Один из четырех ⇐ Средневековье

[Gosha]

Что касается самого Фуке, то д'Артаньян мог не волноваться и спать спокойно. Несчастный узник и не мыслил о побеге. Живительное одиночество вдали от мирского тщеславия возродило в нем веру его детства. И с этих пор Фуке, сидя в своей камере, размышлял, молился, постился к великой радости своей набожной матери, которая за несколько месяцев до этого отреагировала на известие о его аресте следующим поразительным восклицанием:
– Благодарю тебя, мой Боже! Я всегда просила тебя о его спасении; вот и путь к нему!

[Gosha]

Фуке вставал утром в 7 часов. Посвятив некоторое время духовным упражнениям, он садился за работу и работал до 11 часов вечера. Чтобы развлечься, он посвящал днем какое-то время чтению душеспасительных книг, которыми его снабдил д'Артаньян. За несколько месяцев его внешний вид стал неузнаваем. Его некогда темные длинные волосы полностью побелели, спина сгорбилась, голос ослабел. Его породистое лицо, нравившееся стольким прекрасным женщинам, было теперь изрезано глубокими морщинами. Будучи унижен, он перестал носить пышные одежды с кружевными рукавами, обшитыми золотой тесьмой, и надевал более простую одежду.

[Gosha]

Д'Артаньян все время обращался с ним очень уважительно, однако из боязни злословия избегал открытого проявления своей все более возраставшей симпатии, ибо его мнение так же, как и общественное, эволюционировало в этом направлении. Каждый день он наносил Фуке визит и справлялся о его нуждах. Когда наступало время допросов, он заходил в камеру заключенного и вместе с несколькими охранниками отводил его в зал, где заседали судебные следователи и секретари. В часы трапез он отправлялся на кухню и, заменяя Вателя, давал указания о том, какие блюда желает нынче узник.

«Г-н д'Артаньян, – сообщал в своем Журнале Оливье Ле-февр, – сказал мне, что в период Поста он подавал Фуке только сельдь, треску и другую свежую рыбу; на Пасху – говядину и баранину, а не цыплят или дичь; что Фуке постился на хлебе и воде каждую субботу и с тех пор, как был арестован, д'Артаньян постоянно видел его либо молящимся Богу, стоя на коленях, либо пишущим, сидя за столом».

[Gosha]

Тем временем процесс начал принимать более благоприятное для заключенного течение. Прокурор Шамийяр и судья-докладчик д'Ормессон спорили по каждому поводу.
– Я не могу допустить, – бурчал д'Ормессон, – чтобы меня подхлестывали каждое утро. Господин де Шамийяр из разряда тех советчиков, каких я не терплю.

По мере ознакомления с документами досье, д'Ормессон становился все более терпимым по отношению к Фуке, понимая, с каким упорством и с какой страстью того стараются погубить. Неправильность проведения процесса с каждым днем становилась для него все более очевидной, равно как и несправедливость большинства выдвигаемых против заключенного обвинений.

[Gosha]

В Бастилии отношения между комендантом де Бемо и его другом д'Артаньяном складывались не лучшим образом. Дело Фуке поссорило их. Попав в стены крепости, младший лейтенант мушкетеров стал относиться к своему сотоварищу с ужасным недоверием и был раздосадован тем, что не получил задания охранять и Фуке и Пеллиссона. Короче говоря, наши два приятеля с холодностью боролись друг против друга, смотрели друг на друга высокомерно и обедали отдельно.

Сложилось даже соперничество по части обедов – соперничество за то, кто пригласит к себе судей-докладчиков!

«В понедельник 7 апреля на Страстной неделе (1664 г.), – рассказывает тот же д'Ормессон, – я с утра работал в Бастилии, и ничего необычного там не происходило. Я пообедал у г-на Бемо, куда д'Артаньян не пожелал явиться и пригласил к себе на обед моих помощников, как бы сердясь, что я общаюсь с г-ном де Бемо».

[Gosha]

Чтобы не вызвать недовольство такой отчаянной головы, как д'Артаньян, д'Ормессон спустя несколько дней пообещал два раза подряд прийти обедать к нему, где, впрочем, добавляет достойный следователь, он «нас очень славно попотчевал».

К счастью, весной 1664 года король уехал из Парижа в Фонтенбло и решил увезти с собой Палату правосудия и обвиняемых. Поскольку не было возможности надежно охранять заключенных в месте, «кое было создано для развлечения и удовольствий», было решено разместить их по соседству, в старой тюрьме Морэ, куда д'Артаньян явился 21 апреля, чтобы осмотреть это внушительное здание, в котором ему предстояло командовать. Защищенная подъемным мостом и толстыми – в несколько метров – стенами, эта башня-крепость полностью обеспечивала надежную охрану узника. Тем не менее дотошный тюремщик приказал кое-что перестроить в интерьере и счел за благо поставить на окнах решетки.

[Gosha]

Вплоть до последнего момента план переезда хранился в полной тайне от бывшего суперинтенданта и его собратьев по обвинению. В Фонтенбло, в Овальном кабинете, где его принял Людовик XIV, д'Артаньян получил указание не позволять своим узникам говорить с кем бы то ни было, даже со своими адвокатами, – настолько еще вызывало страх былое могущество Фуке.

«Мы не должны ничего упускать из виду, – писал Фуко Кольберу 4 июня 1664 года. – Гордыня его сторонников все еще непомерна, все полны угроз, и г-н д'Артаньян сказал мне сегодня, что Вам, сударь, следует остерегаться более, чем когда-либо. Он, кстати, счел необходимым поехать завтра в Морэ, желая лично убедиться, в каком состоянии находится это место, прежде чем перевозить туда заключенных».

[Gosha]

17 июня 1664 два советника Фуке, Озане и Лост, придя в Бастилию для консультации со своим клиентом, были отправлены обратно д'Артаньяном, который просил их через неделю приехать в Морэ.

24 июня 1664 года 250 мушкетеров поскакали в качестве эскорта за пятью тяжелыми каретами, увозившими всех обвиняемых; каждая карета была запряжена шестеркой лошадей. За ними ехали две повозки с багажом и материалами следствия. В полдень сделали остановку в Плесси, где д'Артаньян приказал накрыть обед для своих подопечных в разных комнатах. Вечером все прибыли в пункт назначения.

[Gosha]

25 июня 1664 года, как и было условлено, Озане и Лост явились к воротам тюрьмы, откуда тюремщик, как настоящий цербер, послал их прочь, сообщив, что по приказу короля они смогут увидеться со своим клиентом не ранее вторника 1 июля. Обменявшись с д'Артаньяном любезными колкостями, два судейских чиновника покинули крепость, вернулись в «отвратное жилище», которое нашли себе в городе, и стали ждать, когда можно будет поговорить с Фуке.

Спустя два дня Людовик XIV объявил д'Артаньяну, что отныне он должен запретить адвокатам приходить в тюрьму в другие дни, кроме вторника и пятницы. Еще более жестким ограничением права посещения стало то, что тюремщик получил приказ присутствовать при всех встречах. Королевский приказ был предъявлен адвокатам, когда они появились на подъемном мосту тюрьмы 1 июля. Д'Артаньян настежь распахнул перед ними двери, однако на этот раз они уже сами отказались встретиться со своим клиентом на таких условиях.

[Gosha]

За несколько месяцев до того, еще в Венсенне, наш мушкетер уже объявил им, что у него есть приказ присутствовать при их беседах с клиентом. Озане и Лост ответили тогда, что они не смогут исполнять свои обязанности, если им не будет предоставлена свобода. Они особенно подчеркнули, что «их весьма почтенный возраст несколько затрудняет им слышание», а потому приходится говорить громко и «с усилием, дабы они могли отчетливо слышать то, что им сказано, и свободно обсуждать все вопросы, появление которых они могут предвидеть». Тогда д'Артаньян передал эти аргументы королю, и тот ими удовлетворился.

Узнав, что король вновь отдал тот же приказ, Фуке стал энергично протестовать. «До какой крайности, – воскликнул он, – хотят довести человека и так растоптанного страшными врагами, которым бесконечно доверяют в делах! Как может он серьезно заниматься своей защитой, если во время визита адвокатов он должен быть окружен „подозрительными личностями?“

[Gosha]

Несчастный Фуке понимал, что упорно добивающийся его погибели клан подстерег, обложил его со всех сторон и хочет заставить замолчать. Стена молчания, возведенная д'Артаньяном вокруг его тюрьмы, еще сильнее подчеркивала это ощущение подавленности. Никаких сомнений в том, что тюремщик принимает участие в выполнении плана, составленного его врагами. Не доверяя больше приятному обращению д'Артаньяна, Фуке стал видеть в нем «подозрительную личность», способную передавать обвинению конфиденциальные сведения.

[Gosha]

В течение двух недель адвокаты, разделяющие точку зрения своего клиента, настаивают на своем отказе говорить при свидетелях. В Палате, куда были перенесены дебаты, решение короля вызывает длительные дискуссии. Привыкшие к низкопоклонничеству следователи явно возмущены, но не осмеливаются откровенно восстать против короля. Один из них, несомненно, более смелый, нежели остальные, пытается сделать торжественное внушение Людовику XIV – его сразу же одергивает услужливый канцлер Сегье. Тогда д'Ор-мессон предлагает компромисс: заключенному будет разрешена дополнительная встреча с советниками на следующий день после каждого нового «уведомления».

Вместе с тем д'Артаньян будет присутствовать при всех встречах. 11 июля это предложение было принято 17 голосами. Д'Ормессон понимал, что такое ограничение прав защиты несправедливо, однако можно ли было сопротивляться прихоти юного солнца, лучи которого уже начали ослеплять? Фуке и двум его тугоухим адвокатам пришлось смириться.

[Gosha]

Другой докладчик г-н де Сент-Элен предложил, чтобы д'Артаньян, как человек, не участвующий в судебном разбирательстве, присутствовал при беседах, «однако расположившись в углу комнаты». Расположившись в углу комнаты! И плохо же он знал нашего гасконца! Любопытный по природе, отличающийся беспокойным характером, достойный тюремщик принимал свою задачу близко к сердцу, пожалуй, даже слишком близко. А вдруг Фуке своим отрешенным видом и показной набожностью просто хочет усыпить его бдительность?

Мушкетер не только настаивал на том, чтобы присутствовать при визитах двух адвокатов, он желал все слышать и все понимать, даже рискуя вызвать бурю протестов. Ни одно слово не должно ускользнуть от его внимания! Да, он хочет все видеть своими глазами, прочитывать все, что пишет подсудимый, просматривать бумаги двоих старцев, совать нос во все составляемые документы.
– Господин д'Артаньян! – вскричал возмущенный Фуке. – С вашей стороны было бы куда честнее прямо сказать, что мои враги хотят помешать мне защищаться.

[Gosha]

Д'Артаньян холодно ответил, что выполняет приказ. Вмешались Лост и Озане. За всю свою карьеру они ни разу не видели ничего более отвратительного. В переданной судьям жалобе они горько сетовали на бестактного типа, «который желает все видеть, все слышать и полностью лишает свободы». «Подобные действия, – добавил со своей стороны Фуке, – несовместимы с гуманностью, с разумностью и другими королевскими достоинствами, необходимость которых провозглашает Его Величество».

Д'Артаньян поспешил усмирить бурю и честно сказал заключенному:
– Сударь, я обязуюсь хранить в тайне все, что касается вашего дела, но, если вы заговорите о чем-либо другом, я буду обязан сообщить об этом Его Величеству.

[Gosha]

27 июля 1664 года, встретив д'Ормессона во дворе замка Фонтенбло, д'Артаньян объявил ему, что собирается вести себя во время совещаний самым порядочным образом, добавив при этом, что ни за что не отступит от этого и что «богатства целого королевства не соблазнят его на отступление от своего обещания».

Явно удовлетворившись таким отношением, Фуке с этих пор стал оказывать д'Артаньяну полное доверие и свободно говорил в его присутствии. Начиная с этого времени между охранником и узником возникло взаимное уважение, граничащее с дружбой. Даже сами адвокаты, столь недовольные королевским решением, были вынуждены признать, что г-н д'Артаньян «выполняет его со всей возможной порядочностью».

14 августа 1664 года король, двор и обвиняемые вернулись в Париж. В связи с этим д'Артаньян еще раз продемонстрировал свое великодушие. У него был приказ нигде не останавливаться; как честный служака, он выполнил приказ, однако, проезжая через Шарантон, он приказал замедлить движение кареты Фуке, чтобы дать несчастному возможность поцеловать, не выходя из кареты, жену и детей, которых тот не видел уже три года.

[Gosha]

По возвращении в Париж Палата правосудия разместилась в доме Сегье. Последние допросы заключенного происходили поэтому в Малом Арсенале, в двух шагах от Бастилии, в которую ему пришлось вернуться.

20 ноября 1664 года г-жа де Севинье, не отрекшаяся от дружеского расположения к суперинтенданту, написала г-ну де Помпон-ну: «Проходя мимо Арсенала, пешком, чтобы иметь возможность поразмяться, он „Фуке“ спросил, что за работы там проводятся. Ему ответили, что рабочие строят бассейн фонтана.

Тогда он подошел поближе, высказал свои замечания, а затем, повернувшись с улыбкой к д'Артаньяну, сказал ему:
– Не странно ли вам, что я вмешался? Дело в том, что раньше я неплохо разбирался в подобных вещах. Те, кто любит г-на Фуке, находят подобное спокойствие достойным восхищения».

[Gosha]

27 ноября 1664 года маркиза сообщила, что видела, как узник выходил из Арсенала под охраной отряда мушкетеров:
В четверг 4 декабря допросы были завершены. На следующий день д'Артаньян, желая предупредить возможную бурную реакцию своего подопечного, явился с визитом в его камеру в 8 часов утра. Он нашел его у огня со священной книгой в руке, глубоко спокойного и полного самообладания.

– Сказать по правде, сударь, – признался он Фуке, – вы меня постоянно удивляете. Я думал, что сейчас, когда при ближается вынесение приговора, вы будете заниматься со ставлением последних соображений по этому поводу.
– Моя карта бита, – ответил Фуке. – Мне остается лишь молиться Богу и ждать приговора. Каким бы он ни был, я приму его с тем же спокойствием духа, в котором вы видите меня сейчас. Я готов ко всему.

[Gosha]

13 декабря в 3 часа утра в парижском небе появилась комета. «Благоприятный знак! – воскликнули сторонники опального суперинтенданта. – Еще не все потеряно...»

«Поначалу, – пишет добрая Севинье, – ее заметили только женщины, и над ними посмеялись, однако потом ее видели все. Г-н д'Артаньян бодрствовал всю прошлую ночь и тоже прекрасно ее видел».

Говорят, мушкетер даже пошел среди ночи к своему заключенному, чтобы показать ему высоко над башней Святой Капеллы это замечательное светило, явившееся из другого мира и освещавшее небо спящей столицы своим ярким хвостом.

[Gosha]

Комета принесла Фуке удачу!

20 декабря 1664 года, в первую очередь благодаря ловкому вмешательству д'Ормессона, Палата правосудия вынесла ему менее жестокий приговор, чем можно было ожидать: он был приговорен к изгнанию. Друзья Фуке воспряли духом и от радости чуть не спалили Париж огнем своих факелов. Среди противников воцарилось глубокое уныние, смешанное с несказанной яростью. Король получил известие о приговоре, будучи у мадемуазель де Лавальер.

Сдерживая гнев, он бросил только:
– Если бы его приговорили к смерти, я позволил бы ему умереть.

[Gosha]

В любом случае приговор Палаты нельзя было привести в исполнение. Если до настоящего времени Фуке охраняли со столькими предосторожностями, то это было не столько из боязни, что он убежит, сколько из-за того, что он, по словам аббата Буллио, знал «секреты государства». Не могло быть и речи об изгнании человека, который слишком много знал. Потому, несомненно по наущению Мишеля Летеллье, король заменил предписанное судом изгнание на пожизненное заключение. На памяти следователей еще никогда не было подобного скандала.

[Gosha]

Фуке, уже состарившийся и измотанный, должен был провести остаток своих дней в тюрьме Пиньероля, небольшого французского города на обращенном к Италии склоне Альп. По рекомендации д'Артаньяна охрана бывшего суперинтенданта была поручена одному из его квартирмейстеров г-ну де Сен-Мару. Этот старый вояка, в юности служивший в мятежных войсках принца Конце, был, по мнению мадам де Севинье, «весьма порядочным человеком».

Тем не менее король настоял на том, чтобы д'Артаньян, несмотря на усталость и отвращение к подобного рода поручениям, сопроводил заключенного до пиньерольской темницы.

[Gosha]

В понедельник 22 декабря, как рассказывает д'Ормессон, «г-н д'Артаньян, вернувшись от г-на Летеллье, где он беседовал с ним наедине, обнял меня и сказал мне на ухо, что я человек знаменательный, что он ничего хорошего от всего этого дела не ожидает и что, как только он вернется, то обязательно заедет ко мне. Мне показалось, что он опечален этой поездкой в Пинъероль, которую ему навязали и от которой он не мог отказаться».

[Gosha]

Спустя немного времени, около 10 часов, секретарь суда Фуко в своем мрачном одеянии и в сопровождении многочисленных судебных исполнителей в украшенных султанами шляпах явился к воротам древней крепости Сент-Антуан-ского предместья и объявил д'Артаньяну, что должен сообщить заключенному о королевском приговоре. Фуке в сопровождении Бемо, Сен-Мара, д'Артаньяна и двух мушкетеров был приведен в древнюю тюремную церковь. Секретарь суда стоял за специально установленным столом. Узник, бледный, с усталым лицом, казавшийся уже просто трепещущим старцем, вышел вперед, держа шляпу в руке.

То есть «хороший, храбрый» человек.
– Сударь, – сказал Фуко холодным церемониальным тоном, – вам следует назвать ваше имя, дабы я знал, с кем разговариваю.
– Вы его и так знаете, – возразил узник.
– Речь идет не о том, что мы знаем или не знаем. Мы обязаны следовать порядку и предписаниям правосудия. Прошу вас, сударь, ваше имя.
– Я не назову его здесь, как не назвал и в Палате, – повторил бывший суперинтендант. – Я отказался тогда приносить присягу и, чтобы следовать моим принципам, я сейчас также протестую против приговора, который вы собираетесь мне зачитать.

[Gosha]

Фуко велел секретарям записать этот ответ, затем, покрыв голову, начал зачитывать приговор. Однако Пекке и Лавалле, неотлучно сопровождавшие суперинтенданта, принялись кричать о том, что «у тех, у кого сердце не железное, оно сейчас разорвется» (по словам г-жи де Севинье). Кончилось тем, что они перекричали спокойный и монотонный голос судьи, и красный от смущения Бемо был вынужден лично препроводить их в соседнюю комнату. Уверенные в том, что их хозяина хотят убить, они принялись еще громче голосить и жаловаться.

Тогда д'Артаньян «был настолько человечен, что послал сказать, чтобы они не мучились, поскольку речь идет только об изгнании».

[Gosha]

Дело не стали затягивать. В 11 часов во двор Бастилии была подана карета, в которую сели Фуке, д'Артаньян и два офицера. Карета сразу же двинулась в путь в окружении сотни мушкетеров, под стук копыт и скрип колес проехала через подвесной мост. Пригород был заполнен народом. Со всех сторон неслись крики: «Виват!» Заключенный приветствовал этих людей, всегда столь щедрых на проявления как привязанности, так и ненависти, улыбался им и с наслаждением, смешанным с меланхолией, смаковал мимолетную сладость своей популярности. Какая слабая компенсация за то, что он даже не получил разрешения ни увидеться с семьей, ни взять с собой своих дорогих Пекке и Лавалле!