы на севере попытались прорваться на юг. С юга неприятель осуществлял яростные контратаки, пытаясь уничтожить нас и закрепиться на своих передовых позициях. Это была тяжелая ночь для батальона, который всю ночь подвергался интенсивному обстрелу противника и понес тяжелые потери. Тяжелораненых переправляли в тыл на бронетранспортерах; легкораненые предпочитали оставаться с нами.

Наши эскадрильи пикирующих бомбардировщиков едва ли могли нам чем-либо помочь, потому что они не рисковали сбрасывать бомбы рядом с нами. Кроме того, [135] тяжелые бомбы уходили так глубоко в заболоченную почву, что делали большие воронки, не нанося большого урона. Русские также сосредоточили так много зенитных орудий, главным образом скорострельных, что наши самолеты «Штука» не могли пикировать достаточно низко. Времена, когда «Штуки» были способны деморализовать противника, давно прошли. Больше всего нам помогали передовые наблюдатели артиллерийских частей, давая нам иногда передышку благодаря своей мастерской корректировке огня.

Нам с трудом верилось, что, наконец, наступило утро, а мы все еще живы. Русские все еще не оставлял попыток постараться выбить нас, но обстановка выглядела по-другому с наступлением утра. Давящая темнота, в которой не видно, где чужой, а где свой, ушла. Нам опять было видно, кто перед нами. По утрам земля начинала оттаивать под лучами апрельского солнца. Вскоре наши танки так глубоко увязли в болотистую землю, что практически сидели на днище. Нам только что удалось выбраться на дорогу и организовать там охранение.

Затем первые подразделения пехотного полка выдвинулись вперед и образовали передний край обороны. Остальные прочесали район окружения с севера на юг. Один из наших танков, танк Везели, был подбит накануне вечером прямо у развилки дорог. Он получил повреждения от тяжелого артиллерийского снаряда и теперь беспомощно стоял на открытом месте, не защищенный от возможных нападений русских. Наш командир вечером уехал обратно в «детский дом». Я несколько раз вызывал Шотроффа и говорил ему, что он нужен, чтобы взять на буксир Везели. Фон Шиллера не было в его танке, и он все не возвращался. Наконец, я поехал сам и выручил Везели.

Мы едва узнали командира и солдат из пехотного батальона, которые пережили ад в последние несколько дней. Они выглядели постаревшими.

По окончании операции нас отозвали. Затем мы двинулись по автодороге назад в Силламяэ. Довольно далеко за линией фронта русский аэростат наблюдения обозревал гряду холмов, которую пересекала дорога. [136]

Было хорошо известно, что русские открывали огонь при всяком движении по дорогам. Я отдал срочный приказ закрывать люки при прохождении этого участка или, по крайней мере, не высовываться из танка.

Фельдфебель Линк не обратил внимания на приказ и высунулся из башни по самую пряжку поясного ремня. Три танка уже миновали возвышенность, когда первый залп прогремел справа и слева от автодороги. В тот же момент я увидел, как Линк рухнул в башню, точно молнией пораженный. Поскольку танк продолжал двигаться, я по радио велел его остановить. Экипаж, оказывается, не заметил, что их командир тяжело ранен.

Он не проронил ни звука. И только когда мы попытались вытащить его из башни, он закричал от боли так, будто его разрывали на части. Огромный осколок вошел в бедро и разворотил весь бок. Линк выглядел ужасно, и мы боялись, что не успеем доставить его в госпиталь живым.

К нашему облегчению, врач определил, что жизненно важные органы не задеты. Через несколько недель нам сообщили, что Линк получил отпуск по ранению. Опять мы легко отделались, но эти ненужные ранения всегда огорчали меня больше, чем тяжелое сражение.

Правда или вымысел?

Наконец у нас появилось несколько дней отдыха, и мы могли восстановить поврежденные машины. Однажды утром к нам неожиданно прибыла машина отдела радиовещания роты пропаганды.

Миссия этих людей состояла в том, чтобы записать, как проходили оборонительные бои 17 марта. Это должно было проходить как «оригинальная запись» с места события, выполненная на восковой фонограмме.

Мы рассказывали всевозможные истории до тех пор, пока инженер-электрик не провел провод из командирского танка в нашу комнату. Он связал рацию в танке с записывающим устройством рядом с нами. Когда система, наконец, заработала, мне пришлось влезть в танк, в [137] то время как пропагандист занял место радиста. Начало драмы было подготовлено. Мне нужно было имитировать работу радиосвязи и отдавать приказы, как я делал это в ходе боя. Конечно, отдавались команды открывать огонь и тому подобные. Фон Шиллер сидел в комнате и играл роль моего напарника в качестве командира роты. В конце концов, он ведь был упомянут в ежедневном приказе по вермахту. В «репортаже с линии фронта» это должно было быть отражено.

Когда мне надоела эта отвратительная игра, мы сказали, что с нас достаточно. Запись тут же была воспроизведена, но не нашла одобрения у требовательных экспертов. Нам пришлось повторять все сначала.

В определенных местах пропагандист давал свое, подсказанное его фантазией описание событий. В реалистичной манере он обрисовал, как горят танки, как они ведут огонь, как в них попадают и какая вокруг царит обстановка разверзшегося ада.

Вторая запись, наконец, была встречена с одобрением. Потом некоторым из товарищей, у которых дома имелись граммофоны, было разрешено сделать запись в качестве звукового письма. Эти записи были отосланы домой к их семьям. Никто не узнавал свой собственный голос, когда запись проигрывали. Только по тексту можно было узнать, кто говорил.

В целом мы недолюбливали этих ребят-пропагандистов. Но при этом нельзя не признать, что среди них были потрясающие парни, которые ответственно относились к своей работе и к тому же были хорошими солдатами. Но исключение подтверждает правило. В общей массе они были странными типами, которые выглядели как солдаты в своей псевдоофицерской форме.

Этот гибрид не совсем солдата и не совсем гражданского был весьма неудачным. Кроме того, мы видели в пропагандистах любимчиков министерства пропаганды. Они рассматривали войну лишь как приятное разнообразие в жизни.

Им также делались всякого рода поблажки по сравнению с пехотинцами на фронте. Вот почему нам [138] нравились исключения, как я уже отметил, особенно по этой причине. Некоторые, к сожалению, погибли, сражаясь за родину.

Через несколько дней мы услышали пропагандистский репортаж в обычной радиопередаче и были поражены тем, как удачно шум боя был подмонтирован в Берлине. Мы едва различали собственные голоса из-за грохота выстрелов и по этой причине покатывались со смеху. После этого мы никогда уже всерьез не воспринимали репортажи с фронта.

Когда наши гости удалились, я должен был подписать бумагу, удостоверяющую, что пропагандист, делавший репортаж, сидел в моем танке. Я предоставил это сделать командиру роты, ведь был его танк.

Мы никак не могли понять, отчего нам так повезло в том, что операция имела успех, пока не были допрошены пленные. В числе других офицеров наш передовой отряд взял в плен оперативного офицера штаба дивизии в «восточном мешке».

Танки дивизии «Великая Германия» настолько быстро достигли дивизионного командного пункта, расположенного у основания «мешка», что русский комдив не успел получить донесения о прорыве. Все позиции были разбиты во время артподготовки.

Удивленный оперативный офицер при нашем появлении был в одной рубашке, и ему пришлось быстро одеваться, прежде чем быть взятым в плен. Русский генерал, надо сказать, успел уехать в южном направлении.

Мы узнали от пленных, что в «мешке» была сосредоточена вся русская дивизия, снабженная большим количеством тяжелого вооружения. Русские не предполагали возможности такой катастрофы.

Остатки их танковой бригады, которая была сильно потрепана в предыдущих оборонительных боях, также все еще оставались в заболоченных лесах, где совсем не имели пространства для маневра. Они оказались в наших руках практически без боя. [139]

Допрос русского капитана дал много ценной информации. Следует отметить, что он производил впечатление начальника более высокого ранга. Я обратил внимание, что русские вернулись к широким погонам, которые одно время были запрещены. Медалями также стали награждать, и их опять носили. Наш противник тоже пришел к заключению, что заслуги воина, который сумел показать свое боевое мастерство, мир может оценить по тому, какие он носит награды.

Судя по заявлениям русского капитана, наша атака была для них совершенно неожиданной. Они не готовились к фронтальному штурму с севера, полагая, что северный фронт у Лембиту хорошо укреплен.

Я также не хотел бы пережить испытание, которому мы подверглись бы, если бы застряли у железнодорожной насыпи, а десять противотанковых орудий русских были бы задействованы. Русские ожидали нашей атаки у основания «мешка» с востока и запада.

Это был кратчайший путь, и «западный мешок» уже был ликвидирован таким образом. Во избежание повторения такой беды позиции русских с обеих сторон основания «мешка» были заминированы хитроумными способами.

Даже деревья были соединены пересекающими путь проводами. Ни один пехотинец не мог бы пройти там, независимо от того, двигался ли он прямо, пригибаясь к земле, или полз. Но это минирование оказалось роковым для самих русских. После нашего прорыва они уже не могли вывести войска в одну из сторон.

Русские ругали своих комиссаров так же сильно, как мы своих нацистских политработников, которые стали доставлять нам все больше неприятностей на фронте. Однако обычно они болтались при штабах дивизий. Мы отмечали их присутствие, только когда время от времени во фронтовые части поступали циркуляры. Политика не играла абсолютно никакой роли для тех из нас, кто был на фронте.

Мне показалось бы идиотизмом, если бы я вдруг произнес «Хайль Гитлер!» перед своими подчиненными во время утреннего построения. В конце концов, здесь [140] собрались самые разные люди, которые брошены в одно для всех сражение, по одной для всех причине, по одним и тем же жестоким законам. Тут были и нацисты, и противники режима, так же как и совершенно безразличные люди. Они объединились в боевом братстве. Было совершенно не важно, кто выполнял свои обязанности во имя фюрера, кто во имя страны, а кто из чувства долга.

Никого не интересовало, придерживаешься ли ты каких-либо политических взглядов или стоишь вне политики. Главным было то, что являешься хорошим товарищем и более или менее хорошим солдатом. Если так и было, то все шло как надо.

После всех пережитых трудностей мы наслаждались краткой передышкой в Силламяэ. Но что-то толкало меня вернуться назад, на место кровавых сражений. Мне хотелось еще раз взглянуть на него в более «мирной» атмосфере.

Поскольку мне не нужно было больше сосредотачиваться на противнике, я обратил внимание на то, какой неприглядной предстала местность, за которую велись такие жестокие и продолжительные бои в последние несколько недель. Когда я ехал в темноте обратно, у меня мурашки побежали по телу. Воздух все еще был наполнен зловонием, которое остается после сгоревших танков. Военная техника русских была разбросана повсюду вокруг этого места. На равнине я увидел сорванную башню русского танка. Мы подбили этот русский танк в начале сражения.

Башню взрывом сорвало с корпуса и подняло в воздух. Мы тогда пригнули головы — башня упала не слишком далеко от нас. Пушка вошла в болотистую почву почти до маски, в то время как башня выступала прямо, будто надетая на стержень. Почти все деревья в лесу к югу от железнодорожной насыпи были обуглены до черноты и разбиты выстрелами на куски. Они создавали впечатление нереальности, как будто все живое вымерло. Ни одного живого существа не было видно в этом мертвом лесу. [141] Даже птицы улетели после того, как вся природа была попрана людьми.

Нам всегда было интересно, как русские умудряются так хорошо оборудовать позиции даже в самых трудных условиях. Артиллерийские орудия и минометы устанавливались на бревенчатых настилах и были полностью защищены балками от осколков. Ни один человек не мог глубоко зарыться в землю в этой болотистой местности.

Неглубокие русские бункеры, если можно так назвать их землянки, фактически защищали от огня тяжелого оружия, если только не будет прямого попадания. Мы имели возможность убедиться в том, что все русские, которые находились в своих временных убежищах, отделались испугом. Даже ходы сообщения между железнодорожным переездом и нашим бывшим восточным опорным пунктом были устроены образцово.

Это говорило мне о том, что можно было быстро окапываться, несмотря на мороз и болотистую местность. Наш полковой командир считал это невозможным.

Опорные пункты без тяжелого оружия и без контакта друг с другом неизбежно будут потеряны, если начнется массированная атака. Окопавшийся человек психологически противится тому, чтобы быть побежденным. Он находится в состоянии постоянной боязни, что может не успеть выбраться из своего окопа во время прорыва противника, потому что на открытом месте обречен.

Следовательно, он будет делать то же, что делали наши ребята, когда прорывались русские. То есть он будет стараться обезопасить себя во время артиллерийского огневого вала.

Хвала «тигру»

В моей книге до сих пор много говорилось о подбитых танках и об уничтоженных русских противотанковых пушках. Это описание может создать впечатление, что до определенной степени эти успехи были детской игрой. Если это так, то эта книга неправильно понята. [142]

Главная задача бронетанковой части состоит в ведении боевых действий и уничтожении танков и противотанкового оружия противника. Психологическая поддержка пехоты во время операции прикрытия имеет второстепенное значение.

Не было такого понятия, как страховка жизни танкиста, и, однако, наш «тигр» был самым идеальным танком, который я когда-либо знал. Наверное, он останется непревзойденным даже при современном состоянии вооружений. Как бы то ни было, это, конечно, касается Запада; русские, пожалуй, могут удивить нас новыми моделями.

Мощь танка в его броне, его подвижности и, наконец, в его вооружении. Эти три фактора следует соотнести друг с другом так, чтобы была достигнута максимальная эффективность танка в действии. Похоже, что этот идеал нашел свое воплощение в «тигре». 88-мм пушка достаточно хороша для того, чтобы уничтожить любой танк, исходя из того, что вы наносите ему удар в уязвимое место. Наш «тигр» был достаточно прочным спереди, чтобы выдержать несколько артиллерийских нападений. Однако мы не могли допустить, чтобы удар нам был нанесен сбоку, сзади и особенно сверху. И тут требовался расчет и опыт.

Правилами, которыми мы руководствовались, были: «Стреляй первым, а если не можешь этого сделать, по крайней мере, нападай первым». Предпосылкой для этого, конечно, было функционирование в полной мере связи от танка к танку, а также между членами экипажа. Более того, требовалось наличие быстро действующей и точной системы наводки орудия. В большинстве случаев у русских отсутствовали обе эти предпосылки. По этой причине они часто оказывались в невыгодном положении, даже при том, что не уступали нам в броне, вооружении и маневренности. С танками «Иосиф Сталин» они даже превосходили нас.

Самое важное, когда все условия относительно техники соблюдены, — личная инициатива и решительность командира, наблюдающего за ходом боя. В этом заключался залог успеха в противостоянии имеющим значительное [143] численное превосходство частям противника. Отсутствие надлежащего наблюдения у русских часто приводило к поражению крупных частей. Командиры танков, которые задраивают люки в начале атаки и открывают их лишь после того, как цель достигнута, никуда не годятся или, по меньшей мере, второсортные командиры. Есть, конечно, шесть или восемь смотровых приборов, установленных по кругу в каждой башне для обеспечения наблюдения за местностью, но они хороши только для наблюдения за отдельными участками местности, ограниченными возможностью каждого отдельно взятого смотрового прибора. Если командир смотрит в левый прибор наблюдения, в то время как противотанковая пушка открывает огонь справа, то ему потребуется много времени, прежде чем он распознает ее изнутри наглухо закрытого танка.

К сожалению, попадания снарядов ощущаются прежде, чем слышится звук выстрелов вражеской пушки, потому что скорость снаряда выше скорости звука. Следовательно, глаза для командира танка важнее, чем уши. В результате того, что снаряды рвутся в непосредственной близости, в танке совершенно не слышно звуков орудийных выстрелов. Совсем другое дело, когда командир танка время от времени высовывает голову из открытого люка, чтобы наблюдать за местностью. Если он посмотрит на определенное расстояние влево, в то время как вражеская пушка открывает огонь с такого же расстояния справа, его глаз неосознанно уловит вспышку, которая желтым цветом окрашивает ствол орудия. Его внимание сразу же будет перенесено в новом направлении, и цель обычно распознается вовремя. Все зависит от быстрого распознавания опасной цели. Обычно все решают секунды. Все, о чем я сказал выше, относится и к танкам, оборудованным перископами.

Уничтожение противотанковой пушки часто рассматривалось дилетантами и солдатами других родов войск как дело, ничем не выдающееся. Только уничтожение других танков считалось успехом. Напротив, опытные танкисты считали, что противотанковые орудия представляли вдвойне более серьезную угрозу. Они были для нас [144] гораздо опаснее. Противотанковая пушка находилась в засаде, хорошо замаскированная и мастерски установленная с учетом особенностей местности. По этой причине ее было очень трудно распознать и еще труднее попасть из-за ее небольшой высоты. Обычно мы не видели противотанковой пушки до тех пор, пока она не делала первого выстрела. В нас обычно сразу же попадали, если расчет противотанкового орудия был на высоте, а также потому, что мы наталкивались на стену противотанковых орудий. Поэтому следовало оставаться как можно более хладнокровным и взять противника в оборот, прежде чем будет произведен второй прицельный выстрел.

Никто не станет отрицать, что многие офицеры и командиры танков погибли из-за того, что высовывали голову из танка. Но их смерть не была напрасной. Если бы они ехали с задраенными люками, то куда большее число людей нашло бы свою смерть или получило тяжелые ранения в своих танках. Значительные потери в танковых войсках русских свидетельствует о верности этого утверждения. К счастью для нас, они почти всегда ездили по пересеченной местности с наглухо задраенными люками. Конечно, каждый танковый командир должен быть осторожен, выглядывая наружу в ходе позиционной войны. Особенно по той причине, что за башенными люками танков постоянно наблюдали вражеские снайперы. Даже если командир танка высовывался на короткое время, он мог погибнуть. Я обзавелся складным артиллерийским перископов, чтобы от этого уберечься. Пожалуй, такой перископ следовало бы иметь на каждой боевой машине.

Долгое время у русских экипаж танка состоял только из четырех человек. Командир должен был сам все время вести наблюдение, наводить на цель и открывать огонь. По этой причине они всегда были в менее выгодном положении, чем противник, который разделял эти важные функции между двумя людьми. Вскоре после начала войны русские признали преимущества, которые давал экипаж из пяти человек. В итоге они изменили конструкцию своих танков — установили командирскую башенку на башне и добавили сиденье командира. Я никак не могу [145] понять, почему, например, англичане разработали после войны новый тяжелый танк, экипаж которого состоял всего из четырех человек.

Мы были вполне довольны своим «тигром» и не в меньшей степени своей пехотой. В конце концов, мы держались вместе с ними во время всех тяжелых оборонительных боев на востоке и западе. Много танкистов в неоплатном долгу перед этим первоклассным танком.

Неудача и прощание

Цель новой запланированной операции состояла в том, чтобы уничтожить остающийся русский плацдарм. Его глубина с севера на юг почти в два раза превышала глубину обоих частей плацдарма, который уже был очищен.

15 апреля 1944 года нас снова пригласили на встречу с графом. Предметом разговора была подготовка третьей «операции Штрахвица». И хотя мы были уже до определенной степени знакомы с его методами руководства, нас вновь поразили его скрупулезность и методичность при подготовке операции.

Когда он появился на своем командном пункте, где все мы уже собрались, еще раз смерил нас несколько язвительным взглядом. Отложив в сторону головной убор и трость, подошел к столу с картой.

— Очень хорошо, господа, на этот раз мы хотим уничтожить оставшийся русский плацдарм, который у нас как бельмо на глазу. Его глубина, как вам известно, почти в два раза превосходит глубину обоих частей уже очищенного плацдарма. Но это не должно нас беспокоить.

Боевая группа, которая будет сформирована для этой операции, обладает той же боевой мощью и организацией, что и та, с которой мы действовали в «восточном мешке». Вы, господа, друг друга уже знаете. Это несколько упрощает дело. — Говоря это, полковник указал на карту. — Мы сосредоточимся в этом участке леса. Чтобы попасть туда, вам нужно повернуть на юг от автодороги, восточнее «детского дома». [146]

Наши собственные передовые позиции, примерно в 2 километрах от района сосредоточения, будут пройдены во время артиллерийской подготовки. Будет осуществлен стремительный прорыв через русские передовые позиции в едином непрерывном наступательном натиске.

Теперь попрошу вас обратить внимание на дополнительные сведения на картах, которые вам были розданы в начале совещания. Эти карты являются фотокопиями аэрофотосъемки, сделанной в районе операций. Они оказались первоклассными и посрамили другие наши картографические материалы.

Первая цель в бою — точка 312. Вы видите, как в этой точке дорога под углом 90 градусов поворачивает на юг. Оттуда она тянется практически по прямой линии вплоть до Нарвы у более крупной деревни. Дорога с севера, которая соединяется с нашим путем подхода у этого изгиба, будет охраняться передовым подразделением до тех пор, пока все соединение не минует точки 312 в направлении на юг. Боевая группа дойдет до Нарвы; она захватит и будет удерживать вышеупомянутую деревню до тех пор, пока плацдарм не будет расколот другими подразделениями на отдельные части и уничтожен.

В то же время вторая боевая группа будет наступать на юг вдоль оси «детский дом» — «подошва ботинка». Она затем последует этим путем на восток и достигнет по этой дороге оси наступления. У третьей боевой группы задание прорваться через позиции противника на 1500 метров к югу и параллельно упомянутой выше дороге. Как видите, тут низколежащая лесистая линия холмов с востока на запад, между этой боевой группой и вами. Таков на данный момент план атаки.

Граф помолчал, глядя на нас выжидательно. Поскольку вопросов по этому пункту не последовало, он продолжал:

— На первый взгляд эта операция очень похожа на две предыдущие. Только на этот раз провести ее, пожалуй, будет значительно труднее. Запомните мои слова! Главная цель не изменилась. Вам нужно будет двигаться вперед без остановок. Вы должны достичь Нарвы, [147] чтобы русские не успели опомниться. Всем вам, без сомнения, ясно, что вы не достигнете цели, если по какой-либо причине передовым подразделениям придется остановиться. И особенно это опасно для «тигров». Справа и слева от пути вашего наступления — болота. Дорога достаточно широка лишь для того, чтобы всего один из ваших «тигров» мог ехать по ней без проблем. Единственное преимущество, которое у вас будет по сравнению с предыдущими операциями, это то, что дорога несколько приподнята и имеет хорошее покрытие. От точки 312 и далее она идет через участки довольно высоких заболоченных лесов, которые тянутся до Нарвы. Для нас, танкистов, это абсолютно нежелательно, но мы ничего не можем изменить.

Насколько далеко мы сможем продвинуться, оставаясь совершенно незамеченными, — другой вопрос. Мы уже дважды застигали русских врасплох на их плацдарме. Они знают, что этот плацдарм для нас крепкий орешек. Следовательно, третьей неожиданности, вероятно, не будет, поскольку они знают, что новая атака может быть осуществлена по этой дороге. Это, естественно, снижает наши шансы на успех по сравнению с предыдущими операциями, когда нам удалось использовать элемент неожиданности.

К счастью, нам также кое-что известно. Судя по показаниям пленных, дорога от русских передовых позиций до точки 312 заминирована. Противник заполнил взрывчаткой дренажные трубы дорожной насыпи. Они располагаются через каждые 30 метров. Русские могут взорвать эти трубы все сразу из бункера, который, как вы можете видеть, находится в лесу, где-то к востоку от точки 312. Мы хотим попытаться не допустить взрыва. Во время артподготовки огонь целого нашего дивизиона 280-мм орудий будет сосредоточен по этому бункеру. Это, несомненно, порвет провода к взрывателям, и дорога останется проходимой.

Для обеспечения прикрытия передовых подразделений за «тиграми» будет следовать саперный взвод. После прорыва он будет выдвигаться по кюветам слева и [148] справа от дороги. Саперы перережут запальные шнуры от труб с взрывчаткой. Лучше подстраховаться, чем потом рвать на себе волосы. Надо полагать, русские, вероятно, не приведут заряды в действие до тех пор, пока танки не окажутся на заминированных участках. В противном случае их приготовления бессмысленны. Если, вопреки нашим ожиданиям, провода останутся неповрежденными, несмотря на артиллерийский огонь, то саперы все равно смогут своевременно предотвратить взрывы.

Что случилось? — Граф нехотя повернулся к своему адъютанту, который только что вошел в комнату, красный от возбуждения.

Офицер вытянулся:

— Господин граф, рад доложить! В новостях объявили, что фюрер наградил вас бриллиантами к Рыцарскому кресту! Если мне будет позволено, я хотел бы стать первым, кто поздравит вас!

Мы были также чрезвычайно рады этой награде и хотели сами его поздравить. Как-никак мы тоже внесли свой немалый вклад в его заслуги. Однако прежде чем мы успели вымолвить хоть слово, граф сделал неодобрительный жест:

— Во-первых, новости не являются официальным источником информации. Во-вторых, у меня теперь совсем нет на это времени, и я не желаю, чтобы меня беспокоили!

Адъютант густо покраснел, козырнул и быстро удалился. А полковник повернулся к нам, будто ничего не произошло:

— Позади русских позиций на пути наступления все еще остается подбитый танк «Т-34». Его отчетливо видно на аэрофотоснимке. По моему мнению, он перегородил дорогу и должен быть убран. Для того чтобы это сделать, за вторым «тигром» будет следовать бронетранспортер с саперами. Они взрывом уберут с пути эту развалину. Вы хотите что-то сказать, Кариус?

— Да, господин граф. Перед танком «Т-34» есть траншея, за русскими позициями. Она также отчетливо видна [149] на фотографии. Через эту траншею был перекинут деревянный мост. Потом его убрали. На его месте остался маленький пешеходный мостик. Естественно, наши «тигры» по нему не пройдут. Деревянный мост с маленьким пролетом еще выдержал бы танк, но пешеходный мостик...

Граф прервал меня:

— Вы-то уж переберетесь через эту ничтожную траншею без моста!

— При всем уважении, нет, господин граф. Я знаю этот район с того времени, когда русские еще не продвинулись так далеко и только собирались просочиться через Нарву. В то время я, конечно, тщательно изучал местность. Поэтому, даже если траншея — не препятствие для пехоты, для танков она является таковым...

Граф сунул руки в карманы брюк и посмотрел на меня с интересом. Под его взглядом я на мгновение усомнился в убедительности своего объяснения. У него поднялся вверх уголок рта, и он повторил в своей надменной манере:

— Для танков она является таковым?

Вопрос нельзя было проигнорировать.

Я вышел вперед:

— Вот что я имею в виду, господин граф. Местность вокруг траншеи полностью заболочена. Перебраться через топь без моста совершенно невозможно. Кроме того, вы можете вполне отчетливо видеть на аэрофотоснимке, что траншея срезана таким образом, что у нее крутые края. Это говорит о том, что русские вполне намеренно создали препятствие. Они превратили эту траншею на болотистой местности в противотанковый ров. Совершенно понятно, что это препятствие, и оно умышленно сделано таковым.

Я не скрывал своего мнения, считая долгом перед товарищами высказать свои сомнения. В конце концов, если кому-нибудь доведется застрять в этом проклятом рву, это будет кто-то из нас, а не граф. Я посмотрел ему прямо в глаза «твердо, но не дерзко», как четко предписывает устав.

Полковник вынул правую руку из кармана и провел ею вдоль траншеи на карте. [150]

— Обратите внимание на это, Кариус, — сказал он дружелюбно. — Если я говорю, что эта траншея не существует для меня в качестве противотанкового рва, значит, она не существует. Мы понимаем друг друга?

За всю свою военную карьеру я никогда не сталкивался с такой элегантной и в то же время безупречной отповедью. Граф Штрахвиц не хотел видеть противотанкового рва, значит, его там не было. Точка, конец дискуссии. Я был настолько ошеломлен этим, что только и мог вымолвить короткое «так точно!».

Все еще улыбаясь в своей язвительной манере, полковник кивнул и продолжил инструктаж. Другие офицеры тоже вступили в разговор и задавали вопросы, ни один из которых не остался без ответа. После встречи, когда никто ничего не сказал вслед за обычным «есть еще вопросы?», граф снова повернулся ко мне:

— Кариус, вы все еще предвидите трудности с траншеей?

— Да, господин граф!

— Ладно, не хочу портить вам праздник. Особенно потому, что сложности тут действительно могут быть. У вас есть предложение?

— Я считаю, что следует подготовить деревянные балки и в нужный момент на бронетранспортере их подвезти к тому месту. Тогда мы сможем перекинуть эти балки через ров, на что не потребуется много времени.

Граф Штрахвиц кивнул:

— Принято! Я позабочусь обо всем необходимом для этого.

Потом он взял свою трость и фуражку и повернулся к выходу. В глубине души у меня почему-то осталось впечатление, что даже полковник не вполне верит в успех только что обсужденного плана, и лично он предпочел бы отменить всю эту затею.

Подготовительные мероприятия были такими же, как и для предыдущих операций под руководством графа. Наши истребители из Ревеля обеспечивали абсолютное превосходство в воздухе. У наших товарищей, пилотировавших пикирующие бомбардировщики «Штука», была [151] трудная задача разрушить главный мост и оба понтонных моста, возведенные русскими через Нарву. Это было необходимо для того, чтобы отрезать пути снабжения для плацдарма и перекрыть пути отхода противника через реку.

Несомненно, план был грандиозным, подготовка блестящей, а организация всего дела превосходной. Несмотря на это, мы полагали, что наши шансы победить невелики. Это казалось нелогичным. Однако не следует забывать, что нам невероятно повезло и у нас было преимущество неожиданности в первых двух операциях Штрахвица. Но никто не осмеливался надеяться на удачу, которая была нам необходима в новой операции. Мы знали, что если на самом деле выйдем к Нарве в соответствии с планом, то окажемся в ловушке, окруженные русскими. У них будет вполне понятное желание удерживать плацдарм любой ценой. Им останется лишь захлопнуть за нами дверь, и никто уже не сможет выйти. Самоходное орудие или танк, вставшие позади нас на дороге, сделают невозможным движение ни вперед, ни назад.

Так что мы ехали обратно в Силламяэ со смешанными чувствами. Мы проинформировали командиров танков о новом плане. Фон Шиллер настаивал на том, чтобы он лично вел передовые подразделения. Я безуспешно пытался его отговорить. Вероятно, он хотел доказать всем нам, что негативное мнение в отношении него было ошибочным. Но каким-то образом ему удалось спасти одну операцию, которая была почти безнадежной. Ни у кого другого такого успеха бы не было. Эта операция стала последней и для него, и для роты.

В соответствии с планом мы прибыли в район сосредоточения ранним утром 19 апреля. Русские все еще вели себя мирно и подозрительно тихо. Мы в любой момент ожидали артиллерийской атаки на нашем участке леса. Русским не составляло труда просматривать его. Они также должны были слышать нас, поскольку местность была [152] довольно ровной. Странно: ничего не происходило, совсем ничего! Эти парни, скорее всего, вооружены до зубов и просто хотят подпустить нас поближе. В этом я был твердо уверен.

Граф Штрахвиц велел оборудовать свой командный пункт на этом участке леса. Водители бронетранспортеров с настильными балками также были в убежищах, ожидая там до тех пор, пока их не вызовут, чтобы двигаться вперед и обеспечить нас этим материалом, если понадобится.

Другие бронетранспортеры выстроились в колонну на дороге вместе с танками «T-IV» их полка. Они принимали участие в прорыве и перевозке пехоты. Стояли за восемью нашими «тиграми».

Один бронетранспортер следовал за вторым «тигром» передовой группы. Он вез саперов, а также должен был доставить передового артиллерийского наблюдателя. По отделению пехотинцев сидело на каждом из четырех моих «тигров».

Наверное, оставалось около 10 минут перед началом атаки. Я шагал вдоль колонны, проверяя, все ли в порядке. Истекала последняя минута, когда произошел неприятный инцидент, который послужил зловещим предзнаменованием. Я только успел пройти 50 метров к хвосту колонны, когда вздрогнул, услышав пулеметную очередь позади себя.

Я сразу понял, что кто-то чересчур нетерпеливый уже зарядил оружие. Несколько выстрелов пришлось по несчастному парню. Меня чуть не хватил удар, когда я понял, что это случилось не с кем нибудь, а с моим заряжающим. Беда одна не ходит. Он также нажал на спуск, и два пехотинца на «тигре» передо мной были тяжело ранены. Конечно, наши товарищи из пехотного батальона были вне себя, и их доверие к нам было в корне подорвано.

Раненых срочно эвакуировали на бронетранспортере, потому что должна была начаться атака. Если русские действительно до сих пор ничего не заметили, то после этого случая им должно быть ясно. [153]

Теперь уже с этим ничего нельзя было поделать, но беспокойство меня не покидало. Я только не мог понять, как такое могло случиться с опытным человеком. Следует заметить, что было строго запрещено заряжать оружие или нажимать на спуск незаряженного оружия до того, как начнется атака и будет четко обозначен сектор обстрела.

В районе сосредоточения незадолго до часа «Ч» только радистам было разрешено настраивать аппаратуру. Все остальные должны были ждать. И это случилось в то утро, когда у нас было, как никогда, много времени на то, чтобы зарядить свое оружие. Мы скоро об этом узнали.

Само собой, мой заряжающий оказался фактически бесполезен в тот день. Позднее нам с большим трудом удалось избежать трибунала, хотя кому нужно обвинение против неудачливого парня?

И несмотря на то что причиной несчастного случая был сбой в механизме пулемета, вина заряжающего казалась бесспорной, если не по какой-либо другой причине, то хотя бы потому, что оружие должно было быть поднято и смотреть вверх. Стрелок также виноват, потому что не выполнил свои обязанности по контролю. Я был чрезвычайно рад, что избежал наказания по обеим статьям.

И все-таки атака началась вовремя. Наш головной дозор только пересек линию фронта, когда колонна неожиданно остановилась.

Спустя некоторое время по радиосвязи была передана информация о том, что головной танк нарвался на мину и не может двигаться. Таким образом, атака застопорилась, и мне стало ясно, что мы никогда не достигнем Нарвы. Мы долго ждали на совершенно открытой местности, представляя собой хорошую цель. Русские уже начали подавать признаки жизни. Они вели артиллерийский и минометный огонь из орудий всех калибров и, кроме того, подняли по тревоге авиацию непосредственной поддержки. К счастью, наши истребители, по крайней мере, смогли не допустить появления в небе [154] вражеских самолетов. Они сбили два русских штурмовика. Другие после этого не подступали слишком близко.

Три русских аэростата наблюдения висели над плацдармом. Они корректировали огонь тяжелой артиллерии. По нас не было ни одного прямого попадания, хотя мы находились там несколько часов подряд. У нас также была ограниченная возможность двигаться вперед и назад, потому что мы не могли оставить дорогу. Это как раз доказывает, насколько трудно заботиться о сохранности танка на огромной дистанции — даже при направленном огне.

В некотором отношении русские — волшебники. Например, поразительно, насколько быстро исчезли с неба и были спущены на землю аэростаты, когда к ним приблизился немецкий истребитель. Но столь же быстро эти ребята вновь появились в воздухе.

Наши истребители не могли подлетать низко, потому что русские использовали многочисленные противовоздушные средства. Это оружие, особенно сдвоенные и счетверенные легкие орудия, создавало потрясающую стену огня, как только появлялись истребители.

Пикирующим бомбардировщикам «Штука», которые атаковали на нарвском плацдарме в течение дня, приходилось так же несладко, как и истребителям. Достаточно трудно нанести удар по мосту с крутого пика. Там это было невозможно, потому что бомбы приходилось сбрасывать с большой высоты.

Даже две наши машины были подбиты русскими зенитками. Следует заметить, что позднее мы выяснили, что мосты были сконструированы инженерами таким образом, что были едва различимы с воздуха. Они тянулись прямо под поверхностью воды. Их можно было распознать только по легкому волнению на воде. К таким «подводным мостам» приблизиться-то с воздуха было невозможно, не говоря о том, чтобы попасть в них бомбой. Как бы то ни было, противник не дремал, и его оборонительные меры создали нам неразрешимую проблему.

Две другие атакующие группы так же застряли, как и мы. Группа, которая атаковала из бывшего «ботинка», не смогла воспользоваться единственной укрепленной [155] дорогой. «T-IV» вскоре застрял в грязи. На служебном совещании командного состава мы шутили, что граф хотел доложить об уничтожении нарвского плацдарма фюреру в качестве подарка ко дню рождения 20 апреля. Спустя всего несколько часов эта затея уже очень мало смахивала на подарок.

Наши «Штуки» несколько раз сбрасывали бомбы на гряду холмов к югу и около точки 312. Может быть, эти атаки и имели психологический эффект, но серьезного урона врагу не нанесли. Не успел рассеяться дым, когда русские вновь ожили.

Командир роты фон Шиллер оставался спокойным в своем танке, не пытаясь что-либо предпринимать. Через определенные промежутки времени граф Штрахвиц справлялся о ситуации. Каждый раз он получал один и тот же ответ: «Местоположение не изменилось. Продвижение вперед невозможно!»

Там мы продержались до полудня. Но потом граф потерял терпение. Фон Шиллеру и мне было приказано вернуться на командный пункт. Конечно, я не ждал ничего хорошего и поплелся пешком с командиром. Наконец, мы кое-как, больше ползком, чем обычным шагом, добрались до командного пункта.

Граф Штрахвиц уже поджидал нас перед своим бункером. Он нервно помахивал вперед-назад своей тростью. А затем его прорвало.

— Фон Шиллер, я в шоке! Вы за все время не отдали ни единого приказа! Думаю, что вы все еще будете на том же месте завтра, ничего не предпринимая! Мне следовало бы ожидать несколько большей личной инициативы от командира роты «тигров»! Это просто невероятно! Просто задраить люки и ждать, пока ситуация не прояснится сама по себе! Я буду расследовать это дело, а потом приму соответствующие меры.

Граф этим доконал фон Шиллера. Штрахвиц был вне себя от гнева и говорил без умолку. Затем он отдал мне приказ взять на себя «желанную» миссию и возобновить застопорившуюся операцию. Он объявил, что скоро прибудет в передовые подразделения. [156]

— Вы так до сих пор ничего и не увидели, — сказал он, — если мне лично приходится вновь запускать всю операцию.

Со смешанными чувствами я пробирался обратно к фронту. Сообщил личному составу по радио, что командование передано мне. Унтер-офицер Карпането, который был в головном танке и нарвался на мину, сразу же попытался подать свою машину вправо, в болото, пользуясь одной гусеницей.

Я помог и подтолкнул его немного сзади, а затем проехал мимо без проблем. Конечно, мы могли совершить этот маневр утром. Однако Карпането не двигался, потому что фон Шиллер ничего не делал для того, чтобы можно было проехать мимо него.

Карпането терпеть не мог командира и, наверное, давно ждал, когда его уберут. Случай с миной помог ему это сделать. Возможно, его упрямое ожидание приказа может быть расценено как неподобающее солдату и духу боевого братства, а может, и нет, но в перспективе он спас всех нас своим упрямством и своей антипатией к фон Шиллеру.

Не было сомнения, что даже при быстром наступлении противник покончит с нами на этот раз. Унтер-офицер Альфредо Карпането получил образование в Академии художеств Вены. Он был отчаянным и потрясающим командиром танка и прекрасным товарищем. Мог сделать для вас что угодно, если только проникнется к вам доверием.

Как можно догадаться, он не был рожден для парадной муштры на плацу и церемоний и выглядел далеко не молодцевато на плацу. Из него никогда бы не вышло «пруссака», но его воинская доблесть и его беззаветное чувство товарищества были не слишком далеки от истинного прусского духа прежних времен. Конечно, люди такого склада всегда раздражают таких, как фон Шиллер. Поэтому я не мог понять, почему фон Шиллер выбрал из всех унтер-офицеров именно его для того, чтобы ехать в голове колонны.

Это свидетельствовало о незнании фон Шиллером психологии и опять же об отсутствии проницательности. Это в конце концов привело к его гибели. [157]

Мы одолели русские позиции быстрым рывком и достигли зловещего противотанкового рва, который заставил нас остановиться. Я немедленно доложил о нашем новом местоположении. Граф Штрахвиц вслед за тем приказал, чтобы наша атака не затянулась до следующего утра. Саперы должны были сделать ров проходимым в течение ночи и взорвать «Т-34» на правой стороне дороги.

Ей-богу, наше положение было незавидным! Вокруг нас повсюду были русские, а мы — практически обречены на полную неподвижность.

Когда я обрисовываю здесь события так бесстрастно, непросто представить себе, насколько тяжелой казалась нам остановка, даже при том, что мы привыкли ко всякому. Каждый танк вдоль линии движения обеспечивал защиту то справа, то слева. Только головной танк прикрывал с фронта, в то время как другие не имели сектора обстрела в этом направлении.

Каждому из нас приходилось вести постоянное, неусыпное наблюдение, так, чтобы русские не преподнесли нам неприятный сюрприз. Ожидание в таких условиях, естественно, действовало нам на нервы. Мы не могли дождаться, когда же кончится ночь.

Танковый ров прикрывало противотанковое орудие русских, которое было установлено на лесистом участке справа поодаль. Преграда для танка бесполезна до тех пор, пока нет прикрытия. Мы вели перестрелку с этими парнями, пока, наконец, все не затихло.

Следует отметить, что перестрелка не была слишком активной. Я подозревал, что русские хотели дать нам еще больше продвинуться, потому что были в себе уверены. Они могли обозреть всю боевую группу на открытой дороге и выбрать для себя цели.

Наш левый фланг создавал особую проблему для беспрерывного продвижения к точке 312. Параллельно ему пролегала возвышенная лесистая местность, которая казалась прямо-таки созданной для размещения оборонительного вооружения. По этой причине двигавшимся по трассе танкам приходилось непрерывно вести огонь по самоходным орудиям, которые выдвинулись на возвышение [158] с юга и угрожали нам. Если бы русские проявили большую напористость, то наши артиллерийские наблюдатели достали бы нас своими донесениями. Вскоре мы смогли увидеть, как русская пехота маршем шла на возвышенность.

Они чувствовали себя так, будто наши танки были выставлены для их развлечения. Это также указывало на то, что русские взяли инициативу в свои руки и не помышляли о том, чтобы удирать, считая, что мы не представляем для них серьезной угрозы.

Русская артиллерия стреляла исключительно хорошо. Однако пока что как будто пристреливалась. В этом месте пока что не открывалось массированного артиллерийского огня. Пленные, которых мы взяли в «восточном мешке», сообщили на допросе, что расчеты тяжелой артиллерии русских состояли из женщин. Может быть, поэтому и намного точнее брался прицел.

Опыт показал, что русские женщины в военной форме были даже еще более фанатичными, чем мужчины. Для русских никогда не существовало проблемы пополнения запасов в труднопроходимой местности. Если, например, машины не могли пройти до самого фронта, то местное население, независимо от возраста или пола, использовалось для доставки груза. Каждый старался выполнить свой долг.

Мы были необыкновенно счастливы, когда наступила темнота. Как правило, эскадрильи русских бомбардировщиков пролетали мимо нас и бомбили город Нарву и наш плацдарм. Город, как мы полагали, уже сровняли с землей. Едва позади нас в вечернем небе загорались огни, мы с трудом верили своим глазам — неужели что-то осталось неподожженным?

Тьма была непроглядная. Часть танкистов из моих экипажей слезли с танков с автоматами для того, чтобы обеспечивать прикрытие справа и слева от дороги на небольшое расстояние от нее. Русские легко могли бы застать нас врасплох в танках, поскольку мы не увидели бы их приближения. [159]

С Кершером и Цветти я направился назад в район сосредоточения, куда наши снабженцы доставили боеприпасы, топливо и провизию. От этого места и далее предметы снабжения доставлялись войскам на бронетранспортерах. Эти воины из дивизии «Великая Германия» и их командир лейтенант Фамула показали себя с лучшей стороны. Независимо от того, как часто я приходил в их бункер с той или иной просьбой во время этих ночей, я никогда не слышал сетований на то, что их отрывают ото сна и опять приходится ехать к нам на линию фронта.

Кершер доставил на фронт боеприпасы и топливо на основании донесений о нуждах отдельных танков. Я последовал со взводом саперов, который вез балки для противотанкового рва. Русские больше почти не открывали огня из своих тяжелых орудий. Иногда можно было слышать, как строчит пулемет, то слева, то справа от дороги.

Дикий переполох царил за русскими позициями впереди, на расстоянии, равном расстоянию до противотанкового рва. Русские обследовали район многочисленными разведгруппами. Часто мы окликали кого-нибудь стоящего на дороге и понимали, что это русский, только тогда, когда он убегал. Конечно, никто из нас не позволял себе ввязываться в бой. Но, несмотря на это, или, может быть, как раз по этой причине ночь особенно нервировала. Русские, должно быть, были заинтересованы в том, чтобы взять кого-нибудь из нас в качестве «языка», поэтому мы проявляли величайшую осторожность.

Ближе к вечеру мы желали, чтобы поскорее наступила ночь, а ночью с нетерпением ожидали утра. Тогда, наконец, мы могли бы увидеть, что происходит в непосредственной близости от нас. По этой причине мы не могли начать каких-либо боевых действий; мы боялись попасть в своих товарищей. У нас уже было достаточно трагических случаев такого рода.

В ранние утренние часы 20 апреля — в день рождения фюрера — противотанковый ров был «уровнен» с поверхностью, а танк «Т-34» приготовлен к уничтожению. Наши саперы забили его всем, что только можно себе представить, для того чтобы он фактически исчез [160] с дороги после взрыва. Поэтому мы предпочли убраться на некоторое время в свои танки. Саперы крикнули нам, проходя мимо, что детонирующий шнур уже горит.

Танк разлетелся на куски от огромной силы взрыва. Мы полагали, что иваны после этого оживятся, но их, казалось, ничто не волновало. У них было время, и они знали, насколько были сильны. Я опять стал пробираться на командный пункт, чтобы обсудить операцию с командиром пехотного батальона.

Граф Штрахвиц позволял себя побеспокоить ночью только в исключительных обстоятельствах. Лейтенант Фамула доложил, что граф крепко спит — и, как всегда, в пижаме. Дела не могут быть настолько плохи, сказал он, если граф проявляет такое спокойствие.

Так как графа не было, мы обсудили проблемы с командиром батальона. В час «Ч» полк реактивных минометов должен был устроить пятиминутную дымовую завесу над точкой 312. Наблюдатель мог задействовать артиллерию в соответствии с нашими пожеланиями.

Тем временем пехотный батальон уже прибыл к нашим позициям. Он засел в канавы вдоль дороги слева и справа от танков и ожидал приказа на атаку. Я несколько нервозно посмотрел на часы.

Оставалось, наверное, около пяти минут до начала артиллерийской подготовки. Мы уже разогревали моторы. Всем нам было несколько не по себе. Каждый думал про себя, что граф отменит операцию в течение ночи. Это сохранило бы огромное количество живой силы и техники, но оказалось, что нам придется ждать час за часом целых два дня приказа на отход.

Время «Ч». Мы услышали завывание пунктуально открывших огонь реактивных батарей позади нас. Я только собрался посмотреть, куда они попали, когда земля вздрогнула от ужасных взрывов вокруг нас. Казалось, что разверзся ад. У нас было ощущение, что легкие вот-вот взорвутся. Моей первой мыслью было, что русские прослушивали наши радиопереговоры и начали атаку в то же время, что и мы. К сожалению, это было неверное заключение. [161]

Но откуда мне было знать, что наши собственные «чудо-парни» стреляли с недолетом! Эти незваные ракеты с оглушающим грохотом подали на нас из тыла! Мне достаточно часто приходилось испытывать на себе огонь «катюш», но до того, что произошло теперь, русским было далеко. Я сразу же радировал на командный пункт, но безуспешно. Если уж была отдана команда открыть огонь, то запланированный залп должен был быть дан.

Очень редко нам удавалось остановить его. Так что нам пришлось вытерпеть эти ужасные пять минут, а тот, кто это испытал, не забудет никогда. Мы были беспомощны перед огневым валом своих собственных реактивных минометов. Даже иваны, если бы захотели уничтожить нашу позицию для атаки, не смогли бы вести огонь лучше.

Мне так и не удалось выяснить ни тогда, ни позднее, как могла возникнуть такая злополучная ситуация и кто был за это ответствен. У минометных подразделений были такие же карты, как и у нас. Было просто загадкой, как подобное могло произойти. Когда мы действовали в «восточном мешке», я попросил открыть ракетный огонь, и в нем было отказано, потому что я просил, чтобы удар наносился по цели на расстоянии восьмидесяти метров впереди нас. Это расстояние посчитали слишком малым. Те же самые люди теперь вели огонь по своему собственному усмотрению прямо поверх нас!

К сожалению, мы не могли призвать их, чтобы они действовали более ответственно, потому что реактивные батареи быстро перемещались и исчезали после каждой акции. Таким образом иванам была оказана неоценимая услуга.

В результате этого сбоя пехотный батальон разметало на части. Большинство солдат были ранены или убиты. Это было ужасное зрелище. Аккуратно уложенные балки в противотанковом рву также были разбиты.

Несмотря на все это, я перебрался на другую сторону рва без проблем. Я двинулся с тремя танками, с тем чтобы русские не смогли серьезно помешать эвакуации раненых и погибших пехотинцев. Лейтенант Фамула немедленно направил бронетранспортеры вперед, чтобы взять [162] раненых. Мы подумали, что, наконец, настало время отказаться от своих намерений. Вместо этого был направлен приказ: «Убедитесь в том, что вы можете двигаться вперед. Вам высылается новый батальон». Некоторые могут посчитать это безумством или — в зависимости от момента — преступлением. Но нельзя судить о требованиях в таком решающем сражении с точки зрения гражданских лиц или живущих в мирное время.

Как минимум, я хотел достигнуть точки 312, чтобы иметь лучший исходный пункт для атаки на юг на следующее утро. В то же время мне было также совершенно ясно, что мы никогда не достигнем Нарвы. Русские давно заминировали дорогу через лес. Мы продвинулись лишь на очень короткое расстояние.

Один из танков был уже выведен из строя, и дорогу снова нужно было освобождать. Я хотел зажечь сигарету. Крамер дал мне огня, и в этот самый момент мощный удар потряс наш танк. Это, вероятно, был снаряд сверхкрупного калибра, выпущенный из самоходного орудия.

Однако на этот раз он последовал с русской стороны. Орудия были размещены на возвышенности слева от нас. Солдаты слева от меня уже распознали цель и открыли по ней огонь. Командирская башенка была полностью снесена с моего «тигра». Осколки задели мне висок и лицо. Раны, конечно, сильно кровоточили, но не более того. Крамер всегда осуждал меня за курение, но, если бы я не нагнулся, чтобы зажечь сигарету, моя голова осталась бы в башенке в критический момент. Вряд ли нужно говорить о том, что мне бы не сносить головы в самом прямом смысле этого слова.

И я был бы не первым, с кем это случилось. Причину следует искать в недостатке конструкции. На первых «тиграх» командирская башенка все еще приваривалась. Она выступала высоко и имела прямые смотровые щели. Крышка люка торчала вертикально вверх, когда он был открыт. Таким образом, всякому должно быть понятно, что танк уязвим сверху.

Снаряду с бризантным взрывчатым веществом достаточно было ударить в люк, и весь заряд обрушивался на [163] голову командира. Если командир хотел закрыть люк, ему нужно было перегнуться через борт машины и вылезти по бедра, чтобы освободить предохранительную задвижку, которая удерживала крышку. Эта неудачная конструкция в конце концов была изменена. В дальнейшем командирская башенка стала закругленной. Командир вел обзор не прямо сквозь смотровые щели, а опосредованно, с помощью зеркал, и крышка откидывалась и закрывалась горизонтально.

Удар снаряда, сорвавшего командирскую башенку, пришелся прямо по линии сварки. Мне повезло, потому что, ударь снаряд несколько выше по люку, я бы не отделался так легко, несмотря на спасительный наклон, чтобы прикурить.

Для того чтобы окончательно уйти из поля зрения русских, мы быстро двинулись к точке 312, что тогда означало, что мы находимся в лесу. Я повернул вправо, чтобы прикрывать тропу, которая вела к нашей дороге с севера. Предполагалось, что следующий за мной танк будет обеспечивать безопасность в южном направлении. Я сразу же обнаружил русское самоходное орудие в северном направлении и велел наводчику взять цель. Однако иван ушел, заметив, что мы прицеливаемся в него.

Крамер выстрелил, и в то же самое время другое русское самоходное орудие попало по нас между башней и корпусом. Следующий танк еще не достиг точки 312. Для меня остается загадкой, как нам удалось выбраться из «тигра». Колонна двинулась назад к противотанковому рву, осуществляя прикрытие во все стороны. В это время еще один танк был подбит, и его пришлось столкнуть в болото слева от дороги.

Мы собирались восстановить поврежденный танк позднее, так как были уже сыты всем по горло. Если бы сумели оценить ситуацию в целом и еще некоторое время продолжали бы вести огонь, нам всем пришлось бы возвращаться на своих двоих. Этим был увенчан в. заключение наш «подарок фюреру на день его рождения».

На обратном пути мы уже не несли потерь. Тем временем граф снял с нашей прежней линии фронта [164] батальон для обеспечения нам прикрытия. Боевая группа, которая выдвинулась с севера, тоже застряла.

Судя по донесениям ее командования, боевая группа, выдвигавшаяся к югу от нас, достигла дороги между точкой 312 и городом Нарвой. Вероятно, в этом заключалась причина того, почему нам приходилось продолжать ждать. Наверное, они могли очистить дорогу с того места. На следующий день мы подбили два танка противника во время контратаки русских.

Наш поврежденный «тигр» саперам пришлось взорвать на месте, потому что его нельзя было восстановить. 22 апреля мы переместили свои позиции немного вперед, чтобы обеспечить буксировку второго танка. Ночью отбуксировали «тигра» назад. Русские больше не жалели боеприпасов, как только им стало известно, что наша операция провалилась. Мы получили несколько попаданий из противотанковых пушек, потому что обе выхлопных трубы нашего танка накалились докрасна и представляли собой хорошую мишень. Мы слезли с одного «тигра» перед рвом.

По пути еще дальше в тыл мы подобрали вышедший из строя танк. Русские бипланы-»этажерки» ощутимо мешали нашему движению в тыл. (Замечательный лейтенант Фамула также пал жертвой одной из их бомб. )

Наконец мы достигли нашего района сосредоточения, заняли позицию там на случай контратаки русских. В то же самое время пехота вернулась на свои старые позиции. Фон Шиллер вместе с обер-фельдфебелем Дельцайтом оправились вперед, чтобы вернуть еще одну вышедшую из строя машину. Когда мы забирались в танк, осколок противотанкового снаряда угодил Дельцайту в мягкое место. Он дал выход своему негодованию потоком ругательств.

«Тигр», который мы оставили на дальнем краю рва, тоже пришлось взорвать на месте, потому что пехота не могла сдерживать натиск русских. Им пришлось отходить той же ночью. Вот как закончилась третья «операция Штрахвица». Мы не захватили ни пяди земли, а в ходе ее потеряли много солдат и танков. [165]

Наши операции на северном участке Восточного фронта, особенно несколько последних вдоль Нарвы, не порадовали нас, несмотря на достигнутые успехи. Однако каждый из нас понимал, что наше присутствие крайне необходимо. Пехота сама по себе была слишком слаба для того, чтобы бороться с превосходящим противником. Нам приходилось укреплять фронт, становясь «стержнями в корсете». Одной лишь психологической поддержки, которую зачастую только мы могли обеспечить, было достаточно для того, чтобы удержать нашу «пехтуру» от прекращения сопротивления. К сожалению, потери, которые мы несли от непрямого огня, в результате слишком частых беспорядочных перемещений, были слишком велики. Проблемы поломок в заболоченной местности также возникали чаще обычного.

Подходящая для танка местность, где целая рота могла бы действовать, как боевое подразделение, попадалась редко в бездорожных районах севера. Из-за этого нам часто приходилось подменять собой пропавшее оборонительное вооружение.

«Дух бронетанковых войск есть дух кавалерии», — говорил один из бывших командиров роты. Он, как и многие танковые офицеры, пришел в танковые войска из кавалерии. Это сравнение очень верное и показывает, насколько действия в танках требуют пространства для маневра, которого никогда не было на упомянутом участке. Только атакуя и контратакуя, мы были в состоянии полностью использовать нашу маневренность и дальнобойность нашей 88-мм пушки. В северном секторе, где русские всегда нас избегали, мы могли лишь изредка нанести им серьезный урон. Но без нашего присутствия участок на Нарве вообще невозможно было бы удержать. Мы приложили все усилия для того, чтобы преодолеть трудности, связанные с условиями местности, и в процессе этого приблизились к пределу человеческих возможностей. Даже если мы часто ругались по поводу прозябания в болотистой местности, мы были горды, что пехота верила в нас и была в общем и целом нами довольна. [166]

Заключительная «операция Штрахвица» была нашей прощальной гастролью на нарвском участке. Мы сосредоточились на нашей танковой базе в Силламяэ. Большинство танков находились в ремонте и должны были быть осмотрены в условиях мастерской. К счастью, русским, похоже, тоже требовался некоторый отдых, и в последующие несколько недель крупных сражений не было.



Аватара пользователя
Автор темы
Gosha
Сообщений в теме: 17
Всего сообщений: 13503
Зарегистрирован: 25.08.2012
Откуда: Moscow
 Re: «ТАНКО-БОЯЗНЬ»

#8

Сообщение Gosha » 13 окт 2019, 18:24

Оборона Лиепаи 22 июня — 29 июня 1941 года — оборона города Лиепая (Либава) советскими войсками против вермахта в Великой Отечественной войне.

Немецкие силы

22 июня 1941 года в направлении на город Лиепаю Латвийской ССР начала наступление немецкая 291-я пехотная дивизия (командир генерал-майор Курт Херцог), которая включала в себя 504-й, 505-й и 506-й пехотные полки. Дивизии были приданы два батальона морской пехоты, артиллерия и авиация[1], бронепоезд из состава 18-й немецкой армии генерал-полковника Георга фон Кюхлера группы армий «Север». Всего в сражении за Лиепаю участвовало около 20000 военнослужащих.

Из слабых сторон немецкой группировки отмечалось, что подразделения мотоциклистов и велосипедистов не имели автоматического оружия, действовали при поддержке лишь бронетранспортёров и миномётов. Подразделениям морской пехоты не хватало тяжёлого вооружения, доставка которого задерживалась настолько, что приходилось использовать захваченное трофейное оружие. На 22 июня 291-ю пехотную дивизию поддерживало лишь 9 (возможно чуть больше) бомбардировщиков Ю-88. В первые дни войны на этом участке фронта истребители и фронтовые бомбардировщики не были выделены вовсе, и если и появлялись, то действовали спорадически и без согласования.

Советские силы

К началу войны в Лиепае базировалась Либавская военно-морская база Балтийского флота (командир базы капитан 1-го ранга М. С. Клевенский, около 4000 человек личного состава) в составе которой находились:
отдельный отряд торпедных катеров (ТКА-17, ТКА-27, ТКА-37, ТКА-47, ТКА-67);
отряд катеров охр