Становление монархии ⇐ Авторские темы

[Gosha]

«Монархия сохранилась и развилась во Франции и в Англии в такую эпоху, когда реорганизация политического общества в формах сеньориальных и феодальных, казалось, осуждала ее на гибель. Мы не старались воспроизвести всю политическую историю Франции и Англии с X по XIII в. Это было время, когда анналы королевской власти, по крайней мере, во Франции, часто оказывались более скудными по содержанию и менее интересными, чем анналы какого-нибудь герцогства или графства, а между тем именно королевской властью мы занялись исключительно. Материальные и моральные причины ее слабости при Эдуарде Исповеднике и Гуго Капете, обстоятельства, содействовавшие тому, что она все-таки выжила и стала расти, учреждения, которые она создала, использовав для этого принципы самого феодализма, неудача сделанных в Англии попыток навязать ей контроль аристократии, — вот то, что мы стараемся здесь выяснить».

Феодализм возник на Западе самопроизвольно под разными формами. Он рождается всюду, где анархия создает систему клиентелы. Как раз среди сумятицы и невзгод X в. источники нового социального строя сделались более мощными и стали выбиваться с непреодолимой силой, давая людям хотя бы некоторую возможность существовать. Но феодализм не был эфемерным явлением; он прожил долгую жизнь. На протяжении веков, которые мы будем изучать, особенно в XII и XIII вв., его влияние в области чувств все еще очень сильно: личная преданность, верность, дух самопожертвования вассала, покровительство и защита сюзерена являются глубоко заложенным и прочным фундаментом этой организации, заменившей собой слабеющее государство. Сеньориальная эксплуатация земли, а также завоеванные торговым классом муниципальные вольности, которые в некоторых случаях превращали буржуазию какого-нибудь города в «коллективного сеньора», обеспечивали этому новому обществу сносную экономическую жизнь, делавшую быстрые успехи. Наконец, юристы находят возможность координировать и систематизировать обычаи этого строя. В конце занимающего нас периода в «кутюмах Бовези» Бомануара (если говорить только о Франции) излагается доктрина, ставящая сохранение цивилизации в зависимость от уважения к взаимным обязанностям, связывающим сеньора и вассала, от соблюдения старых традиционных обычаев и новых законов, созданных феодальной курией. Когда читаешь эти «кутюмы», то кажется, что понятие государства надолго затмилось в умах. А между тем Людовика Святого слушаются до такой степени, что он может запретить ношение оружия и, по свидетельству того же Бомануара, издавать обязательные для всех указы (ordonnances).

В Англии в течение уже целого века монархия обладает всеми органами управления, и баронам не удается задержать ее успехов.

Этот одновременный рост двух политических систем, из которых одна начинает подавлять другую, вызван (причинами фактического характера — завоеванием Англии нормандцами, победами Филиппа Августа, гением некоторых политических деятелей. Но в то же время здесь действовали и причины духовного порядка. Прежде всего, по мере того как феодальный строй превращался в систему, логика заставляла признать, что у феодальной пирамиды имеется вершина: иерархия заканчивается тем, кого Бомануар называет «сувереном над всеми», монархом; короли всячески стараются дать ход этому принципу и рано или поздно использовать все вытекающие из него последствия. Феодальная система допускает существование короля. С другой стороны, церковь, т. е. люди, которые думают, пишут, проповедуют и наставляют и которые составляют значительную часть административных кадров и королевских советников, эта церковь хранит и развивает политические доктрины древних авторов, Отцов Церкви и теоретиков эпохи Каролингов. По ее понятиям, должна существовать публичная власть, которая помогает церкви в выполнении ее задачи спасения душ. Королевская власть не была бы нужна, если бы человек был добродетелен; но, чтобы содействовать духовенству в его борьбе с господством греха, необходим король.

Опыт последних столетий окончательно доказал это. Обычное право, взаимные обязанности сеньора и его «человека» не могли заменить государства Их неспособность обеспечить действительный и устойчивый порядок обнаружилась с полной очевидностью. Феодальный порядок чреват войной, разбоем, скотским удовлетворением страстей, гибелью душ. Вследствие этого церковь верит в божественную миссию королей и внушает эту веру другим. Старания, которые она проявила, изобретая помазание на царство, присягу при короновании, чудотворную силу королей, а также помогая королям в создании правительственных учреждений, были вознаграждены в конце периода, к изучению которого мы приступаем, появлением Людовика Святого.

В XIII в., в рамках феодального строя, которые она начинает более или менее сознательно ломать, во Франции и в Англии монархия уже могущественна; у нее есть чиновники, войско, финансы, суд и полиция. Она популярна: мистика королевской власти уже создана. Ниже мы рассмотрим, при каких обстоятельствах и кем.
 
Характер первоначальной королевской власти Капетингов

I. Событие 987 г

Приступая к изучению развития французской монархии в феодальных рамках, за исходную точку мы возьмем, по традиции, восшествие на престол Гуго Капета в 987 г. Это не значит, что нельзя привести достаточных оснований для выбора другой точки отправления. Уже с конца IX столетия преобразование политического строя благодаря установлению отношений личной зависимости (оммажу), бенефициям и чрезвычайному ослаблению королевской власти было свершившимся фактом. С другой стороны, с этого же времени предки Гуго Капета чередовались на троне с Каролингами: Гуго был четвертым из своего рода, который носил корону, и так называемая перемена династии в 987 г. представляет собой не что иное, как прием, придуманный историками, чтобы удобнее расположить факты. Таким образом мы могли бы взять за исходную точку более раннюю дату. Но мы могли бы выбрать также и более позднюю и пренебречь царствованиями Гуго Капета (987–996), Роберта Благочестивого (996—1031) и Генриха I (1031–1060), так как в течение этих трех четвертей века характер королевской власти, ее средства и круг ее действий не отличаются от того, что было при последних Каролингах. Лишь во времена Филиппа I (1060–1108) начнут выступать менее смутно очертания монархического управления, а завоевание Англии нормандским герцогом создаст новую проблему.

Однако, взвесив все как следует, мы должны признать дату 987 г. лучшей точкой отправления, какую только можно выбрать. В самом деле, именно с этого времени, несмотря на вошедшую уже в обычай избирательность престола, он не возвращался более в род Каролингов, а переходил в роду Капетингов от отца к сыну. Наконец, то обстоятельство, что учреждения времен упадка Каролингов продолжали свое существование до Филиппа I, даст возможность сделать подходящее введение к изучению политических успехов, достигнутых Капетингами.

Для нашего изложения нет необходимости рассказывать о том, как Гуго получил корону. Мы ограничимся на этих первых страницах определением того, что представляли собой королевство Франция и Капетингская монархия в царствования Гуго, Роберта и Генриха I.
 
II. Королевство Франция

Констатируя бессилие первых Капетингов, хочется задать себе вопрос: а существовало ли тогда «королевство Франция»? Не является ли такое «королевство» лишь своего рода мифом, сохранившимся в уме короля, его слуг и нескольких церковников?

В глазах современников единственная географическая реальность, соответствующая слову «Франция», — это область, расположенная между Сеной, Маасом и Шельдой. И размеры этой «Франции» будут все более и более уменьшаться, пока это слово не станет обозначать только северную часть парижской епархии. Когда говорили: «Я отправляюсь во Францию», — то этим хотели сказать, что отправляются именно в эту область.

Но, несмотря на слабость королей, несмотря на неопределенность выражения «Франция», мы все-таки можем признать, что королевство Франция существовало, и притом не только в канцелярских формулах, но в представлении и в языке населения. Было королевство Франция, которое противополагалось империи, а также христианским и мусульманским княжествам Испании. Капетинги являются королями Франции, потому что в этом их поддерживает устойчивая народная традиция, созданная Каролингами: изучение заключительных частей хартий показывает, что их признавали таковыми вплоть до отдаленных южных границ, по крайней мере de jure, если не de facto.

Итак, в глазах людей того времени существовали король Франции и королевство Франция. Каковы же были границы этого королевства?

Королевство последних Каролингов и первых Капетингов имело на востоке границу совсем не такую, как теперешняя: начинаясь от устья Шельды и захватывая Ваасскую область и Гент, она шла приблизительно по течению этой реки, оставляя Турне и Валансьен Франции, Камбре — империи. От истоков Шельды она направлялась с запада на восток до самого Мааса, по эту сторону Геннегау и Мобёжа, которые входили в состав империи. Затем она сворачивала на юг, отделяя Шампань от Лотарингии и далее герцогство Бургундское от Бургундского графства (Франш-Конти) и почти следуя по течению Соны. Для упрощения обычно говорят, что потом она шла вдоль Роны, но в действительности Лионне, Форез, Вьеннуа, Виваре находились вне Франции. Зато на юге граница королевства переходила за Пиренеи, от Ургельской епархии до Барселонской включительно, и граф барселонский Борель взывал о помощи против арабов к своему отдаленному сеньору Гуго Капету.

Таким образом, капетингская Франция не совпадала ни с Римской Галлией, ни с теперешней Францией. Верденский договор лишил королей Francia Occideritalis (Западной Франции) традиционных границ Галлии, отнял у них значительную часть латинизированного населения, говорящего на романском диалекте, и большинство крупных узловых пунктов римских дорог — Арль, Лион, Трир, Мец, а также удобный доступ к Средиземному морю.

Наступит момент, когда возврат к пределам Галлии станет для королей Франции на долгое время задачей их политики. И они будут находить то препятствие, то опору в неопределенности границ в Средние века. В умах людей того времени уже не существовало отчетливого представления о них: понятие сеньории вытеснило собой понятие государства. Да и давали ли себя знать границы государства материально, чем-нибудь видимым для глаза? Мы в этом очень сомневаемся. Кельты отмечали межу, отделявшую их территории, религиозными памятниками, римляне распознавали границы civitates, pagi и ѵісі при помощи межевых столбов, надписей, рвов и т. п… Вполне естественно, что от внешних границ Римской империи той эпохи, когда она включала в себя весь цивилизованный мир, не осталось никаких других следов, кроме военных сооружений, возведенных против варваров. В Средние века, как можно было бы додумать, дело обстояло иначе. Но указаний на это очень мало. Позднее, по-видимому, были расставлены межевые знаки вдоль Мааса. В Аргоне, близ Люзи, в XV в. священник велел поставить каменный крест в знак того, что здесь начинались земли империи. Но в течение периода, который мы здесь изучаем, единственные признаки границ, по крайней мере, те, которые нам известны, находятся внутри Франции, например, между Артуа и соседними областями или между королевским доменом и доменом англо-нормандским.

Поэтому по необходимости, должны были существовать спорные территории, и в некоторых случаях население не знало, принадлежит ли оно к империи или к Франции. Когда возникали разногласия, то призывали на помощь тексты, каролингские грамоты, хроники, компиляции вроде той, которая составлена Винсентом де Бове, часто обладавшие весьма сомнительной убедительностью. Когда Филипп Красивый потребует, чтобы ему вернули сюзеренитет над Ostrevent — землей, которая со времен Верденского договора действительно принадлежала Франции, но дотом была присоединена к одному из графств империи, а именно к Геннегау, — то с обеих сторон будут изо всех сил стараться найти доказательства, подтверждающие противоположные утверждения. Граф Геннегау, принуждаемый принести ленную присягу (оммаж) королю Франции, обратится с протестом к папе. Ostrevent, как он будет ему писать, принадлежит к королевству Германии, «и это, быть может, явствует с полной очевидностью из регистров и хроник римской курии, властью которой, как думают, был произведен раздел между обоими королевствами». Но эта надежда оказалась тщетной. И в самом деле, с этим текстом можно сопоставить письмо папы Климента IV к Людовику Святому, в котором он заявляет, что в Риме нет никаких точных сведений относительно франко-германской границы: «Мы не видим ее определения ни в каком письменном документе; хотя мы с давних пор слышали, что в некоторых местах она определяется реками или по церковным провинциям, или по епархиям, но мы не сумели бы ее различить: мы находимся в полном неведении».

Лучше всего было опросить местных жителей: их, например, опрашивают, какая у них действует юрисдикция. Но речь шла при этом о праве суда и о сеньории, а не о суверенитете, и все аргументы были порядка феодального, а не национального. Понятия, связанные с феодальными отношениями, были сравнительно ясными, но идея государства, государственных границ, национальности была окутана туманом.

Было ли правильно пользоваться аргументами, взятыми из области феодальных отношений, для рассеяния тьмы, окружавшей эту идею? Никоим образом. Сеньория и суверенитет не всегда совпадали. Можно было быть вассалом короля, не будучи его подданным, и это никого не тревожило: понятия «подданный» не старались выяснить. Были сеньоры, имевшие владения по ту и по другую сторону границы, как, например, графы Фландрский, Шалонский, Маконский, сеньор Божё, аббат Болье, граф Валентинуа и т. п., даже граф Тулузский, который (по графству Прованскому) приносил ленную присягу (оммаж) императору; но, что еще более характерно, существовали сеньоры империи, которые были вассалами других сеньоров империи по землям, расположенным в королевстве Франция и не бывшим вовсе чересполосными владениями: так, граф де Бар держал ганский лен близ Сен-Мену от верденского епископа; с другой стороны, существовали французские сеньоры, бывшие вассалами императора по землям, расположенным в королевстве Франция: в продолжение целого столетия графы Шампанские были вассалами Гогенштауфенов по трем французским владениям; и после того как граф Генрих принес ленную присягу (оммаж) за эти три лена Фридриху Барбароссе, король Франции не имел по отношению к ним никаких феодальных прав, но тем не менее он и здесь оставался королем. В другом месте, а именно в Barrois mouvant, он начиная с 1301 г. будет сеньором, но не будет еще королем, и Жанна д’Арк родится в этой области, в одном из кварталов Домреми, который, будучи зависим от Карла VII, принадлежал к бальяжу Шампани, а в качестве имперской территории — к бальяжу Барруа.

В данном случае люди короля будут трудиться над отождествлением феодальной зависимости с суверенитетом; но в других случаях они станут стараться о том, чтобы эти понятия различались.
 

[Gosha]

В 1086 г. на собрание в Солсбери, все свободные держатели, рыцари и не рыцари, французы или англичане, все, кто может быть призван таким образом для службы королю в случае опасности, явились принести присягу Вильгельму Завоевателю и поклялись защищать его против кого бы то ни было. Этой присяги на верность, принесенной королю всеми его свободными подданными, достаточно, чтобы показать, какая пропасть отделяла монархию англо-нормандскую от монархии капетингской.

[Gosha]

Некоторые историки рассматривали это событие как признак введения в Англии феодализма. Но эта теория не считается с феодальными особенностями англосаксонского общества и наводит на обманчивые аналогии с феодальным порядком в том виде, в каком он фактически существовал на материке.

[Gosha]

Солсберийской присягой король ставил свою власть вне вассальной иерархии, твердо решившись в то же время извлечь из феодального строя всю возможную для себя пользу.

[Gosha]

Он поддерживал традицию англосаксонскую и датскую, которая сама была очень схожа с традицией каролингской, угасшей во Франции; и можно думать, что его клерки хранили в своей библиотеке рядом с англосаксонскими законами и экземпляр капитуляриев; и это не единственный раз, когда мы будем иметь повод сближать учреждения англо-нормандские с франкскими законами и практикой.

[Gosha]

Вильгельм удержал за собой значительную часть конфискованных земель; доходы с земельной собственно ста, исчисленные в Domesday Book, составляют в общем сумму приблизительно в 73 000 фунтов; и из этого земельного богатства Завоеватель оставил себе седьмую часть. Земли, приносящие 11 000 фунтов ежегодного дохода, разбросанные почти по всей территории Англии, составили королевский домен. Вильгельм имел по этой статье в два раза больше доходов, чем Эдуард Исповедник.

[Gosha]

Он еще увеличил их конфискациями после восстания нормандских баронов в 1076 г. К доходам с домена присоединялись еще поступления феодального порядка (aide, рельеф, опека, выдача наследниц замуж), доходы от суда, подати, уплачиваемые горожанами, евреями и в известных случаях церковью, т. е. все поборы, которыми государь привык пользоваться в качестве герцога Нормандии и которые король Франции взимал на территории, ему подвластной.

[Gosha]

Отличительной особенностью англо-нормандских финансов было присоединение, очень обременительное для подданных, сборов, бывших в употреблении в Нормандии, к старинному военному налогу, установленному для защиты Англии от датчан, к «датским деньгам». Именно с целью регулярного сбора дангельда, как мы это говорили, и велел Вильгельм составить Domesday Book.

[Gosha]

Финансовое управление было также сложным. Шериф, который собирал danegeld и сдавал на откуп доходы доменов в шайре, был сохранен; но нормандцы, употребляя привычные для них термины, называли его vісоmіtе, так же как shire стал у них comté (графством). Но в особенности учреждения «Дворца» (Hôtel), Казначейства (Tresor), и Палаты шахматной доски (Echiquier) дают нам замечательный пример смеси учреждений нормандских и англосаксонских.

[Gosha]

Как и каролингские государи, нормандские герцоги и англосаксонские короли хранили свои драгоценности в спальне, к которой примыкала гардеробная комната. Шамбрие (chambrier) и шамбелланы (chambellans) были ближайшими слугами, которые сопровождали своего господина в его кочевой жизни, хранили и перевозили его шкатулку, его драгоценности, его архив.

[Gosha]

Так создался «Дворец», описание которого мы имеем в драгоценном маленьком трактате, в Constitutio domus regis. Сейчас же после завоевания государственное казначейство отделилось от Дворцовой палаты (Chambre) и водворялось в Винчестере, старинном королевском городе; во «Дворце» остается только касса для личных расходов короля. Но винчестерское казначейство не ведало или скоро перестало ведать проверку счетов шерифов; этот контроль был поручен отделу Curia regis и производился при помощи жетонов на скатерти, разделенной на квадраты и называвшейся шахматной доской (Exchequer); результаты его вписывались в пергаментный свиток, который впоследствии будет называться «казначейскими свитками» (Pipe Roil). До нас дошел такой свиток, относящийся к 1129–1130 гг. Так было учреждено очень рано, помимо «Дворца», помимо винчестерского казначейства, управление Палаты шахматной доски — «Caria regis ad scaccarium». Здесь сохранился англосаксонский обычай плавить и взвешивать монеты, доставляемые шерифами. Что касается способа проверки счетов при помощи жетонов, то нельзя сказать наверное, применялся ли он в Нормандии раньше, чем появился в Англии. Во всяком случае, система «шахматной доски» встречается лишь в Нормандии и в странах, завоеванных нормандцами.

[Gosha]

Таким образом, Вильгельм Завоеватель и его сыновья для защиты себя от врагов и для получения денег нашли в Англии и сохранили принцип своего рода национального войска и государственного налога, а также традиции финансового управления, которые им оставалось лишь усовершенствовать. Точно так же, для надзора за населением, установления коллективной ответственности, разбора дел, которые лучше было не оставлять феодальным сеньориальным юрисдикциям, наконец, для сношения с подданными и получения от них сведений, а в случае надобности и жертв, — для всего этого нормандские короли нашли в завоеванной стране превосходные орудия: собрание графства (shire-moot или просто shire) и собрание сотни (hundred). И они были сохранены.

[Gosha]

Нельзя преувеличить значение подобного факта. Эти местные собрания — кстати сказать, обременительные для населения, которое охотно допустило бы, чтобы они вышли из употребления, — придали государственному устройству и всему политическому развитию Англии его своеобразный характер. Мы имеем очень мало текстов о деятельности этих собраний и об их отношениях к центральной администрации, но одним из самых выразительных документов английской истории является нижеследующее письмо, адресованное Завоевателем архиепископу Ланфранку, епископу Кутансскому и графу Мортенскому по поводу прав церкви Или:
«Я поручаю вам и предписываю вновь собрать всех shires (всех участников собрания графства), которые участвовали в судебном деле относительно земель церкви Или, незадолго до приезда моей жены в. Нормандию; пусть будут там вместе с shire’ами те из моих баронов, которые могут компетентно заседать, и которые участвовали в вышеупомянутом судебном деле, и которые держат земли этой церкви. Когда все соберутся воедино (in unum congregatis), пусть будет избрано несколько человек из тех англичан, которые знают положение земель этой церкви во времена смерти короля Эдуарда и которые подтвердят присягой то, что скажут об этом».

[Gosha]

Политика Вильгельма по отношению к туземному населению, система следствия и присяжных, созыв членов судебного собрания графства в курию короля — все это получает в данном документе блестящее освещение.

[Gosha]

После того как витенагемот избрал Вильгельма королем, предполагал ли этот последний сохранить это древнее учреждение, из которого он сумел извлечь максимальную пользу и только изменить личный состав собрания мудрых, или же он захотел заменить его феодальной курией на французский лад? Вопрос праздный. Люди того времени руководились своими нуждами и подчинялись больше направлявшим общество тенденциям, чем теоретическим видам. А было общепринято, что государь не может ни судить, ни управлять без совета своих «верных»; чувства и понятия, из которых вышел французский феодальный строй и из которых, точно так же, возникла и англосаксонская коммендация, не увязывались, без такого умеряющего воздействия, с монархической идеей.

[Gosha]

В самом деле, человек повиновался своему сеньору только в силу индивидуального договора; те, которые зависели непосредственно от государя, обязаны были являться к нему, чтобы уговариваться с ним, а также помогать ему судить и принимать решения всякий раз, как он их созывал; а из этой обязанности советовать легко рождалась в их умах идея соответствующего ей права, так как следует считаться с духом независимости и гордости, которым были проникнуты спутники короля; отражение этого видно в эпопеях еще лучше, чем в хрониках и в актах.

[Gosha]

Одним словом, король, какой бы ни был — английский или французский, — не мог обойтись без того, чтобы не созывать своей курии. Это было учреждение необходимое, но еще очень неопределенное, с изменчивым видом; и во всех странах оно было более или менее одинаковым, потому что нигде еще не вылилось в определенные формы. Таким образом курия англо-нормандских королей является продолжательницей в одно и то же время и витенагемота, и нормандской курии. Но, несомненно, англичане смотрели на ее участников как на преемников витанов. Чтобы обозначить их, употребляли часто слова «Witan» или «Sapientes».

[Gosha]

Как и англосаксонский витенагемот, англо-нормандская курия была более или менее многочисленной, более или менее торжественной и состояла из некоторого постоянно меняющегося числа родственников короля, его приближенных, должностных лиц, представителей церкви, светских сеньоров и случайных участников; король созывал, кого хотел.

[Gosha]

Фактическую разницу, которую следует отметить, составляло только то, что король, будучи очень могущественным, мог более чем когда бы то ни было обходиться без согласия собрания, и, с другой стороны, то, что слово curia имело более широкое содержание, чем англосаксонский термин: оно применялось не только к этим чрезвычайным собраниям, но также и к постоянному совету короля, к политическим деятелям, юристам и финансистам, которые ежедневно помогали ему управлять. Да и нормандские клерки придают одинаковое значение словам curia и consilium и употребляют их безразлично.

[Gosha]

До сих пор мы имели дело больше с амальгамой учреждений и их интересным развитием, чем с нововведениями. Однако в двух случаях Завоеватель и его советники совершили революционное дело, и притом дело великого значения: власть территориальная была передана нормандским сеньорам, и эта передача сопровождалась образованием системы держаний; управление национальной церковью было передано нормандским прелатам, и эта передача сопровождалась созданием церковного суда.

[Gosha]

В Англии, несмотря на течение, которое ее относило к социальному земельному строю, подобному тому, который был на материке, еще в 1066 г. насчитывалось очень много землевладельцев, которые были свободны или же обременены лишь легкими и неопределенными повинностями. В Нормандии французский сеньориальный режим лишь немного более развился, чем в других частях королевства, но не отличался никакими другими своеобразными чертами. В конце XI в. англо-нормандское общество совершенно не похоже ни на одно из тех двух обществ, из которых оно произошло. Катастрофа завоевания, смешение двух народностей, деятельность сильной королевской власти, которой служили замечательные советники, — все это преобразовало его и дало ему своеобразную юридическую основу.

[Gosha]

Слова, обозначающие социальные связи, здесь были другие, чем по ту сторону Ла-Манша. Слово vassalus употребляется редко. Напротив, часто встречается слово tenens — держатель. Тenens in capite, главный держатель — это тот, который держит свою землю непосредственно от короля, будь то значительный барон или простой земледелец в домене. Все подданные короля, богатые или бедные, свободные или несвободные, за исключением пролетариев и бродяг, городских или сельских, являются держателями: каждый из них имеет от кого-нибудь, от короля или от посредника, держание, и все, прямо или через посредника, держат его от короля. Эта систематизация, обязанная своим происхождением нормандским юристам, является ключом к определению положения личности в средневековой Англии и влечет за собой важные политические последствия.

[Gosha]

Этот социальный строй ведет свое начало от перехода земель в другие руки после завоевания. Это факт, общее распространение которого напрасно старались оспаривать. Отнятие владений произошло, конечно, не вдруг; но большинство англичан в конце концов лишились своих земель.

[Gosha]

Наиболее несчастными жертвами этого были мелкие свободные англосаксонские земледельцы, земли которых без всякой компенсации были отданы нормандским воинам. Их называли «вилланами», и в этом названии подразумевалась личная свобода; теперь же они только держатели, личность и имущество которых принадлежат их сеньору, и они опускаются к самому низу социальной лестницы, рядом с англосаксонскими сервами. Их еще называют вилланами; но это слово, которое в капетингской Франции продолжает обозначать свободных крестьян, получило другой смысл в Англии, завоеванной нормандцами, и вилланское держание сделалось там типом несвободного держания. Впрочем, это резкое деклассирование достигло равным образом и многих сокменов. В графстве Кембриджском из девятисот сокменов семьсот потеряли свободу и в XII в. сделались сервам.

[Gosha]

Этот переворот, который не только разорил крупные туземные семьи в пользу завоевателей, но и деградировал средний класс сельского населения, привел к образованию в Англии сеньориального режима, подобного нормандскому, к режиму манориальному, и это произошло к выгоде прежде всего соратников Вильгельма. Но отличительные черты англосаксонского аграрного общества исчезли не все. Манориальная организация не уничтожила духа общины, сельскохозяйственной кооперации.

[Gosha]

Даже наоборот, благодаря соприкосновению с нормандцами, привычки солидарности окрепли. У английских крестьян, как и у нормандцев, вырабатывается отчетливое представление о своих интересах и умение действовать корпоративно.