Византийские источники о Руси ⇐ Правление Рюрика

[Gosha]

Риторичность писем византийских авторов также нередко затрудняет их исторический анализ. Элементы деконкретизации, стереотипы образов и выражений, традиционность тематики и стиля посланий вызваны тем, что византийская эпистолография представляет собой один из жанров литературы и имеет свои законы. И вместе с тем, письмо — акт непосредственного сиюминутного общения, и потому оно содержит интересные актуальные свидетельства, переданные в аллюзиях, аллегориях, стандартных формулах.

[Gosha]

Поэтому при анализе данных эпистолярных памятников важно уловить информацию в синтезе непосредственно отражаемого факта и традиционного, «этикетного» рассказа о нем. Источниковедческая задача здесь — не препарировать источник, расчленяя его, отбрасывая все литературное, этикетное, стереотипное и оставляя для исторического исследования фактологическую часть, но увидеть в этой форме способ мышления и способ описания фактов, распознать стоящую за ними информацию.

Подобным же сложным характером обладают и стихотворные сочинения византийских риторов. Написанные по поводу тех или иных событий общественной жизни так называемые исторические стихотворения также насыщены литературными штампами, образами и формулами, за которыми стоят важные сведения по военной и политической истории, просопографии, международным связям.

[Gosha]

Необходимость осмысления жанровых особенностей источника как первой ступени на пути к исследованию исторической информации в той же мере касается византийского романа, полемических трактатов, схолий, комментариев, содержащих свидетельства по нашей теме.

Наряду с нарративными источниками, ценные материалы по истории Руси и русско-византийским связям содержат актовые памятники. Объем сведений византийских актов XI— XIII вв. по нашей теме возрастает по сравнению с более ранним временем: с этого периода документы — императорские хрисовулы, простагмы («приказы»), патриаршие послания, синодальные постановления, описи и купчие грамоты — постепенно, особенно с XIII в., становятся важнейшим источником исторических исследований. Интереснейший материал представляют акты, хранящиеся в афонских архивах — Русского монастыря, монастырей Ксенофонта, Пантократора, Хиландаря, Эсфигмена, Зографа, Филофея, Иверского и др. Акты до начала XIII в. представляют собой древнейший пласт афонского архива.

[Gosha]

Особый интерес при изучении актового материала вызывают византийские документы, сохранившиеся лишь в переводах — древнерусских, латинских, древнеармянских и т. п., а также сочинения древнерусских политических и церковных деятелей, сохранившиеся только в греческой версии (Леона Преславского, Иоанна Русского), а также международные послания на Русь из Византии (императора Михаила VII Дуки, константинопольских патриархов Николая Музалона, Луки Хрисоверга, Германа II).

[Gosha]

Наконец, специальную группу византийских источников, важных для истории Руси, представляют собой легенды печатей древнерусских князей и церковных иерархов на греческом языке, формулы актов, легенды монет, а также большой корпус мало пока, к сожалению, изученной греческой средневековой эпиграфики. Получаемые данные во многих случаях необходимо сопоставлять и с результатами изысканий нумизматов, археологов и топонимистов.

[Gosha]

Итак, перед исследователем встает проблема содержания и формы в историческом источнике. Риторичность, неконкретность, традиционализм формы произведения или документа как бы нивелирует черты активной, личностно окрашенной политической тенденции, идеологических установок авторов.

Однако методика внутреннего имманентного анализа структуры источника предполагает выявление в застывших литературных и формульных «вечных» образах данных личного опыта, конкретных наблюдений по истории интересующего нас общества и тем самым позволяет выявить и оценить историческую информацию разножанровых источников.

[Gosha]

Славяне и анты глазами византийцев V—VII вв.

Древнейший период славянской истории на территории на¬шей страны традиционно связывался с племенами венетов / венедов в позднеантичное время и антов в раннее средневековье. Начальный период истории Руси характеризуется как «антский» и в старой научной литературе (Державин Н. С., 1930, с. 5—47; Левченко М. В., 1938, с. 23—48; Горянов Б. Т., 1939, с. 101—111; Мишулин А. В., 1939, с. 290—307; Рыбаков Б. А., 1939; Дьяконов А. П., 1939; Греков Б. Д., 1944, с. 240—241), и в современной (Рыбаков Б. А., 1982, с. 49 и сл.; Толочко П. П., 1987, с. 15 и сл.).

Однако вопрос об антской атрибуции древнейшей отечественной истории сложен.

[Gosha]

Известия древних авторов о славянах составляют ограниченный и давно ставший хрестоматийным корпус источников, что привело в отечественной науке к парадоксальному явлению (Бибиков, Петрухин, 1992). Анализ источника стал подменяться «потребительским» поиском «совпадений» между данным того или иного фрагмента известий о славянах (или даже отдельных слов, будь то этникон или топоним) и материалами археологии, гидрономии и др., что приводит к бесконечно множимым теориям славянского этногенеза, размещения венедов / венетов и т. п.

Сведения античных авторов I—II вв. н. э. (Плиния, Тацита, Птолемея), а также Певтингеровой карты и византийского историка Приска Панийского (V в.) о венедах / венетах касаются быта варварских племен первых веков нашей эры.

Собственно «славяне» (под своим именем-самоназванием «словене») в этих источниках не упомянуты. Однако позднейшие (Иордан в сер. VI в.) отождествления венетов со славянами, а также исследования венетской лексики, передаваемой Приском, со времени Й. Шафарика (первая половина XIX в.) позволили связать эти сведения со славянами. Исследовательский метод славистов того времени основывался на сопоставлении и «увязывании» по возможности большего количества фактов с историей славянства. Оправданный для эпохи «славянского возрождения» и становления славяноведения, сейчас он выглядит прямолинейным и упрощенным.

[Gosha]

Приск Панийский (410/420 — около 475 г.) — византийский историк и дипломат, участвовавший в посольствах к гуннскому вождю Аттиле (ум. 453 г.), ведший переговоры в Риме, Дамаске, Александрии и описавший как очевидец историю «варварских» завоеваний. Он называл описываемые им племена, находившиеся под властью гуннов, скифами. Этот собирательный этникон обозначает, в соответствии с византийской «архаизирующей традицией», северных варваров вообще, как кочевых, так и оседлых, без различения их этнической принадлежности. Описание быта этих скифов и вызывает «славянские» ассоциации: использование однодеревок-моноксил в качестве судов (характерное для славян от первых балканских походов в VI в. до последнего похода Руси на Константинополь в 1043 г.), посевы проса, употребление «медового» и ячменного напитков и т. п.

[Gosha]

Однако Менандру свойственны и многочисленные уничижительные оценки варваров:

Так самонадеянно сказали славяне, но и авары продолжали говорить не менее высокомерно. Затем отсюда — оскорбления и грубости, и, как это присуще варварам, они из-за своенравного и надменного образа мыслей затеяли ссору друг с другом. И славяне, не способные обуздать свою досаду, прибывших к ним послов убивают, как это — разумеется, со стороны,— стало известно Баяну (хакану, т. е. правителю аваров). Потому-то Баян, издавна упрекая в этом славян и питая к ним затаенную вражду вообще, гневаясь [на то], что не подчинились ему, а тем более что [он] жестоко от них потерпел, а вместе с тем и желая выказать кесарю благодарность и надеясь также найти страну [славян] весьма богатой, так как издавна [земля] ромеев [опустошалась] славянами, их же собственная [славянская] земля каким-либо другим из всех народов — никоим образом (фрагмент обрывается) (Menand. Fr. 48. Цит. по: Свод, 1991, 321).

[Gosha]

Правы исследователи, подчеркивающие этническую неопределенность этих «хозяйственно-культурных» характеристик; неясен и язык, которым пользуются эти варвары, не известен у славян и обычай «гостеприимного гетеризма», упоминаемый Приском у «скифов» («Правившая в селении женщина послала нам пищу и красивых женщин для соития. Это по-скифски знак уважения. Ласково поблагодарив женщин за предложенную еду, мы отказались от сношения с ними» [Prisc. Fr. 8: 40.8—41.3, цит. по: Свод, 1991, 87]).

[Gosha]

Однако Л. А. Гиндину удалось показать вероятность отражения славянского языкового влияния в гидрониме Тиса у Приска (Свод, 1991, 92), а также древнейшую фиксацию у него в греческой транслитерации славянского слова «мед», обозначающего медовый хмельной напиток, что свидетельствует о пребывании славян в Среднем Подунавье уже в правление Аттилы, т. е. в середине V в. А это позволяет удревнить время первого упоминания собственно славян (у Прокопия Кесарийского, см. ниже), пусть под названием «скифы», на полстолетия и, кроме того, внушает определенный оптимизм для поисков славянских археологических памятников гуннского времени (Баран, Гороховский, Магомедов, 1990, 70—71; ср. Вернер, 1972, 102—115; Славяне, 1989; Славяне, 1990).

Наиболее значительными и по объему, и по разнообразию известий о славянах являются свидетельства «Истории войн» ('Ynsg TWV no/.S/zw Z.OYOJ т. е. «Книги о войнах») Прокопия Кесарийского. Прокопий (ок. 500 — ок. 560 гг.) вообще является центральной фигурой ранневизантийской историографии. Он был автором многочисленных и пространных сочинений в жанре исторической прозы: его «Истории», или «Войны», включают в себя два тома описаний войн с Сасанидским Ираном 530—532 гг. и 540—549 гг., два тома — войн с германскими племенами вандалов в Африке 533—534 гг., три — с готами 535—550 гг. и завершаются еще одной книгой (Прокопий, 1963—1964).

Строительной деятельности Юстиниана посвящено сочинение «О постройках», где сообщается о пограничных войнах со склавинами в Подунавье, об укреплениях Таврики. Уникальным явлением в ранневизантийской историографии стала его неофициальная «Тайная история» , история-памфлет о царствовании Юстиниана. На Прокопия ссылаются, его тексты используют, компилируют, цитируют все последующие поколения византийских историков вплоть до XIV—XV вв. Но дело не только в объеме написанного Прокопием и не только в уникальности его исторических свидетельств, имеющих исключительное значение для историка.

[Gosha]

Подобно многим ранневизантийским литераторам, Прокопий происходил с Востока: он родился в Палестине, в Кесарии Севастийской, в знатной, по всей видимости, семье, а образование — риторическое и, возможно, юридическое — получил также в одном из главных центров культуры византийского Востока — в Бейруте. Его дальнейшая жизнь — секретаря, советника, посланника — тесно связана с судьбой могущественного полководца Велисария, с которым Прокопию довелось обойти многие земли: Сицилию, Карфаген в Африке, Италию, участвовать в многочисленных войнах и дипломатических переговорах с вандалами, готами, персами.

Существенным для оценки исторической информации Прокопия является то, что описываемые им земли и события он видел сам: принцип автопсии (личного присутствия автора) был для него основой «истины» — главной цели исторического познания, по утверждению автора (I. 1,3), противопоставлявшего в духе античной традиции «миф» и «историю».

Многие века, которые протекли со времен тех, кто раньше писал об этих войнах, внеся новое в положение дел, могли изменить то, что было прежде, в силу ли переселения племен, в силу ли следовавшей одна за другой перемены властей и названий; поэтому я счел крайне важным все это точно расследовать и изложить, а не те всем известные мифические легенды или древние сказания, не заниматься расследованием, в каком месте Эвксинского Понта, по словам поэтов, был прикован Прометей; я ведь полагаю, что между историей и мифологией большая разница. Но я хочу точно изложить историю названий и описать материальную культуру и отношения, какие доны¬не присущи каждой из этих местностей (Procop. VIII. 1,11—13: II. P. 489.15—490.3. Цит. по: Прокопий, 1996. Т. 2, с. 12).

[Gosha]

Именно личному знакомству автора с изображаемыми событиями обязаны мы пространным описаниям народов, их обычаев, дальних земель: Прокопий донес до нас и уникальные сведения о древних славянах — склавинах и антах.

Племена эти, склавины и анты не управляются одним человеком, но издревле живут в народовластии, и оттого у них выгодные и невыгодные дела всегда ведутся сообща. А также одинаково и остальное, можно сказать, все у тех и у других, и установлено исстари у этих варваров. Ибо они считают, что один из богов — создатель молнии — именно он есть единый владыка всего, и ему приносят в жертву быков и всяких жертвенных животных. Предопределения же они не знают и вообще не признают, что оно имеет какое-то значение, по крайней мере в отношении людей, но когда смерть уже у них у ног, схвачены ли они болезнью или выступают на войну, они дают обет, если избегнут ее, сейчас же совершить богу жертву за свою жизнь; а избежав (смерти), жертвуют, что пообещали, и думают, что этой-то жертвой купили себе спасение.

Однако почитают они и реки, и нимф, и некоторые иные божества и приносят жертвы также и им всем, и при этих-то жертвах совершают гадания. А живут они в жалких хижинах, располагаясь далеко друг от друга и каждый меняя насколько можно часто место поселения. Вступая же в битву, большинство идет на врага пешими, имея небольшие щиты и копья в руках, панциря же никогда на себя не надевают; некоторые же не имеют [на себе] ни хитона, ни [грубого] плаща, но, приспособив только штаны, прикрывающие срам[ные части], так и вступают в схватку с врагами.

Есть у тех и других и единый язык, совершенно варварский. Да и внешностью они друг от друга ничем не отличаются, ибо все и высоки, и очень сильны, телом же и волосами не слишком светлые и не рыжие, отнюдь не склоняются и к черноте, но все они чуть красноватые. Образ жизни [их] грубый и неприхотливый, как у массагетов, и, как и те, они постоянно покрыты грязью,— впрочем, они менее всего коварны и злокозненны, но и в простоте [своей] они сохраняют гуннский нрав. Да и имя встарь у склавинов и антов было одно. Ибо и тех и других издревле звали «спорами», как раз из-за того, думаю, что они населяют страну, разбросанно расположив свои жилища. Именно поэтому они и занимают неимоверно обширную землю: ведь они обретаются на большей части другого берега Истра (Procop. VII. 22— 30: II. P. 357.9—358.26. Цит. по: Свод, 1991, 183—185).

[Gosha]

Использование архаичной (античной) этнономии и образных стереотипов у Прокопия — дань литературным нормам историописания — не противоречит реальности свидетельства очевидца: этикетность словоупотребления при описании «этнического портрета» варвара лишь оттеняется характерными индивидуальными деталями, подмеченными историком-очевидцем. Так, традиционными при описании «варварского» ми¬ра в византийской историографии становится еврипидовская тема вероломства, коварства «скифов» и — одновременно — геродотовский мотив простоты их нравов, наивности, неиспорченности «цивилизацией».

Это видимое противоречие снимается, если принять во внимание культивируемый Прокопием, как ученым литератором, принцип подражания («мимесиса») античным образцам прозы.

[Gosha]

Многочисленные параллели или скрытые цитаты из Геродота и Фукидида, его стилистическая ориентация на античные памятники не превращают в беллетристическую фикцию, например, описание эпидемии чумы в современной ему Византии, построенное на образах аналогичного описания у Фукидида; идеализация мира «варваров», истоки которой уходят в «Скифский рассказ» Геродота, не менее актуальна и для византийца VI в.

В первом же упоминании у Прокопия склавины и анты объединены с «гуннами», причем составляют с ними конное войско: само по себе это сообщение продолжает тему «этносоциального симбиоза» славян и кочевых народов — в данном случае под «гуннами» подразумеваются, видимо, протоболгары. В целом, в этнографической характеристике склавинов и антов присутствуют известные стереотипы описаний варва¬ров, но многие черты их быта соответствуют реалиям, известным по археологическим данным. Так, отмеченная Прокопием смена мест поселений характерна для подсечно-огневого способа земледелия. Утверждение Прокопия о едином и «совершенно варварском» языке склавинов и антов представляется существенным, так как сам этникон «анты» неславянский.

[Gosha]

Напротив, в сохранившемся фрагменте из сочинения «Ответы на вопросы» Псевдо-Кесария середины VI в. (Свод, 1991, 251—259), видимо, абсолютно преобладают стереотипы описания «диких» народов, и параллели в рассказах о верованиях и обрядах славян с традиционной славянской атрибутикой скорее относятся к похожим, но общим характеристикам «нечистых» народов и «нечистой силы», чем к реалиям славянского быта.

Анты упоминаются также в титулатуре византийских императоров (533—612 гг.) наряду с прочими «подвластными» Византии народами. Они называются между германцами и ала¬нами, но не восточноевропейскими, а африканскими (Свод, 1991, 260—264). В «Хронографии» Иоанна Малалы (ок. 491— 578 г.), напротив, упомянуты одни «склавы», которые опять- таки совместно с «гуннами» (здесь — кутигурами) нападали на Фракию в 559 г. (Свод, 1991, 265—275). Об опустошительном походе славян на Фракию в царствование Тиверия свидетель¬ствует сирийский автор VI в., бывший антиохийским патриархом и нашедший затем прием у Юстиниана в Константинополе,— Иоанн Эфесский (Свод, 1991, 276—292). Следующий по¬ход они совершают, согласно сирийскому источнику, будучи под властью аваров; греки подкупают антов, и те нападают на землю славян. О столкновениях антов и славян сообщал еще Прокопий (VII.14.7: II. P. 354.22—24 и др.), но более существенным представляется в этой связи их раздельное упоминание в более поздних источниках. В дальнейшем, у византийского историка Агафия Миринейского (ок. 530 — ок. 582), жизнь которого была в основном связана со столицей, а также с другими центрами образованности византийского мира — с Александрией и Смирной, также вне всякой связи друг с другом будут фигурировать ант Дабрагез и славянин Сваруна (Свод, 1991, 292—310).

[Gosha]

Славянская принадлежность этих имен дискуссионна, и первое, более или менее определенно славянское («антское») имя Мезамер сохранено у Менандра Протектора (Свод, 1991, 316—317). Конечно, ономастикон не может прямо свидетельствовать об этносе антов, даже при учете этнически смешанного характера пеньковской культуры, которая считается ант¬ской (Бибиков, Петрухин, 115).

Но в принципе детальное исследование ономастикона значительно расширяет возможности изучения того германо-ирано-тюркского контекста, в котором проходила ранняя история славянства.

«История» (название условно) константинопольца VI в. Менандра Протектора сохранилась лишь фрагментарно: дошедшие до нас фрагменты текста описывают события с 558 г. до воцарения византийского императора Маврикия (582 г.). Менандр получил юридическое образование, однако судебной практикой не занимался: при Маврикии он служил в императорской гвардии (отсюда и его «имя» — прозвище — «протектор»).

[Gosha]

Это описание включено в рассказ об одном из древнейших периодов славянской истории, датируемом 578 г.— славяно-аварской войне, последовавшей за разграблением славянами Греции между 576 и 578 гг.

Менандр передает также важнейшие известия об аварском периоде антской истории, в частности, об опустошении авара¬ми земли антов около 560 г. После 60-х годов VI в. источники больше не сообщают об антских набегах вплоть до начала VII в. (в титулатуре византийских императоров). Таким образом, очевидно характерное для текстов второй половины VI в. разделение исторических судеб антов и славян — первые прекращают походы на империю, вторые, напротив, начинают заселять Грецию (см. сведения Иоанна Эфесского).

[Gosha]

В центре интересов автора оказываются прежде всего внешнеполитические отношения Византийской империи с аварами, тюрками, славянами, гуннами. Составной частью повествования становятся географические, этнографические, историко-культурные экскурсы о них. Менандр стремится к точности изложения полученной информации, причем не столько опирается на слухи и легенды, сколько прибегает к текстам документов, посланий, договоров, военных и дипломатических донесений.

Его информация о славянах и антах (Свод, 1991, 311—356) особенно ценна своей достоверностью, обилием и точностью непосредственных наблюдений.

[Gosha]

В византийском анонимном военном трактате, составленном после 70-х гг. VI в. (Свод, 1991, 361—363), анты и склавы упомянуты в одном контексте с «сарацинами», что напоминает о традиционном объединении славян и антов с кочевниками в ранних источниках, если бы не дальнейшее противопоставление их «скифам» (аварам и «туркам» у Маврикия, который пользовался тем же источником, что и аноним).

Важнейшие сведения по военной истории антов и славян содержатся в выдающемся памятнике византийской военной литературы — «Стратегиконе», автором которого ныне, кажется, без сомнений (см. Кучма, 1982, 45 и сл.), считается император Маврикий (582—602 гг.).

[Gosha]

Для этнополитических взглядов Менандра интересна его терпимость по отношению к иноплеменным народам, редкая для византийца-ортодокса. Так, тюрки не называются в «Истории» «варварами», а иноземный правитель может фигурировать в качестве «брата» (т. е. равного по социальному статусу) византийского василевса (императора). Такое отношение к бывшим противникам раннесредневековой Византии могло бы пониматься как отражение новой ориентации византийской внешнеполитической доктрины в условиях реалий конца VI в., когда на смену гордому имперскому изоляционизму приходило сознание партнерства и соседства с окружающим, политически сильным миром.

Однако Менандру свойственны и многочисленные уничижительные оценки варваров:
Так самонадеянно сказали славяне, но и авары продолжали говорить не менее высокомерно. Затем отсюда — оскорбления и грубости, и, как это присуще варварам, они из-за своенравного и надменного образа мыслей затеяли ссору друг с другом. И славяне, не способные обуздать свою досаду, прибывших к ним послов убивают, как это — разумеется, со стороны,— стало известно Баяну (хакану, т. е. правителю аваров). Потому-то Баян, издавна упрекая в этом славян и питая к ним затаенную вражду вообще, гневаясь [на то], что не подчинились ему, а тем более что [он] жестоко от них потерпел, а вместе с тем и желая выказать кесарю благодарность и надеясь также найти страну [славян] весьма богатой, так как издавна [земля] ромеев [опустошалась] славянами, их же собственная [славянская] земля каким-либо другим из всех народов — никоим образом (фрагмент обрывается) - (Menand. Fr. 48. Цит. по: Свод, 1991, 321).

[Gosha]

Эта своего рода энциклопедия военно-теоретической мысли предназначалась и для обучения воинов и военачальников, и для практического применения в качестве руководства по ведению военных операций, по стратегии и тактике.

Примеры хода кампаний приводятся из арсенала исторических свидетельств о битвах ромеев-византийцев с неприятельскими армиями, прежде всего «варварскими», а также, возможно, и из собственного воинского опыта автора или его информаторов. Этим объясняется и важная роль в структуре текста памятника многочисленных этнографических экскурсов о соседних народах и государствах. Помимо военно-технической стороны дела — описания приемов атаки и обороны «персов», «скифов», «гуннов», склавинов или антов, Маврикия интересует и политический строй, обычаи, нравы, внешний облик иноземцев. Так в византийской традиции создавался и закреплялся определенный этикетный стереотип описания мира варваров. Судьба народов, их история, военные и политические успехи и неудачи определяются, по мысли Маврикия, моральными качествами нации, ее правителей и носителей культуры, общим уровнем цивилизации этноса.

[Gosha]

Это описание включено в рассказ об одном из древнейших периодов славянской истории, датируемом 578 г.— славяно¬аварской войне, последовавшей за разграблением славянами Греции между 576 и 578 гг.

Менандр передает также важнейшие известия об аварском периоде антской истории, в частности, об опустошении аварами земли антов около 560 г. После 60-х годов VI в. источники больше не сообщают об антских набегах вплоть до начала VII в. (в титулатуре византийских императоров). Таким образом, очевидно характерное для текстов второй половины VI в. разделение исторических судеб антов и славян — первые пре-кращают походы на империю, вторые, напротив, начинают заселять Грецию (см. ниже сведения Иоанна Эфесского).

[Gosha]

В византийском анонимном военном трактате, составлен¬ном после 70-х гг. VI в. (Свод, 1991, 361—363), анты и склавы упомянуты в одном контексте с «сарацинами», что напоминает о традиционном объединении славян и антов с кочевниками в ранних источниках, если бы не дальнейшее противопоставление их «скифам» (аварам и «туркам» у Маврикия, который пользовался тем же источником, что и аноним).

Важнейшие сведения по военной истории антов и славян содержатся в выдающемся памятнике византийской военной литературы — «Стратегиконе», автором которого ныне, кажется, без сомнений (см. Кучма, 1982, 45 и сл.), считается император Маврикий (582—602 гг.).