Доисторическое время ⇐ Доисторические времена

[Gosha]

Документальные источники редки и, что еще хуже, часто далеки от реальности — являясь преимущественно сочинениями монахов, жаждущих продемонстрировать торжество христианства над темными силами язычества или рассказать о спасении народа, произошедшем через принятие истинной веры. Тем не менее в последнее время появилось достаточно материала, позволившего историкам создать новый образ этой эпохи — образ, в котором попросту растворились многие из привычных исторических вех нашей цивилизации.

[Gosha]

У расхожего представления о раннем Средневековье всегда была основополагающая идея, которая заключается в том, что единство является, или являлось, идеалом европейской цивилизации. Если Римская империя и Карл Великий обеспечили политическое единство континента, то католическая церковь и франкское завоевание, начиная примерно с 900 года н. э.. дали единство духовное и культурное. Всякое отклонение от этих «идеальных» единств подразумевало хаос, анархию и разрушение.

Хотя варварские нашествия после 400 года н. э. уничтожили объединяющие структуры римской цивилизации, христианству удалось сохранить себя в изолированных сообществах, и таким образом после 600 года н. э. миссионеры уже смогли отправиться в варварские земли Англии, северной Галлии, Нидерландов и Германии для обращения язычников в истинную веру. Родилась христианская культура, однако даже Карл Великий, выдающийся объединитель. не сумел надолго сковать единством континент, на котором заправляли варварские короли; как следствие, все пришло к тому, что на карте Европы возникли отдельные государства.

[Gosha]

Нас учили, что падение Римской империи было вызвано массированным притоком варварских народов, который она отчасти сама же и поощряла. Но понятное пристрастие к впечатляющим жирным линиям на карте заставляет придавать «племенным» миграциям и вторжениям непомерно большое значение. Движение людей и культур наверняка было процессом постепенным — непрерывным дрейфом, порожденным нескончаемыми метаморфозами жизненного пространства. Одна из недавних гипотез гласит, что границы империи встали барьером на пути естественной человеческой миграции с востока на запад и позже с севера на юг.

[Gosha]

Эта миграция, связанная с климатическими изменениями и экстенсивным хозяйствованием, происходила на протяжении столетий, медленно перемещая малые людские группы с востока через всю карту Европы. Римское завоевание Галлии, западной Германии, Дакии, Британии и других окраинных провинций, установление постов таможенной службы и пограничной стражи остановило эту миграцию, что привело к скоплению населения во внешних областях.

Именно это популяционное давление, а не слабость имперского центра, стало самым важным фактором подрыва римского влияния на окраинах.

Эти внешние поселенцы не жили в отрыве от римского мира, они были включены в римскую торговую систему, кто‑то перенимал культурные привычки римлян, их вожди входили в сношения с имперскими властями. Варваров звали воевать за империю и даже приглашали формировать собственные легионы внутри армии, компенсируя службу землей и деньгами — тем самым неявно признавая как потребность варваров в земле, так и наличие ее ресурсов у империи. Число варваров, находившихся на военной службе Риму, росло все быстрее, происходило размывание власти, а раздоры между группами вели не столько к коллапсу империи, сколько к утрате центральной инстанцией решающего значения.

[Gosha]

Некое впечатление о нагнетавшемся внутри империи напряжении позволяет составить непростая история взаимоотношений между Аларихом и римскими властями. В конце IV века Аларих, вождь вестготов, был приглашен Феодосием на службу в Западную империю, где ему поручили командование готскими частями имперской армии. Однако после смерти императора он откочевал на юг, в Грецию, и там получил предложение от восточного императора Аркадия за вознаграждение вторгнуться в Италию.

После поражения от отрядов нового западного императора Гонория он вновь получил денежное предложение сменить союзника, но, так и не увидев обещанного золота, в 410 году захватил Рим и подверг его разграблению — к тому времени, правда, двор императора находился в Равенне, и Рим не представлял политического значения. И хотя взятие Рима стало рубежным и символическим событием, в целом варвары не преследовали цели разрушения империи — они пришли на юг в поисках земли и безопасности, а не для того, чтобы сеять насилие и хаос. Переселение народа, которое задним умом ощущается как поворотный эпизод истории, на самом деле было преимущественно мирным и постепенным.

[Gosha]

Хотя в результате ослабления центральной власти Рима местные жители обрели больший контроль над своей территорией, это не было простой передачей власти из одних рук в другие. Все хозяйство Западной империи было самым тесным образом завязано на ее выживание. Разные провинции процветали в разное время и в разной степени, но общая экономическая система работала за счет циркуляции денег, добываемых через налогообложение с помощью армии и гражданской администрации и в свою очередь расходуемых на поддержание и строительство публичных зданий, приобретение продовольствия, снаряжения и прочих необходимых товаров. В этой системе местные жители удерживались в состоянии, близком к нищете — в их среде болезни и недоедание были широко распространенным явлением, — а значит, оказывались неспособны дать экономике что‑либо кроме налогов. (На гораздо более урбанизированном Востоке дела обстояли совсем иначе.)

Когда римская администрация исчезла, вся система немедленно рухнула, и именно эти события, а не учиненные варварами разрушения, изменили социальную географию Западной Европы столь кардинальным образом.

[Gosha]

Модель общественного развития после коллапса империи сформировалась, по крайней мере, в некоторых провинциях, еще во времена кризиса начала III века. Хотя порядок был восстановлен и IV век стал эпохой стабильности и процветания, особенно в западных провинциях Галлии и Британии, империя трансформировалась в более фрагментированное образование, как политически, так и культурно. В каждой области местный «патрон»» (patronus) —правитель, номинально назначаемый Римом, — получил еще больше власти и самостоятельности.

По мере того как контакты с Римом стали сходить на нет, он превращался в человека, который выступал посредником между гражданами и остальными подданными с одной стороны и законом и сборщиком налогов с другой. Патроны способствовали поддержанию стабильности, собирая деньги для имперской казны и рекрутов для имперской армии и одновременно держа под контролем граждан и крестьян. (Позднее этот порядок стал образцом также и для феодальной системы.)

[Gosha]

В последние годы Западной империи местная структура потребностей и обычаев, местная властная иерархия стали важной альтернативой культуре контролирующего центра. Искусство и орнаменты на римских постройках III‑IV веков демонстрируют едва заметные «туземные» вариации римского стиля, свидетельствующие о новой жизни местных традиций изобразительного искусства и зодчества. Состоятельные члены общества предпочитали строить роскошные поместья и дворцы в сельской местности или пригородах, нежели внутри городской черты. На этих виллах можно было найти прекрасные мозаики, мраморные стены, разгороженные занавесями галереи и, самое примечательное, банные помещения для личного, а не для публичного пользования—личное удовольствие ценилось выше, чем жизнь напоказ.

[Gosha]

Одним из парадоксальных эффектов такой региональной автономии явилось то, что местные жители стали жить более по–римски. Большие возможности распоряжаться собственными делами привили средним классам Италии, Испании, Гкллии и других регионов бблыпую любовь к культуре империи. Они стали говорить на местных вариантах латыни — тем самым дав начало современным романским языкам, — а кельтский язык и культура пришли в забвение даже в сельской Галлии. Коренные обитатели строили себе загородные виллы, носили римскую одежду, скрепляемую римскими фибулами, и даже варвары южной Германии стали усваивать римские обычаи. Для этих самодостаточных провинциалов империя приобрела абстрактное качество, и теперь больше воплощалась в фигуре императора, нежели в самом Риме и его институтах.

[Gosha]

В последние десятилетия империи ее культура трансформировалась и в другом ракурсе, демонстрируя возросшее влияние культуры христианской. Мозаики IV века из Остии, портового города в устье Тибра, отсылают к классическому искусству прошлого, но, вместе с тем. и к будущим средневековым живописным и скульптурным изображениям человека. На протяжении почти тысячелетия идеальная жизнь человеческого духа персонифицировалась фигурой ученого мужа классического периода, окруженного книгами и учениками и с интересом вглядывающегося в мир.

В течение IV и V веков этот образ ушел в прошлое, и идеалом человека сделалась фигура христианского святого. У статуй, найденных в Остии, мы видим застывшие черты лица и возведенные глаза — они обращены внутрь, то есть в душу, и вверх, то есть в небеса. Отмерла и классическая идеализация человеческих пропорций: поскольку изображения святых и благочестивых людей писались ради вдохновения и духовного просветления, их создавали в субъективной и схематичной манере — человеческая плоть несла в себе порчу, поэтому художник сосредоточивался на передаче внутренней жизни посредством формальных техник и символов. Тем не менее развивающееся христианское искусство Средиземноморья, в отличие от большинства языческих религий, помещало именно человека в центр творения. Хотя классическое и христианское искусство изображали человека каждое по-своему, и то и другое выделяли его в ряду всего сущего.

[Gosha]

Разрушение объявшей огромное пространство материальной и экономической структуры Западной империи привело к возникновению совсем другой Европы. Империя еще была чем‑то вроде призрачного эха, однако римские города в основной массе уже опустели (за исключением тех, что функционировали как центры церковной жизни), и Запад превратился в территорию сельского хозяйства, державшегося исключительно на локальной инфраструктуре. Многие исследователи придавали серьезное значение этой дезурбанизации — население Рима, достигавшее когда‑то максимума в 1 миллион человек, к VII веку сократилось до 20 тысяч, а треть итальянских городов обезлюдела полностью, — однако римские города создавались с целью, которая более не существовала.

Для Европы было необходимо вернуться к доимперскому устройству, дабы заново отстроить процветание. При этом мы не должны видеть в восторжествовавшем регионализме или переходе к сельскому существованию приметы невежества и социального разложения. Хотя общеевропейский объем производства упал, сельская жизнь в раннем Средневековье имела свои преимущества: отсутствие вмешательства извне, крепкая и устойчивая система внутриобщинных отношений, гарантии от крупномасштабного голода, относительная безопасность. Легенда о живущей в мире и спокойствии империи, после смерти которой наступили века распрей и раздоров, не произвела бы никакого впечатления на жителей бесчисленных сельских поселений, которые были рады скинуть с себя политическое и налоговое бремя Рима.

[Gosha]

Не считая правильным ставить знак равенства между распадом Западной империи и деградацией, некоторые историки последнего времени выдвигают теорию, согласно которой расцвет империи отмечался «интенсификацией» активности в определенных центрах, а закат — ее «понижением», или рассредоточением. Например, тогда как Рим терял свое влияние и население, Константинополь превратился в крупнейший город Евразии.

Культурная, экономическая и политическая жизнь на Западе перетекла из городов в сельскую местность, и по тому же пути пошло христианство — монастыри сделались центрами сельской, а не городской жизни, а короли и аристократия обитали преимущественно в охотничьих замках и загородных поместьях. Первые монастыри Западной Европы были основаны в 415 году близ Марселя, а в 540 году св. Бенедикт утвердил свод правил для крохотной общины, обосновавшейся в высокогорном Монте–Кассино.

Кое‑кто из основателей монастырей считал недостаточным просто жить в сельской среде — по их убеждению, подлинную близость к Богу можно было обрести только в самых безмятежных и максимально отдаленных уголках земли. Монастырские общины возникали на островах у ирландского побережья и постепенно на всех островах к западу от Шотландии, включая знаменитую общину Колумбы на острове Иона, после чего столь же изолированные общины рассеялись и по другим местам — например, на Линдисфарне, или Священном острове, неподалеку от северо–восточных берегов Англии.

Монахи вовсе не спасались от языческих преследований, они просто желали провести жизнь где‑то «посередине между небом и землей».

[Gosha]

Они приближались к Богу, погружаясь как можно глубже в мир природы — в этом сказывался их подлинно кельтский инстинкт.

Старые римские дороги, рассчитанные на интенсивное движение, дополнились сетью проселков, связывающих между собой множество не только мирских, но и христианских поселений. И хотя формально римская система коммуникаций ушла в прошлое, ее материальная составляющая по- прежнему обнимала собою весь континент. Транспортные сети обслуживали даже островные аббатства — движение в Ирландском море в VII и VIII веках было столь насыщенным, а поселения на его берегах столь многочисленны, что некоторые историки теперь называют этот регион Средиземноморьем Запада.

В любом случае мы должны отбросить всякую мысль о том, что христиане крайнего Запада были отрезаны от остального мира. Они безусловно верили, что Бог присутствует повсюду и что христианство можно исповедовать везде, где только сверху есть небеса, а снизу— преисподняя. Вселенский характер религии позволял заложить христианскую общину в любом месте, а желание поддерживать сообщение друг с другом и ощущать принадлежность к единой для всех вере означало, что одни и те же сочинения изучались на Ионе и в Антиохии, в Армаге и в Александрии.

[Gosha]

Даже при римском владычестве около 90 процентов западноевропейцев проживали в сельской местности. Рассредоточение по территории Запада дало возможность христианству стать религией простого народа, однако в ходе подобной трансформации оно не могло не считаться с потребностями новой паствы. Этот бессознательный процесс трудно проследить с какой‑либо ясностью, но существует достаточно свидетельств того, что христианство усвоило многие черты прежних языческих культур —кельтской и германской. Если восточное христианство, с его иудейской родословной и городской средой существования, было целиком поглощено человеком и его отношениями с Богом, то западная религия демонстрировала больше интереса к природному миру.

Забота об урожае, «священные» растения и животные, приписывание осязаемых духовных свойств лесным чащобам, вместе с праздниками весны, летнего и зимнего солнцестояния и некоторыми конкретными верованиями, такими как представление о магических свойствах трехчастных предметов, — все это было постелено вовлечено в орбиту христианства.

[Gosha]

Если христианство в достаточной степени укоренилось на территории Римской империи и если дезинтеграция, сопровождавшая ее закат, не имела таких драматических последствий, как мы привыкли думать, то что на самом деле представлял собой второй ключевой элемент предания о «темных веках» — обращение варваров? Здесь традиционная фигура святого миссионера оказывается еще одной иллюзией, или, выражаясь точнее, еще одним мифом.

Для авторов вроде Беды Достопочтенного, писавшего почти столетие спустя, сюжеты о миссионерах–крестителях (в частности, ирландских святых Колумбе, Эйдане и Колумбане, а также присланном в Англию из Рима Августине), представавших перед воинственными королями, которые с недоуменным любопытством внимали их кротким, но убедительным речам о жизни Христа и апостолов, были существеннейшей частью христианской истории.

Устная культура атлантических племен как нельзя более удачно подходила для создания подобных легенд, некоторые из них перекочевали и на страницы письменных сочинений. «Житие святого Колумбы» Адамнана и «Житие святого Патрика» Муирку, а также последовавшие за ними жития святых Колумбана, Бригитты и Кутберта возвели фигуру святого в ранг героя христианских преданий. Однако авторы этих сочинений недооценивали масштаб присутствия христианства в после-имперском пространстве.

[Gosha]

В каких-то областях сеть общин была представлена больше, в каких–то меньше, но в любом случае мало что (помимо воображения позднейших христианских писателей) вынуждает нас поверить образу языческих орд, сметающих на своем пути всех, кто не отступился от Христа. Действительно, присутствие империи на Западе сосредоточивалось в городах — поэтому когда городская жизнь сократилась, то же самое поначалу произошло и с христианскими общинами.

Но ни готовность, с которой бритты на территории бывшей мирной зоны (то есть нынешней Англии) усвоили культуру саксонских пришельцев и которая, вполне вероятно, служит доказательством деградации их собственной культуры в период римского владычества, ни то. что вновь распространившаяся германская культура могла сперва являть собой неблагоприятную среду для христианства, не означает, что из Англии и Галлии христианство исчезло вовсе. Так, в после-имперской Галлии германские племена обнаружили уже устоявшуюся к тому времени систему епархий, в рамках которой лидеры церкви фактически выполняли функцию провинциальных властей.

[Gosha]

Церковная организация, с которой столкнулись саксы в Англии. была не столь сильна, ей еще только предстояло найти свое место в новой культурной среде. Но и саксы на Британских островах, и франки и готы, которые оседали на землях Галлии, были хорошо знакомы с христианством как одним из влиятельных местных религиозных течений.

[Gosha]

Беда рассказывает, как в 587 году на пути из Рима в Кент Августина и сопровождавших его «вдруг охватил ужас. Им захотелось вернуться домой вместо того, чтобы идти к варварскому, свирепому и недоверчивому народу, говорившему на непонятном для них языке». Однако благодаря раскопкам в таких местах, как Уэст–Хеслертон в восточном Йоркшире или Уэст–Стоу в Саффолке, мы знаем, что мир, в котором обитали язычники–англосаксы, был не более опасным и воинственным, чем любой другой. Они вели относительно спокойный образ жизни и имели вполне стабильные общественные структуры; их ценности были тесно связаны с окружающей природой, они обладали превосходными художественными навыками и глубокой и изощренной устной культурой. Некоторые англосаксонские вожди действительно могли быть враждебно настроены по отношению к христианским эмиссарам, поскольку видели в их деятельности угрозу своим ценностям — не будем забывать, что Августин был послан обращать англичан из Рима, города, символизирующего внешнюю власть и подчинение.

[Gosha]

Если английская часть Британии усвоила германскую культуру саксонских пришельцев, то на западе острова и в Ирландии развивалось христианство, которое признавало Рим центром церкви при том, что сама эта территория никогда даже не входила в состав империи. Удивительным образом обитавшие здесь «атлантические» племена смогли принять новую религию — возможно, благодаря ее редкой гармонии с местными обычаями, — одновременно оставаясь неподвластными ни римскому, ни саксонскому влиянию.

[Gosha]

Христианские общины, не сгинувшие вместе с римской администрацией, тем не менее очутились в мире, в котором отсутствовал координирующий центр, и внутри церкви, которая утратила властную инстанцию. Представление о Риме продолжало жить в умах, и каждая община черпала силу из связи с этим почти мифическим городом, однако на столетия у христиан исчезло какое‑либо ощущение, что церковь управ- ляется и направляется из Рима. Легендарные трансальпийские путешествия миссионеров, а потом и пап, несмотря на символическое значение, которое они приобрели в дальнейшем, не сыграли практически никакой роли в жизни христианства севернее Италии.

[Gosha]

Постепенно, наощупь, христианские общины выстраивали собственные отношения с правителями европейского Севера и Запада. В частности, по мере того как каждое западное королевство возникало из объединения владетельной знати вокруг одного двора, христианские книжники, монахи, епископы и даже миряне становились для новых монархов привлекательными кандидатами на место в свите. Знаменитое обращение в 627 году нортумбрийского короля Эдвина у Беды описывается как результат долгого обсуждения достоинств новой религии между королем и его мудрыми советниками. На самом же деле жена Эдвина, сестра короля Кента, к тому времени уже была христианкой, и скорее всего то же самое касалось многих членов двора. Очень вероятно, что крещение Эдвина в Йорке, как и крещение Константина за три столетия до того, было признанием растущего влияния христианской религии среди подданных.

[Gosha]

Еще раньше, в 496 году, состоялось обращение франкского короля Хлодвига — век спустя Григорий Турский изобразил это событие как великую победу католической церкви.

Племя франков, занимавшее нынешнюю территорию северо–восточной Германии и стран Бенилюкса, в результате исчезновения имперских границ прирастило свои владения за счет северной Галлии. К концу V века под его контролем находилось большинство ключевых торговых маршрутов и плодороднейшие угодья северной Европы. На большей части тогдашней Галлии имперские наместники и епископы, несмотря на происходивший распад империи, как ни в чем не бывало продолжали выполнять свои функции. Юг на какое‑то время был оккупирован остготами, осевшими в нескольких областях и подчинившими себе несколько других; при этом, несмотря на исповедуемое ими арианство, о сколько‑нибудь серьезных столкновениях на религиозной почве между ними и христианами–католиками нам не известно.

[Gosha]

Что касается франков, то они, по уверению Григория, якобы не знали христианства вообще — но это очень мало похоже не правду. Ремигий, епископ Реймса и правитель части Галлии, убедил Хлодвига, что королю будет весьма выгодно заручиться поддержкой местных христианских общин. Обращение явно склоняло на его сторону мнение простых людей в Галлии, к тому же от католических епископов он получал статус светского лидера христиан и церковную санкцию на «освобождение» паствы от «оккупантов» — ариан. По всей видимости, Хлодвиг счел для себя правильным принять главенствующую религию новых подданных, — его обращение стало таким же политически разумным шагом, как обращение Константина и Эдвина. Королевское крещение случилось на Рождество 500 года в Реймсе, и из его описания у Григория Турского мы видим, что церковь к тому времени была давно устоявшейся частью жизни: «На улицах развесили разноцветные полотнища, храм украсили белыми занавесями, баптистерий привели в порядок, разлили бальзам, ярко блестели и пылали благовонные свечи, и весь баптистерий полнился божественным ароматом».

[Gosha]

Эта яркая картина придает истории христианства романтический ореол, однако она отвлекает внимание от ощущения единой цели, которое все больше связывало христианские общины Запада, с одной стороны, и земельных магнатов, знать и монархов, с другой. Помимо заботы о политических нуждах, от религии ждали наставления и практических результатов — у верующих того времени христианство ассоциировалось не столько с прощением, сколько с авторитетным суждением и решением насущных вопросов. Вскоре христианские епископы уже могли приводить успех франков в доказательство того, что Бог если Ему подчиниться, оборонит от врагов любого вождя и дарует победу его войску. Кроме того, у христианства имелась в запасе такая чрезвычайно эффектная вещь как грамотность — наличие в свите умеющих читать и писать священников и епископов наделяло властителей дополнительным престижем как в глазах подданных, так и в глазах равных по статусу.

[Gosha]

В отличие от предшествующей римской эпохи и последующего высокого Средневековья, ранние средние века за исключением монастырей почти не оставили после себя памятников зодчества. Однако сооружение каменных построек как символов могущества и покровительства не было стандартом тогдашней культуры — в ней доминировал обычай принесения даров. Одаривание церкви золотыми украшениями, чашами, ткаными гобеленами, книгами, священными реликвиями, даже поручение ее заботам своих сыновей связывало церковь и знать взаимовыгодными отношениями. При этом дарители, в благодарность получавшие благословение и устроение заупокойных служб по умершим родственникам, не чувствовали необходимости строить для церкви величественные каменные базилики или соборы. Благодаря подношениям, религиозные ордена могли расширить свою работу среди мирян, в частности, устраивать приюты и лечебницы, где больных просили молиться за души жертвователей.