Записки о Гальской войне ⇐ История древнего мира

[Gosha]

Гай Юлий Цезарь

Древние германцы

Настоящий сборник в основном охватывает древнейший период в истории германцев – от кимврской войны в конце II века до н. э. до событий II века н. э. Все отрывки из античных писателей даны в хронологической последовательности.

Все латинские авторы переведены А. И. Неусыхиным, за исключением «Германии» Тацита, переведенной С. П. Моравским, и «Записок» Цезаря, переведенных А. И. Неусыхиным и С. П. Моравским совместно; кроме того, в «Истории» Аммиана Марцеллина отдельные места даны в переводе Ю. Кулаковского. Греческие тексты переведены: «География» Страбона – Г. А. Стратановским, «Гай Марий» Плутарха – С. А. Ошеровым, «Римская история» Аппиана и «Римская история» Диона Кассия – В. Н. Граковым.

Поскольку у большинства авторов сведения о германцах перемежаются с другими темами, соответствующие части текста даются в кратком изложении для сохранения связности повествования. Такие вставки, а равно небольшие дополнения в одно, два, три слова для ясности текста даются в прямых скобках курсивом.

Гай Юлий Цезарь

Гай Юлий Цезарь (Gaius Iulius Caesar; 100 – 44 до н. э.) – древнеримский политический деятель и полководец, один из предшественников будущего принципата, создатель единоличной диктатуры как переходной формы от республики к монархии (фактический диктатор с 48 по 44 год); с 58 по 52 год – наместник Галлии, ход завоевания которой он изобразил в своих «Записках о галльской войне» (Commentarii de bello gallico) в семи книгах с дополняющей их восьмой книгой, написанной консулом Римской республики 43 года Авлом Гирцием. Сведения о германцах содержатся главным образом в I, IV и VI книгах, а также отчасти во II книге (данные о левобережных племенах). Весь относящийся к германцам материал распадается по своему характеру на две категории: а) общие этнографические описания хозяйства, общественного строя и быта германцев (кн. IV, Гл. 1 – 3 и кн. VI, Гл. 21 – 24) и б) изложение хода военных столкновений Цезаря с отдельными германскими племенами (свевами, тенктерами и узипетами, сугамбрами и пр.).

[Gosha]

Книга XXXI

Гл. 20. И в Германии за Рейном имеются в стране маттиаков теплые источники, в которых вода каждые 3 дня кипит и по берегам которых отлагается известковая накипь.

[Gosha]

Гл. 82. В Галлии и в Германии льют соленую воду на горящие деревья.

[Gosha]

Книга XXXVII

Гл. 42. Установлено, что [ янтарь ] происходит с островов Северного моря и у германцев носит название «glaesum»; ввиду этого и наши соотечественники, участвовавшие в военных операциях флота Цезаря Германика, назвали один из этих островов Glaesaria (у варваров он назывался раньше Austeravia).

[Gosha]

Публий Корнелий Тацит


Публий Корнелий Тацит (Publius Cornelius Tacitus; сер. 50 – ок. 117) – древнеримский историк. Одно из его произведений «Германия» («De origine et situ Germanorum» – «О происхождении и местожительстве германцев»), написанное около 98 года, специально посвящено описанию жизни и быта современных германцев. Здесь оно приводится целиком. Кроме того, сведения о германцах встречаются также в его больших исторических трудах по римской истории: «Анналах» и «Историях», отрывки из которых помещены далее.

[Gosha]

ГЕРМАНИЯ

«Германия» написана Тацитом на основании имевшихся в то время произведений других авторов (главным образом Плиния Старшего, а также Тита Ливия, к сожалению, до нас не дошедших), донесений римских полководцев в сенат, сообщений бывавших в стране германцев римских купцов и воинов, а также рассказов германских рабов-военнопленных.

Гл. I. Германия в целом отделяется от [ страны ] галлов, ретов и паннонцев реками Рейном и Дунаем, а от сарматов и даков – взаимным страхом, а также горами 90; остальное окружает Океан, заключающий в себе обширные заливы и огромные пространства островов 91; некоторые из тамошних народов и королей недавно [ лишь ] стали известны благодаря войне 92. Рейн, берущий начало на обрывистых и недоступных вершинах Ретийских Альп, делает небольшой поворот к западу и вливается в северный Океан. Дунай, вытекающий с отлогого и мягко поднимающегося хребта Абнобских гор, проходит через земли многих народов, пока не извергнет своих вод в Понтийское море шестью рукавами; седьмое устье поглощается болотами.

[Gosha]

Гл. II. Я думаю, что сами германцы являются коренными жителями [ своей страны ], совсем не смешанными с другими народами… Океан же, простирающийся по ту сторону Германии на огромное пространство и, так сказать, противоположный нам, редко посещается кораблями с нашей стороны. Притом, не говоря уж об опасностях плавания по страшному и неизвестному морю, кто же оставит Азию, Африку или Италию для того, чтобы устремиться в Германию с ее некрасивыми ландшафтами, суровым климатом и наводящим тоску видом вследствие невозделанности, если только она не его родина?

[Gosha]

В своих старинных песнях, являющихся у германцев единственным видом исторических преданий и летописей, они славят рожденного землей бога Туискона и его сына Манна как основателей своего племени, от которых оно происходит. Они приписывают Манну трех сыновей, по имени которых ближайшие к Океану 94германцы называются ингевонами, живущие внутри страны – герминонами, а остальные – истевонами. Впрочем, как это бывает, когда дело касается очень давних времен, некоторые утверждают, что у бога [ Туискона ] было больше сыновей, от которых произошло больше названий племен – марсы, гамбривии, свевы, вандилии, – и что все это действительно подлинные и древние имена 95. Имя же «Германия» новое и недавно вошедшее в употребление: сначала «германцами» называлось то племя, которое первое перешло Рейн и вытеснило галлов и которое теперь называется тунграми. Таким образом укрепилось имя целого народа, а не одного племени: сначала [ галлы ] так стали называть всех [ жителей Германии ] по имени победителя из страха, а потом те и сами усвоили себе имя германцев, приданное им [ галлами ].

[Gosha]

Гл. III. Рассказывают, что у них был и Геркулес 96, которого они, идя в битву, воспевают прежде всех героев. С ним связаны и существующие у них песни, исполнением которых, называемым barditus, они воспламеняют свои сердца; по самому же звуку они гадают об исходе предстоящей битвы: в зависимости от того, как barditus прозвучит в рядах войска, они или устрашают [ неприятеля ], или сами пугаются; при этом обращается внимание не столько на стройность голосов, сколько на единодушие в выражении мужества. Особая свирепость придается звуку [ этого клича ], имеющего характер прерывистого гула, тем, что ко рту прикладывается щит, отчего голос делается сильнее и глуше. Некоторые думают, что и Улисс во время своего продолжительного, прославленного в сказаниях блуждания был занесен в этот Океан и причаливал к земле Германии и что им основан и назван Асцибург, расположенный на берегу Рейна и до сего дня обитаемый; что когда‐то на этом месте был найден жертвенник, посвященный Улиссу с прибавлением имени его отца Лаэрта, а на границе Германии и Реции еще и сейчас находятся памятники и курганы с надписями, сделанными греческими буквами. Я не имею в виду ни подтверждать всего этого доказательствами, ни опровергать; пусть каждый по своему разумению придает этому веру или нет.

[Gosha]

Гл. IV. Сам я присоединяюсь к мнению тех, кто думает, что народы Германии не смешивались посредством браков ни с какими другими народами и представляют собой особое, чистое и только на себя похожее племя; вследствие этого у них у всех одинаковый внешний вид, насколько это возможно в таком большом количестве людей: свирепые темно-голубые глаза, золотистого цвета волосы, большое тело, но сильное только при нападении, а для напряженной деятельности и трудов недостаточно выносливое; жажды и зноя они совсем не могут переносить, к холоду же и голоду они приучены [ своим ] климатом и почвой.

[Gosha]

Гл. V. Хотя [ их ] страна и различна до некоторой степени по своему виду, но в общем она представляет собой или страшный лес, или отвратительное болото. Та часть ее, которая обращена к Галлии, – более сырая, а в части, примыкающей к Норику и Паннонии, больше ветров; для посевов она плодородна, но не годится для разведения фруктовых деревьев; скотом изобильна, но он большей частью малорослый; даже рабочий скот не имеет внушительного вида и не может похвастаться рогами. Германцы любят, чтобы скота было много: в этом единственный и самый приятный для них вид богатства. В золоте и серебре боги им отказали, не знаю уж, по благосклонности к ним или же потому, что разгневались на них. Я, однако, не утверждаю, что в Германии совсем нет месторождений серебра и золота; но кто их разведывал? Впрочем, германцы и не одержимы такой страстью к обладанию [ драгоценными металлами ] и к пользованию ими [ как другие народы ]; у них можно видеть подаренные их послам и старейшинам серебряные сосуды не в меньшем пренебрежении, чем глиняные. Впрочем, ближайшие [к Рейну и Дунаю племена ] ценят золото и серебро для употребления в торговле: они ценят некоторые виды наших монет и отдают им предпочтение; живущие же внутри страны пользуются более простой и древней формой торговли, а именно – меновой. Из монет они больше всего одобряют старинные и давно известные – серраты и бигаты; вообще они домогаются больше серебра, чем золота, не из любви к нему, а потому что при торговле обыкновенными и дешевыми предметами удобнее иметь запас серебряных монет.

[Gosha]

Гл. VI. Железа у них тоже немного, как это можно заключить по характеру их наступательного оружия. Они редко пользуются мечами или длинными копьями, а действуют дротиком, или, как они его называют, фрамея, с узким и коротким железным наконечником, оружием настолько острым и удобным, что одним и тем же дротиком они, смотря по обстоятельствам, сражаются и врукопашную и издали. Даже всадники довольствуются фрамеей и щитом, пехотинцы же пускают и метательные копья, каждый по нескольку штук, причем они, голые или в коротком плаще, мечут их на огромное расстояние. У германцев совсем нет хвастовства роскошью [ оружия ]; только щиты они расцвечивают изысканнейшими красками. У немногих [ имеется ] панцирь, а шлем, металлический или кожаный, едва [ найдется ] у одного или двух. Их лошади не отличаются ни внешней красотой, ни быстротой; да германцы и не научились делать разные эволюции по нашему обычаю: они гонят [ своих лошадей ] или прямо, или вправо таким сомкнутым кругом, чтобы никто не оставался последним. Вообще они считают, что пехота сильнее [ конницы ], и поэтому сражаются смешанными отрядами, вводя в кавалерийское сражение и пехоту, быстротой своей приспособленную к этому и согласованную с конницей; таких пехотинцев выбирают из всей молодежи и ставят их впереди боевой линии. Число их определенное – по сотне из каждого округа; они так и называются у германцев [ сотнями ]; а то, что раньше действительно обозначало количество, теперь стало названием [ отряда ] и почетным именем.

[Gosha]

Боевой строй [ германцев ] составляется из клиньев. Отступить, но с тем чтобы вновь наступать, [ у них ] считается не трусостью, а благоразумием. Тела своих [ убитых и раненых ] они уносят с поля битвы даже тогда, когда исход ее сомнителен. Оставить свой щит – особенно позорный поступок: обесчестившему себя таким образом нельзя присутствовать при богослужении или участвовать в народном собрании, и многие, вышедшие живыми из битвы, кончают свою позорную жизнь петлей.

[Gosha]

Гл. VII. Королей [ германцы ] выбирают по знатности, а военачальников – по доблести. [ При этом ] у королей нет неограниченной или произвольной власти, и вожди главенствуют скорее [ тем, что являются ] примером, чем на основании права приказывать, тем, что они смелы, выделяются [в бою ], сражаются впереди строя и этим возбуждают удивление. Однако казнить, заключать в оковы и подвергать телесному наказанию не позволяется никому, кроме жрецов, да и то не в виде наказания и по приказу вождя, но как бы по повелению бога, который, как они верят, присутствует среди сражающихся: в битву они приносят взятые из рощ священные изображения и значки. Но что является особенным возбудителем их храбрости, это то, что их турмы и клинья представляют собой не случайные скопления людей, а составляются из семейств и родов, а вблизи находятся милые их сердцу существа, и оттуда они слышат вопль женщин и плач младенцев; для каждого это самые священные свидетели, самые ценные хвалители: свои раны они несут к матерям и женам, а те не боятся считать их и осматривать; они же носят сражающимся пищу, а также поощряют их.

[Gosha]

Гл. VIII. Рассказывают, что иногда колеблющиеся и расстроенные ряды восстанавливались женщинами, благодаря их неумолчным мольбам и тому, что они подставляли свои груди 104и указывали на неизбежный плен, которого германцы боятся, особенно для своих женщин, до такой степени, что крепче связаны бывают своими обязательствами те германские племена, которые вынуждены в числе своих заложников давать также знатных девушек.
Они думают, что в женщинах есть нечто священное и вещее, не отвергают с пренебрежением их советов и не оставляют без внимания их прорицаний. В царствование божественного Веспасиана мы сами видели Веледу 105, которая у многих германцев долго считалась божественным существом; да и раньше Авриния и многие другие почитались ими, притом не из лести и не превращая их в богинь.

[Gosha]

Гл. IX. Из богов германцы больше всего почитают Меркурия, которому в известные дни разрешается приносить также и человеческие жертвы. Геркулеса и Марса они умилостивляют назначенными для этого животными. Часть свевов приносит жертвы также Изиде. Я недостаточно осведомлен, откуда и как появился этот чужеземный культ, но то, что символ этой богини изображается в виде барки, показывает, что культ этот привезен из‐за моря. Однако германцы считают несоответствующим величию божественных существ заключать их в стены храмов, а также изображать их в каком‐либо человеческом виде; они посвящают им рощи и дубравы и именами богов называют то сокровенное, что созерцают только с благоговением.

[Gosha]

Гл. X. Гадание по птицам и по жеребьевым палочкам они почитают, как никто. Способ гадания по жеребьевым палочкам [ очень ] простой: отрубивши ветку плодоносящего дерева, разрезают ее на куски, которые отмечают какими‐то знаками и разбрасывают как попало по белому покрывалу. Затем жрец племени, если вопрошают по поводу общественных дел, или же сам отец семейства, если о делах частных, помолившись богам и смотря на небо, трижды берет по одной палочке и на основании сделанных раньше значков дает толкование. Если получалось запрещение [ предпринимать то дело, о котором вопрошали ], то в этот день о том же самом деле нельзя было вопрошать никаким образом, если же разрешение, то требовалось удостоверить его гаданием по птицам. И это также им известно [ как римлянам ] – гадать по голосам и полету птиц. Особенностью же этого народа является то, что он ищет предзнаменований и предостережений также и от лошадей. В тех же рощах и дубравах [ которые посвящены богам ] на общественный счет содержатся [ такие лошади ], белые и не оскверненные никакой работой для смертных. Их, запряженных в священную колесницу, сопровождают жрец вместе с королем или вождем племени и примечают их ржание и фырканье; и ни к какому гаданию германцы не относятся с большей верой, и притом не только простолюдины, но и знать; жрецы считают себя служителями богов, а коней – посвященными в их тайны. Есть у германцев и другой способ наблюдать за знамениями, при помощи которого они стараются узнать исход важных войн. Они сводят взятого каким‐нибудь образом в плен воина того народа, с которым ведется война, с избранным из числа своих соплеменников, каждого со своим национальным оружием: и победа того или другого принимается как предзнаменование.

[Gosha]

Гл. XI. О менее значительных делах совещаются старейшины, о более важных – все, причем те дела, о которых выносит решение народ, [ предварительно ] обсуждаются старейшинами. Сходятся в определенные дни, если только не произойдет чего‐нибудь неожиданного и внезапного, а именно в новолуние или полнолуние, так как германцы верят, что эти дни являются самыми счастливыми для начала дела. Они ведут счет времени не по дням, как мы, а по ночам; так они делают при уговорах и уведомлениях; они думают, что ночь ведет за собой день. Из свободы у них вытекает тот недостаток, что они собираются не сразу, как бы по чьему‐нибудь приказанию, но у них пропадает два и три дня из‐за медлительности собирающихся. Когда толпе вздумается 115, они усаживаются вооруженные. Молчание водворяется жрецами, которые тогда имеют право наказывать. Затем выслушивается король или кто‐либо из старейшин, сообразно с его возрастом, знатностью, военной славой, красноречием, не столько потому, что он имеет власть приказывать, сколько в силу убедительности. Если мнение не нравится, его отвергают шумным ропотом, а если нравится, то потрясают копьями: восхвалять оружием является у них почетнейшим способом одобрения.

[Gosha]

Гл. XII. Перед народным собранием можно также выступать с обвинением и предлагать на разбирательство дела, влекущие за собой смертную казнь. Наказания бывают различны, смотря по преступлению: предателей и перебежчиков вешают на деревьях, трусов и дезертиров, а также осквернивших свое тело топят в грязи и болоте, заваливши сверху хворостом. Эта разница в способах казни зависит от того, что, по их понятиям, преступление надо при наказании выставлять напоказ, позорные же деяния – прятать. Более легкие проступки также наказываются соответствующим образом: уличенные в них штрафуются известным количеством лошадей и скота; часть этой пени уплачивается королю или племени, часть самому истцу или его родичам.
На этих же собраниях производятся также выборы старейшин, которые творят суд по округам и деревням. При каждом из них находится по сто человек свиты из народа для совета и придания его решениям авторитета.

[Gosha]

Гл. XIII. [ Германцы ] не решают никаких дел, ни общественных, ни частных, иначе как вооруженные. Но у них не в обычае, чтобы кто‐нибудь начал носить оружие раньше, чем племя признает его достойным этого. Тогда кто‐нибудь из старейшин, или отец, или сородич в самом народном собрании вручает юноше щит и копье; это у них заменяет тогу, это является первой почестью юношей: до этого они были членами семьи, теперь стали членами государства. Большая знатность или выдающиеся заслуги отцов доставляют звание вождя даже юношам; прочие присоединяются к более сильным и уже давно испытанным [ в боях ], и нет никакого стыда состоять в [ чьей‐нибудь ] дружине. Впрочем, и в самой дружине есть степени по решению того, за кем она следует. Велико бывает соревнование и среди дружинников, кому из них занять у своего вождя первое место, и среди [ самих ] вождей, у кого более многочисленная и удалая дружина. В ней его почет, в ней его сила: быть всегда окруженным большой толпой избранных юношей составляет гордость в мирное время и защиту во время войны. И не только у своего, но и у соседних племен вождь становится знаменитым и славным, если его дружина выдается своею многочисленностью и доблестью: его домогаются посольства, ему шлют дары, и часто одна слава его решает исход войны.

[Gosha]

Гл. XIV. Во время сражения вождю стыдно быть превзойденным храбростью [ своей дружиной ], дружине же стыдно не сравняться с вождем; вернуться же живым из боя, в котором пал вождь, значит на всю жизнь покрыть себя позором и бесчестьем; защищать его, оберегать, а также славе его приписывать свои подвиги – в этом главная присяга [ дружинника ]: вожди сражаются за победу, дружинники – за вождя. Если племя, в котором они родились, коснеет в долгом мире и праздности, то многие из знатных юношей [ по своему собственному почину ] отправляются к тем племенам, которые в то время ведут какую‐нибудь войну, так как этому народу покой противен, да и легче отличиться среди опасностей, а прокормить большую дружину можно только грабежом и войной. Дружинники же от щедрот своего вождя ждут себе и боевого коня, и обагренное кровью победоносное копье, а вместо жалованья для них устраиваются пиры, правда, не изысканные, но обильные. Средства для такой щедрости и доставляют грабеж и война. [ Этих людей ] легче убедить вызывать на бой врага и получать раны, чем пахать землю и выжидать урожая; даже больше – они считают леностью и малодушием приобретать потом то, что можно добыть кровью.

[Gosha]

Гл. XV. Когда они не идут на войну, то все свое время проводят частью на охоте, но больше в [ полной ] праздности, предаваясь сну и еде, так что самые сильные и воинственные [ из них ] ничего не делают, предоставляя заботу и о доме, и о пенатах, и о поле женщинам, старикам и вообще самым слабым из своих домочадцев; сами они прозябают [ в лени ], по удивительному противоречию природы, когда одни и те же люди так любят бездействие и так ненавидят покой.
У [ германских ] племен существует обычай, чтобы все добровольно приносили вождям некоторое количество скота или земных плодов; это принимается как почетный дар, но в то же время служит для удовлетворения потребностей. [ Вожди ] особенно радуются дарам соседних племен, присылаемым не от отдельных лиц, а от имени всего племени и состоящим из отборных коней, ценного оружия, фалер и ожерелий; мы научили их принимать также и деньги.

[Gosha]

Гл. XVI. Достаточно известно, что германские народы совсем не живут в городах и даже не выносят, чтобы их жилища соприкасались друг с другом; селятся они в отдалении друг от друга и вразброд, где [ кому ] приглянулся [ какой‐нибудь ] ручей, или поляна, или лес. Деревни они устраивают не по‐нашему – в виде соединенных между собой и примыкающих друг к другу строений, но каждый окружает свой дом [ большим ] пространством или для предохранения от пожара, или же по неумению строить. У них также нет обыкновения пользоваться [ для построек ] щебнем и делать черепичные крыши. [ Строительный ] материал они употребляют не обделанным и не заботятся о красивом и радующем глаз виде [ построек ]. Впрочем, некоторые места они обмазывают землей, такой чистой и яркой, что получается впечатление цветного узора. У них в обычае для убежища на зиму и хранения продуктов вырывать подземелья, наваливая сверху много навозу; такие места смягчают суровость холодов, а в случае нашествия неприятеля все открытое разграбляется, спрятанное же и зарытое или остается неизвестным, или ускользает, потому что его [ еще ] надо искать.

[Gosha]

Гл. XVII. Одеждой для всех служит короткий плащ, застегнутый пряжкой или, за ее отсутствием, колючкой. Ничем другим не прикрытые, они проводят целые дни перед огнем у очага. Самые зажиточные отличаются одеждой, но не развевающейся, как у сарматов или парфян, а в обтяжку и обрисовывающей каждый член. Носят и звериные шкуры, ближайшие к берегу – какие попало, более отдаленные – с выбором, так как у них нет нарядов [ получаемых ] от торговли. Они выбирают зверей и, содравши с них шкуру, разбрасывают по ней пятна из меха чудовищ, которых производит отдаленный Океан и неведомое море.
Одежда женщин такая же, как и у мужчин, с той только разницей, что они часто носят покрывала из холста, которые расцвечивают пурпуровой краской; верхняя часть их одежды не удлиняется рукавами, так что остаются обнаженными руки и ближайшая к ним часть груди.

[Gosha]

Гл. XVIII. Несмотря на это 129, браки там строги, и никакая сторона их нравов не является более похвальной, ибо они почти единственные из варваров, которые довольствуются одной женой, за исключением очень немногих, которые имеют нескольких жен, но не из любострастия, а потому что их из‐за знатности осаждают многими брачными предложениями.
Приданое не жена приносит мужу, а муж дает жене. При этом присутствуют родители и сородичи, которые и расценивают [ его ] подарки; дары эти выбираются не для женской услады и не для того, чтобы в них наряжалась новобрачная, – это волы, взнузданный конь, щит с копьем и мечом. За эти подарки берется жена, а она, в свою очередь, приносит мужу какое‐нибудь оружие. Это считается у них самыми крепкими узами, заменяет священные таинства и брачных богов. Для того чтобы женщина не считала чуждыми себе мысли о подвигах и случайностях войны, уже первые брачные обряды напоминают ей о том, что она должна явиться товарищем [ мужа ] в трудах и опасностях, переносить и в мирное время и на войне то же [ что и муж ] и на одно с ним отваживаться: такое именно значение имеет упряжка волов, взнузданный конь и данное ей оружие – что она должна так жить и так погибнуть, и принять то, что нерушимо и честно отдаст [ потом ] детям, а от них это получат [ ее ] невестки, которые, в свою очередь, передадут [ ее ] внукам.

[Gosha]

Гл. XIX. Так живут женщины, целомудрие которых охраняется, не развращаемые никакими соблазнительными зрелищами, никакими возбуждающими пиршествами. Тайны письмен равно не ведают ни мужчины, ни женщины. Прелюбодеяния у столь многолюдного народа чрезвычайно редки: наказание [ производится ] немедленно и предоставляется мужу: с обрезанными волосами, раздетую донага изгоняет ее муж из дома в присутствии сородичей и ударами гонит через всю деревню. К ставшему всеобщим достоянием целомудрию никакого снисхождения: ни красотой, ни [ юным ] возрастом, ни богатством [ такая женщина ] не сыщет себе мужа. Потому что никто там не смеется над пороком и не называет «духом времени», когда кто‐нибудь развращает или бывает развращаем. Еще лучше у тех племен, где замуж выходят только девушки и где с ожиданиями и пожеланиями при замужестве имеют дело лишь однажды навсегда. Таким образом, они получают одного мужа, как и одно тело и одну жизнь, чтобы дальше этого не шли их мечты и их страсть и чтобы они не столько любили супруга, сколько супружество. Ограничивать число детей или убивать кого‐нибудь из после родившихся считается постыдным. Там добрые нравы имеют большую силу, чем в других странах хорошие законы.